Тростниковая птичка

Глава 18

Всю дорогу от озера я просидела на переднем сиденье рядом с Саем, старательно пытаясь держать глаза открытыми. Сай посматривал с улыбкой, но ничего не говорил, лишь прибавлял громкость еле мурлыкающей к моему очередному пробуждению музыки. Казалось бы, вчера я заснула первой, сегодня меня разбудили поздним утром уже к готовому завтраку и теплой воде для умывания, но Сай выглядел свежим и отдохнувшим, а я засыпала на ходу. Когда же я в очередной раз клюнула носом, то услышала то ли обещание, то ли угрозу:

– Вернемся домой – я тебя на неделю в спальне запру, чтобы выспалась!

Я только скептически хмыкнула в ответ – неделя в нашей спальне за закрытыми дверями очень слабо ассоциировалась у меня с крепким долгим сном. Если только Сай не запрет спальню снаружи, да и то… не уверена, что смогу долго оставаться там без него.

Поймав себя на этой неожиданной мысли я поджала под себя ноги, уселась на кресле боком, прижавшись щекой к обшивке, и стала разглядывать собственного мужа, очень осторожно пытаясь понять, что же я, собственно, чувствую к нему. Нежность, от которой хочется плакать, желательно – на его коленях, уткнувшись носом ему в ключицу? Духовную близость, когда понимаешь его мысли и желания почти как свои собственные? Защищенность и уверенность? Необходимость его присутствия в моей жизни? Вздохнув, потянулась и убрала за ухо падающую на лицо Сая светлую прядь. Сколько ни оттягивай, сколько ни ходи вокруг да около – все-равно придется назвать это вслух. Любовь. Неужели я люблю собственного мужа? Этого необычного человека, о существовании которого еще месяц назад я даже не догадывалась? Мужчину, ставшего моим из-за череды нелепых случайностей? Но ведь и правда – люблю.

Сай встревоженно повернулся ко мне.

– Соня? Что-то случилось? Ты себя плохо чувствуешь?

– Ты такой красивый, – неожиданно даже для себя выдохнула я.

Резко завизжали тормоза, машину основательно дернуло, меня кинуло вперед, и я стукнулась о дверь. Сай сидел, вцепившись в руль остановившейся машины, и смотрел на меня совершенно круглыми глазами, я же потирала ладонью место ушиба.

– Кажется, ты ударилась головой, – пришел в себя муж и полез за аптечкой.

«И уже давно», – согласился с ним мой внутренний голос.

Дальше мы тронулись только тогда, когда от приложенной к месту ушиба пластины охладителя я начала замерзать. Сай убедился, что меня не тошнит, голова не кружится, шишка не намечается, сам пристегнул меня по всем правилам, быстро поцеловал и вернулся за руль. Я решила, что для безопасности нашей семьи лучше будет «не думать о белом звездолете», и вскоре мысли потекли сами собой, перескакивая с одной на другую, пока не споткнулись о вроде бы невинное слово – «свекровь». Я почувствовала, что начинаю нервничать, и никакие уговоры самой себя ни о том, что эта женщина по всем моим представлениям должна быть хоть немного благодарна мне за то, что Сай, женившись, остался жить, ни о том, что я в своей жизни из-за специфики нашей семьи переобщалась с таким количеством разных женщин, что меня уже трудно будет чем-то шокировать или удивить, не помогали. Сай поглядывал в мою сторону, но задавать вопросы опасался. Даже умиротворяющие сельские пейзажи не смогли поднять мое настроение.

Поселок, судя по его типовой застройке и стандартизированным зданиям, был основан еще первыми колонистами. Я скользнула глазами по табличке на доме и хмыкнула, увидев доказательство своей догадки: на ней значилось: «Земной проспект». Все первые поселки колонистов на планете строились по единой, заранее утвержденной технологии и по традиции так и назывались – Первыми. Главная улица такого поселка обычно носила название Земной, а еще паре давали названия, связанные с Луной и почему-то с Млечным Путем. На централизованный День смены отчетного года, который по земному календарю все время смещался из-за разницы в длине года на Изначальной и новой Землях, по галавизору из года в год крутили тихую семейную комедию. Сюжет ее был основан на том, что после ежегодной встречи однокурсников одного из них по ошибке отправляют порталом на другую планету, в совершенно такой же Первый поселок, и он засыпает в чужом доме на Земной улице, открыв дверь стандартными электронными ключами.

Сай уверенно повернул несколько раз, въехал на задний двор одного из домов-близнецов в бесшумно открывшиеся ворота и выбрался из машины, потягиваясь на ходу. Пока я выпутывалась из ремней – он подошел с моей стороны, придержал мне дверь и, усмехнувшись, протянул мне мою куклу с малиновыми волосами. Вторая рука у мужа была занята пакетами со сладостями. Так он и завел меня в дом, освободившейся рукой придерживая за талию и не давая замедлить шаг. Мы оказались в просторном светлом холле, и я закрутила головой, пытаясь осмотреться, когда Сай неожиданно и как-то очень по-домашнему крикнул: «Ма, мы дома».

– Ну наконец-то, – послышался приятный женский голос за нашими спинами, и мы дружно развернулись. Я нервно попыталась пригладить растрепавшиеся волосы. Светловолосая женщина, удивительно похожая на Сая, перевела взгляд с моего мужа на меня. Лицо ее вдруг побледнело, она отшатнулась, и по холлу разнесся предсмертный вскрик разбившейся тарелки.

Кабинет отца никогда не менялся. Казалось бы, там, где живут люди, при всей внешней неизменности быта и привычек все равно что-то появляется или исчезает, переставляется или перекладывается с места на место, приобретает или теряет дополнительные функции. Но кабинета отца никогда не касались подобные изменения, трудноуловимые для посторонних. Эдвард словно раз и навсегда законсервировал его, как добросовестная хозяйка закрывает в простерилизованную банку урожай овощей. Отец, ссутулившись, сидел перед рабочим столом, на котором вместо привычной стерильной лаконичности письменных приборов были беспорядочно разбросаны снимки, письма и бумаги, и гладил большим пальцем золотистый край предмета, зажатого в кулаке. Я всмотрелся в него пристальней, неожиданно понимая, что он, в отличие от этой комнаты, щедро отмечен течением времени. Отец казался старым, и я ощутил непривычное беспокойство за него.

– Пришел? – спросил он отрывисто, не поднимая головы.

– Пришел. – Я неловко положил перед ним на стол папку с документами. И с трудом, как в детстве, выдавливая из себя слова, произнес фразу, которую считал, что не произнесу никогда и ни при каких обстоятельствах. – Мне нужна твоя помощь.

– Знаю. Уна звонила, – сообщил отец глухо, отталкивая папку от себя. – Значит, ты все решил?

– Решил. Соня улетит. – Оказалось, что сложно только начать говорить, потом слова хлынули лавиной, и я говорил, все повышая голос, пока не понял, что кричу. – Даже если ты будешь против – Керима ей противопоказана. Она улетит, снимет браслет и сможет построить свою жизнь так, словно этих дней на Кериме не было. Тростниковые птички не поют в неволе, отец, и ты это знаешь.

– Она согласна? Знает?

– Нет. Я не хочу, чтобы она думала, что в чем-то виновата, не хочу, чтобы малейшая тень омрачала ей жизнь. Знаешь, отец, я даже рад, что браслет не оставит мне выбора – я не представляю, как бы я жил без нее.

– Ну я же живу… – отозвался отец глухо, протянул руку в мою сторону и разжал кулак.

А я… Я не поверил своим глазам.

– Знаешь, что это? – На ладони отца лежал тонкий женский брачный браслет, удивительно похожий на тот, что я выбрал для Птички. – Это браслет твоей матери, Уны.

– Мамы? – Голос неожиданно подвел меня, сорвавшись на сип. Я слепо нашарил стул и сел, не дожидаясь разрешения.

Эдвард подтолкнул ко мне один из снимков, я взял его в руки и не поверил своим глазам. Молодой Эдвард (Эд, как гласила надпись на обороте снимка) с обаятельной улыбкой и нежностью во взгляде смотрел на юную Уну, которую держал на руках. Я подумал, что отец никогда так не улыбался, а потом понял, что вообще никогда не видел, чтобы Эдвард улыбался – словно однажды надетая маска приросла к лицу намертво.

А глава рода Песчаных Котов устремил свой невидящий взгляд куда-то в окно и принялся говорить глухим, безжизненным голосом:

– Она была как солнечный лучик: такая же шаловливая, теплая, светлая. Говорят, что мы, керимцы, ничего не чувствуем, пока у нас на запястье не защелкнется браслет, но с нею я словно отогревался. Мы дурачились, смеялись, она пела мне какие-то смешные песенки на своем языке и заплетала мне волосы, а еще сворачивалась у меня под мышкой клубочком, когда спала. В день, когда она сказала, что ждет ребенка, я думал, что сойду с ума от счастья – у меня есть семья! Праматерь благословила наш брак, подарив нам настоящее чудо – новую жизнь.

В тот день я пошел в Храм рода и выбрал браслеты, а когда возвращался, счастливый, гордый и любящий весь мир, то встретил Найну, гостившую тут у родни. Наверное, надо было сделать все по-другому, но тогда мне казалось, что весь мир вокруг счастлив вместе со мной. Я срезал бусины Найны своим ножом, ссыпал ей в руки, сказав, что меня выбрала другая, и пожелал Найне счастья – я действительно верил, что она найдет того, с кем будет счастлива.

Отец замолчал, а я все крутил в руках снимок, на котором Уна и Эдвард были вдвоем, улыбались друг другу, и понимал, что привычная картина мира начинает трескаться и рассыпаться.

– Наутро в мой дом пришли жрицы Храма Праматери. Я решил, что они пришли обговорить детали свадьбы, но они принесли вот это. – Эдвард щелчком отправил ко мне по полированной поверхности стола два желтых листа, перевел на меня глаза и горько усмехнулся. – Ты почитай, почитай… Время пока еще есть.

Один из листов, верхний, оказался… доносом. В нем жрицам Храма сообщалось, что Эдвард, сын Эвана, глава рода Песчаных Котов, в нарушение заповедей Великой Праматери привез на Кериму иномирянку и скрывает ее в своем доме, намереваясь сочетаться с ней браком, чтобы не допустить ее служения Храму. Самым поразительным открытием стала подпись – я хорошо запомнил ее за годы жизни в отцовском доме, и хоть почерк у автора этой бумажки с возрастом поменялся, но вот угловатая нервная подпись не изменилась ни капли. Донос был подписан Найной.

Я поднял на отца удивленный взгляд, но он только криво ухмыльнулся:

– Читай дальше…

Вторым листом оказалась официальная бумага из Храма, в которой Эдварду, сыну Эвана, главе рода Песчаных Котов, было запрещено вступать в брак с иномирянкой Уной и предписано доставить оную иномирянку в Храм в течение суток. Видимо, чтобы у отца не возникло соблазнов, ему было приказано отдать парный мужской браслет, в противном случае жрицам предписывалось доставить иномирянку в Храм немедленно, собственными силами. Также Эдварду сообщалось, что информация о запрете на брак передана по всем Храмам Керимы.

– И ты отдал браслет, чтобы выиграть время, – я не спрашивал, скорей утверждал, – и вызвал Расмуса.

– Чужая любимая лучше, чем мертвая любимая, ведь так, сын? – В голосе отца явно слышалась горечь. – Я до сих пор помню, как дрожали ее губы, когда я объявил ей о своем решении, ее помертвевший голос: «За что, Эд? За что?!» Тогда мне казалось, что, если она будет ненавидеть меня – ей будет легче жить дальше и принять Расмуса как мужа. Я много раз думал, правильно ли я поступил, не сказав ей правды и ничего не предприняв. У меня до сих пор нет верного ответа. Надо ли было бежать и прятаться? Стоило ли улететь с планеты? Но на мне была ответственность за наш род, и некому было ее передать: я был молод, самонадеян и не думал о плохом. К подобному развитию событий я был просто не готов – растерялся, поддался эмоциям, да и, кроме того, мне банально не хватило времени. Часто потом я размышлял о воле случая. Что было бы, если бы я решился на свадьбу раньше, если бы пошел из Храма другой дорогой, если бы Найна узнала обо всем уже после свадьбы? И на эти вопросы я не знаю ответа. Расмус и Уна поженились следующим вечером, в маленьком Храме Праматери, связи с которым у Храма в Таншере почти не было, в затерянном поселке, до которого они добирались на перекладных и несколько раз переезжали, пока не осели в Первом. К счастью, то, что твоя мать ждет ребенка, никто не мог даже и подумать. Пронюхай тогда об этом Дочери Храма – у нас не было бы ни единого шанса.

– Значит, Расмус боялся не того, что ты возьмешь свое решение назад, он боялся за маму? – Я уже не знал, что и думать. – Но как же? Если это правда, то почему ты никогда не интересовался, как мы живем?

– Уна стала чужой женой. Это было моим решением. Что бы я по этому поводу ни думал и ни чувствовал, я был не вправе больше вмешиваться в ее жизнь. А вот ты… – Отец махнул рукой, показывая на карточки, рассыпанные по столу, придвинул мне стопку писем: – Ты смотри, смотри… Вряд ли у нас будет возможность поговорить еще раз. Ты ведь не передумаешь?

– Нет. Ты же понимаешь.

– Понимаю, – кивнул отец.

– Прости, – неожиданно искренне попросил я и получил в ответ слабый взмах рукой.

Я молча перебирал снимки и удивлялся – некоторых не было даже в нашем семейном альбоме. Вот Расмус держит меня на руках в Храме Праматери, принеся меня на имянаречение.

– Единственное, о чем я просил его, – это назвать тебя Сайгоном. Мы выбрали это имя вдвоем с Уной, и я боялся, что после всего случившегося она не захочет назвать тебя так, – послышался тихий отцовский голос.

Снимки, снимки, снимки… Вот мы с мамой в парке, катаемся на карусели, а ее светлые волосы спрятаны под платок. Я с мамой, я с Расмусом, вот мы с Терри деремся, вот ведем за руки смешно переставляющего ножки Сибила. Вот я во дворе отцовского дома показываю вслед Найне неприличный жест, а вот я с дядей Эмилем тренируюсь на заднем дворе. На всех этих снимках был я – один или с кем-то, отдыхающий или занимающийся, улыбающийся или хмурый. Я потянулся к письмам, уже зная, что я прочту там. Ровный незнакомый почерк, который подробно рассказывал о каждом месяце моей жизни в тихом поселке со смешным названием Первый, где не селились воины, сменился на летящий и угловатый, рассказывающий о моей жизни в школе.

– Все эти годы, пока ты был маленьким, я не позволял себе ни намека на чувства к тебе или к твоей матери. Любое проявление слабости неминуемо привело бы к тому, что на вас снова обратил бы внимание Храм. Мне все казалось, что, когда ты повзрослеешь, я смогу объяснить, ты поймешь. Но когда я приехал за тобой…

– Погоди, – перебил я его, потому что от воспоминаний о том дне подступила горечь. – Но почему, если все было именно так, говорят о том, что ты не захотел жениться на маме?

– Ты еще не понял? – Отец очень устало потер свой браслет, и я понял, что этот жест я унаследовал от него, а еще вдруг части головоломки сложились.

– Найна?

Отец лишь невесело усмехнулся в ответ.

– Я плохо помню, что происходило после отъезда Уны, я не помню, что я делал, как жил. Не помню того, как решил жениться, возможно, это решение приняли за меня. Даже нашу свадьбу с Найной помню лишь урывками, например, как она бьет меня по лицу и кричит, чтобы я больше никогда не смел называть ее в постели именем иномирянской ведьмы, которая совсем заморочила мне голову. А когда я немного пришел в себя и смог воспринимать окружающую действительность… слух уже оброс подробностями, и бороться с ним было бессмысленно. Впрочем, у Праматери извращенное чувство справедливости – в итоге эта глупая выдумка обернулась против самой Найны. Ее саму стали считать женой проклятого, и жрицы и врачи отказались помочь нам с детьми. Видит Праматерь, я не желал и не желаю Найне зла, я предан ей и забочусь о ее нуждах, я чувствую к ней мучительную привязанность, вызванную браслетом, но я так и не смог забыть твоей матери, Сайгон. Найна всегда это чувствовала и ревновала ужасно, а когда ей сказали, что у нас не будет детей… У нас случилась ужасная ссора – Найна кричала, обвиняла меня в собственном бесплодии, в том, что я загубил ей жизнь. Это был единственный раз, когда я сорвался и проговорился о том, что у меня есть ты. Для Найны это был жестокий удар – узнать, что ее соперница не только счастлива, но и имеет то, чего у нее никогда не будет. А потом Дочери Храма нашли вас. Твоя мать после двойняшек уже не могла иметь детей и была для них бесполезна, а вот ты… Тогда я чудом успел опередить храмовниц и забрать тебя в свой дом. Храмовницы были в бешенстве, но и я уже не был прежним. Мы торговались, как два харепа на Ак-Тепе за стакан тыквенных семечек – мне разрешили признать тебя и оставить в своем доме, но потребовали запретить тебе покидать Кериму. Мне казалось – я победил, но ты ненавидел меня, и эта ненависть была осязаема. Знаешь, сколько раз я, взрослый, сильный мужчина, которого боятся и уважают, воин и глава сильного рода, стоял у дверей твоей спальни и не решался зайти? А потом ты впустил в свой мирок Эмиля, и я умирал от ревности и боли. Мы тогда долго говорили с ним, и Эмиль уговорил меня оставить все, как есть – ненависть помогает достигать цели, а пока ты ненавидел меня – Найна не стала бы тебе вредить.

– Так, значит, воинская школа?.. – начал я.

– Да, это была моя идея, – кивнул отец, – там жрицы Храма не могли тебя достать, а мне с каждым годом все тяжелее было защищать тебя. Мне удалось уговорить Расмуса отправить туда Терри, вы были так дружны в детстве, и я не прогадал.

– Значит, и десятка… – начал закипать я.

– Остынь, – попросил отец, – я сделал все, что было в моих силах, чтобы ты захотел учиться. Дальше ты добился всего сам, и я горжусь тобой.

Мы замолчали, говорить было трудно, слишком много всего недосказанного, недовыясненного накопилось между нами. Оказывается, я совсем не знал человека, который был моим отцом.

– Прости за свадьбу, – неожиданно попросил он шепотом. – Ты так смотрел на нее… Я боялся, что жрицы сломают и твою судьбу, надеялся, что ты будешь счастлив. Кто же знал, что… Краст! Ты – единственное и самое ценное, что у меня осталось от Уны. И вот теперь я теряю тебя, так и не успев толком узнать.

Меня охватило странное опустошение, как будто разом кончились все силы. Я встал, кивнул отцу и, не прощаясь, отправился к двери.

– Ты поможешь? – спросил я, обернувшись у порога.

– Я приду попрощаться, – ответил отец церемониальной фразой, которая сейчас значила и поддержку, и обещание помочь, и то, что он принял мой выбор.

Пока я спускался по лестнице, перед глазами стоял снимок – молодой Эд держит на руках юную Уну, и они улыбаются.

В Таншере лил дождь. Я сидела, обхватив коленки, на подоконнике лестничного окна, том самом, превращенном в помесь дивана с комодом (Тара называла эту конструкцию греденцией). Пристроившись спиной к оконному откосу, куталась в теплую новенькую шаль, подарок Сая, смотрела в окно и хандрила. Пейзаж за окном из-за дождя стал серым, таким же, как мое настроение. Мне стало казаться, что после визита к свекрови в наших отношениях что-то сломалось. Нет, Сай по-прежнему был нежен и внимателен, но… Он словно стал чужим: напряженным, озабоченным, после возвращения домой заперся в своем кабинете, куда очень скоро подтянулись хмурые Терри и Мист, а сегодня с утра вообще уехал, оставив на кровати коротенькую записку о том, что поздно вернется, поверх шикарной шали иссиня-черного цвета, словно переливающейся изнутри крохотными красными и синими искрами. И вот теперь я сидела на подоконнике-греденции и смотрела в окно, отчаянно надеясь увидеть, как машина Сая пробирается к дому. Но машины все не было и не было, и я снова и снова возвращалась мыслями к этому крайне неудачному визиту.

Услышав звон разбитой тарелки, я заставила себя улыбнуться и выдавить:

– На счастье… Примета такая.

Уна механически раздвинула губы в ответной улыбке, но быстро взяла себя в руки, сослалась на внезапное головокружение и повела светский разговор ни о чем и обо всем одновременно. Только все мы прекрасно понимали, что со здоровьем у матери Сая все в порядке.

А дальше начали прибывать остальные члены семьи со своими домочадцами, и закрутилась привычная кутерьма: бегающие дети, родственники, чьи имена ты забываешь через десять минут после знакомства из-за объема информации, от которой у тебя пухнет голова, сервировка стола, помощь по хозяйству. Все было так привычно, знакомо, до слез напоминало праздники в нашем поместье, все так искренне улыбались и подбадривали меня, что я уже почти убедила себя, что я мнительная дурочка и мне все показалось. К несчастью, меня попросили принести салфетки из буфетной, и, пробегая мимо полуоткрытой двери одной из комнат, я неожиданно услышала обрывок разговора, от которого чуть не сбилась с шага.

– Что же ты наделал, Сайгон, сынок… Что же ты наделал… – Голос у Уны был усталым и грустным.

От обиды защипало глаза, и я прибавила шагу – в конце концов, я Девочка Лисси, а Девочки Лисси не плачут на людях, если только это не похороны или свадьба. Я сумела сохранить лицо и ровную спину до входа в буфетную, а когда скользнула внутрь и привалилась спиной к закрывшейся двери, то истерически расхохоталась. Я, одна из Девочек Лисси, у которой в верхнем ящике письменного стола лежит пачка предложений руки, сердца и прочих глупостей, авторы которых до сих пор не теряют надежды, оказалась нежеланной невесткой. Это был новый, неожиданный и крайне болезненный опыт. К несчастью, долго пробыть в одиночестве мне не дали – в буфетную заглянула одна из сестер-близняшек Сая, решившая, что я не смогу найти салфетки «на этом огромном складе барахла». Наверное, именно эта забота и стала последней каплей – я, как говорили мои тетки, «включила хорошую девочку», то есть улыбалась, кивала и помалкивала весь обед.

Впрочем, если отбросить мои переживания в сторону – праздник удался. Дети, просидевшие чинно целых пятнадцать минут, принялись пихать друг друга под столом, кидаться едой и были выдворены в соседнюю комнату, после чего взрослые перевели дух и перешли к общению по интересам. Сидящая рядом со мной Ани, та из близнецов, что была пониже и пополней, с огромным увлечением рассказывала про своего двухнедельного сына, родившегося после трех дочерей, и про особенности работы пищеварительной системы новорожденных. Я, приученная семейными обедами, кивала, угукала и не вслушивалась. Сай очень тихо переговаривался о чем-то с Терри, сидящим рядом с ним. Уна казалась довольной и безмятежной, но я то и дело ловила на себе ее странный взгляд, который она тут же прятала, когда понимала, что я его заметила. От этого я нервничала, а праздник, задуманный как тихий семейный обед, терял половину своего очарования. Впрочем, мы с Уной так преуспели в попытках скрыть напряженность, возникшую между нами, что остальные члены семьи так ничего и не заметили. Сая в семье любили, и часть этой любви его сестры, братья, многочисленные племянники и племянницы перенесли на меня, щедро выдав кредит тепла и доверия. Расмус сказал короткую, но очень прочувствованную речь о дне, которого они боялись и который благодаря мне стал настоящим, нежданным праздником, и о том, что я сделала очень правильный выбор. В его голосе было столько любви к Саю и гордости за него, что у меня защипало в глазах. И только мать Сая держалась отстраненно, хоть и старалась сохранить лицо.

А после обеда не слишком упирающегося Сая, и Терри, который, наоборот, картинно противился, дети увели играть во двор. Самый младший из братьев, Сибил, казавшийся почти близнецом Терри (если бы не ухоженная бородка, длинные волосы, собранные в хвост, и брачный браслет), носил на руках не желавшую спать в колыбельке годовалую дочку. Наряженная в смешное детское платье с оборками из кружев малышка сосала кулачок и разглядывала мир, и пары строгих взглядов Сибила хватило, чтобы хохочущая детская стайка отступила от него и оставила в покое. Мы вышли на веранду за ними следом. Лина, вторая из сестер-близняшек Сая, мягко, но настойчиво потянула меня к плетеному диванчику, Сибил встал рядом, покачивая радостно вскрикивающую дочку на руках. Так мы и смотрели на радостно кричащий, визжащий и хохочущий комок из детей. Терри и Сай затеяли какую-то игру «команда на команду» и принимали в ней живейшее участие.

– Сай, пока дома жил, всегда с нами возился, – неожиданно подал голос Сибил.

– А я не помню, – отозвалась Лина.

– Ну еще бы. Когда Сая забрали, вы обе ходили больше на четвереньках, чем на своих двоих. Они с Терри вас на закорках таскали, а мне не давали. Отец тогда еще смеялся, что и мое время шею подставлять придет, натаскаюсь еще. Когда его увезли, вы к маме еще долго приставали: «Са, Са!» – и она вам про него рассказывала.

– А это помню, – просияла Лина. – Она нам перед сном рассказывала, что у нас есть старший братик, он хороший и он нас любит. Мы с Ани обожали эти истории. Я Сая всегда себе представляла перед сном – какой он красивый. Мы же первый раз его увидели, когда нам лет по восемь было – мама с папой нас в воинскую школу взяли, когда Терри поступать поехал. И вот вместо чудесного высокого красавца – брата из моей мечты – по лестнице скатился невысокий, худющий, как жердь, прыщавый страшок. Ух, как я там рыдала!

– Это и я, знаешь ли, прекрасно помню. Только вот сдается мне, кое-кто рыдал не из-за внешности Сая, а потому что ему куклу с фарфоровым личиком не купили.

– И вовсе нет! – Лина в этот момент больше напоминала не молодую мать семейства, а обиженную девочку.

Мы немного помолчали, не знаю, как родные Сая, а я мучительно пыталась придумать тему для разговора.

– Соня, а можно посмотреть на твой браслет? – неожиданно попросила Лина.

Действительно, и у нее с сестрой, и у жены Сибила, и даже у Уны большие, массивные браслеты, уступающие мужским разве что в ширине, сразу бросались в глаза при знакомстве. Мой же – изящный, ажурный, легкий, обнимающий руку чуть выше локтя, был большую часть времени скрыт под одеждой, и я постоянно забывала о его существовании, вспоминая только тогда, когда одежда цеплялась за него. Я принялась осторожно поднимать рукав.

– Сай сказал, что так браслеты носили жены воинов прежде, – пояснила я, чувствуя себя почему-то немного виноватой.

– Это так на него похоже, – фыркнула Лина. – Он на истории и традициях просто повернутый. Хочешь порадовать – купи какой-нибудь талмуд в книжной лавке, и чем больше в нем пыли – тем более счастливым будет Сай.

– Отец, покупая нам с Терри новые штаны или обувь взамен продранной, всегда шутил, что мы с нашими вечными драками и порчей вещей все равно обходимся ему дешевле в содержании, чем рассудительный Сай, – отозвался Сибил. – Он же книги глотал быстрей, чем мы с отцом успевали вернуться с Ак-Тепе. А когда его забрали, отец еще долго не ходил в ту часть, где книжные ряды.

– А куда его отсюда забрали? И почему? – повернулась я к Сибилу.

– Эдвард, его отец, Сая к себе домой забрал, – с видимой неохотой ответил тот после долгой паузы. – Только ты лучше про это у Сая спроси, пусть сам расскажет.

Дальше разговор не клеился, словно воспоминание об Эдварде что-то сломало или испортило. Я увидела, как Сай, встав на одно колено, деловито завязывает шнурки маленькому племяннику, смотрела на склоненную голову мужа, на непокорные светлые пряди, падающие ему на лицо, и мысли мои принимали очень странное направление.

– Сай хочет детей, – вырвалось у меня, – минимум троих.

Повисшая тишина заставила наконец оторваться от разглядывания собственного мужа. Сибил и Лина смотрели на меня с напряженной надеждой. Спас меня Сай, неожиданно налетевший, как вихрь, подхвативший меня на руки и закруживший по веранде так, что я невольно рассмеялась.

– Сааай, – позвал Сибил, когда меня наконец-то перестали крутить, но еще не опустили на пол, – ты такой довольный. Вас можно поздравить?

– С чем? – удивился Сай, потом, видимо, что-то понял, потому что весело ответил: – Еще рано о чем-либо говорить. Мы вообще не думали об этом.

В голосе Сая была беззаботность, и только закаменевшие плечи под моими ладонями выдавали его напряжение.

А вечером был праздничный пирог, и три десятка свечек, и шутливая потасовка Сая с братьями, когда те вознамерились драть его за уши. Некоторые традиции не изменяются с течением лет. Вся семья за столом, покрытым крахмальной скатертью, вазочки с джемом, блюдо со сладостями из «Дядюшки Гарифа», тонкостенный фарфоровый сервиз, шутливые дружеские подначки и перепалки, перемазанные шоколадом мордочки детей. Картинка – хоть сейчас публикуй в детской энциклопедии в разделе «Семья». И мне бы радоваться, но острый взгляд Уны я ощущала почти физически.

Мы сбежали из-за стола самые первые. На пороге Голубой спальни на втором этаже, выделенной нам, громоздились свертки и коробки. Сай открыл дверь, подхватил меня на руки и перенес в комнату, просто перешагнув через это нагромождение.

– Что это? – спросила я, уже догадываясь.

– Подарки, – буркнул Сай, стягивая с себя через голову рубашку, приготовленную Уной к нашему приезду.

– И ты их даже не откроешь?

Сай пожал плечами:

– Ну… дома посмотрю. Потом.

– Сай, так нельзя, – начала сердиться я, – они – твоя семья, они старались, выбирали. А мой подарок ты тоже не захочешь посмотреть?

Муж потянулся ко мне и стал преувеличенно осторожно меня раздевать.

– Сааай! – возмутилась я. – Подарок!

– Что? – невинно хлопнул глазами этот… песчаный кот. – Разве он не передо мной? Видишь, как я осторожно снимаю обертку?

Я вывернулась из его рук, отступила на шаг и протянула ему брелок, который уже некоторое время грела в ладони.

Пальцы Сая зависли над ажурной птичкой, словно он не решался дотронуться до нее, и лицо у него снова стало таким, что я не выдержала и кинулась к нему на шею.

Дом за стенами нашей комнаты жил своей жизнью – перекликались звонкие голоса детей за окном, звякала посуда на кухне, что-то рассказывал своим рокочущим басом мой свекор этажом ниже, кто-то спускался по лестнице. Уж не знаю, в тонких ли стенах была причина или в том, каким был Сай в этот раз, только близость наша была удивительно сладкой, тягучей, неспешной, как мед, которого как раз на Кериме и нет. Тишину комнаты нарушало только шумное, сбившееся дыхание – звуки казались чем-то грубым, ненужным, и поэтому я раз за разом утыкалась в подушку, прикусывала костяшки пальцев или губы Сая, если он закрывал мне рот поцелуем. Сай как никогда походил на тотем своего рода, живущий у него на руке – перетекающие под моими пальцами мышцы и обманчивая плавность движений, несытый взгляд, который тут же прячется под ресницами, кажущаяся беззащитность и бережная нежность, которую может позволить себе только очень сильный, уверенный в себе хищник. При всем своем небогатом опыте я понимала, что эта близость не похожа на все прежние, что она отличается, и почему-то от этого я все сильнее прижималась к своему песчаному коту, словно боялась, что он выскользнет из моих рук. Выспаться снова не удалось – всю ночь Сай не позволял мне ни отодвинуться, ни убрать голову с его плеча, и каждый раз, выныривая из уютной дремоты, я натыкалась на его задумчивый взгляд.

Я моргнула, возвращаясь в реальность. За окном нашего дома в Таншере все также лил дождь, размывая очертания предметов и окрашивая в серую гамму и мир, и того, кто заставил меня встрепенуться. Кто-то в сером воинском плаще с капюшоном, постояв на подъездной дорожке, тронулся к нашей двери. Потом человек под дождем остановился, будто в раздумьях, повернул обратно, снова остановился через несколько шагов, развернулся обратно и решительно зашагал к крыльцу. Я кубарем скатилась вниз по лестнице, рванула входную дверь, не дожидаясь звонка. На пороге стояла промокшая зареванная Хло.