Увидимся в другой жизни

Добро пожаловать в вечность

Тора хочет начать все сначала.

Она жалеет, что покрасила волосы в синий и надела слишком броский оранжевый сарафан, кричащий «из-кожи-вон-лезу-ради-внимания». А больше всего Тора жалеет, что вообще пришла на эту грохочущую тусовку для иностранных студентов-первокурсников. Музыка достигает новой высоты, и ей никак не расслышать парня, стоящего напротив.

– Что? – кричит она.

Он склоняется к ее уху:

– Говорю, мне правда кажется, что мы встречались раньше!

Тора вяло улыбается ему и допивает красное вино. Поясняюще махнув пустым бокалом, она сбегает от парня сквозь озаряемый стробоскопами темный зал к пожарному выходу и давит на ручку двери с неожиданным отчаянием: выпусти, выпусти меня! Дверь поддается, и Тору тотчас обдает холодным ветром.

– Кто это вообще придумал? – спрашивает она у мощеной площади, у реставрированного фасада дома в Старом городе Кёльна. – Кто устраивает вечеринки-знакомства так, что невозможно расслышать собеседника?

Город не отвечает. Но Тора и так знает, что дело не в шуме, проблема в ней самой. Она приехала на главный вокзал три дня назад и с тех пор чувствует непроницаемую, прозрачную, как стекло, стену между собой и всеми остальными. Она пришла на вечеринку в надежде, что музыка и напитки позволят пробить этот невидимый барьер. Но теперь ей кажется, что весь вечер она что-то тщетно кричала собственному отражению. «Что ты изучаешь? Физику? Да ладно! Ты откуда?» Вопросы, повторяясь, отдавались эхом, и каждый только усиливал ее одиночество.

Тора идет неизвестно куда. Легкий встречный ветер треплет волосы, освежает разгоряченное лицо. Справа от Торы площадь, которая стекает по узким улицам к безмятежному, шелково струящемуся Рейну. Слева от нее, позади заросшего травой дворика, вырастает полуразрушенная башня с часами, устремленная в небо. Стрелки часов замерли на без семи минут двенадцать.

Тора не верит в судьбу. Но все же думает, что некоторые пути лучше других. В эту первую неделю в университете перед ней открывается столько сценариев будущего, что кружится голова. Именно здесь должна начаться настоящая жизнь, а она уже свернула куда-то не туда. Ну почему она несчастна на этой вечеринке, в этом городе, на этой планете? Что заставило ее прийти сюда, где краем глаза ей видится призрак?

Тора останавливается у ворот внутреннего двора. Не обращая внимания на навесной замок с цепью, она перепрыгивает через ограждение, приземляется в траву и шагает, пока не исчезает ее тень. Десять шагов, и она оказывается в новом, спокойном мире, увенчанном звездами. Тора вдыхает как пловец, вынырнувший на поверхность после долгого погружения. Ей хочется лечь в траву, но она видит, что ее опередили: какой-то парень улегся, разбросав руки и ноги в стороны и запрокинув голову, – он словно пытался вобрать в себя вселенную.

Кто-то другой обрадовался бы встрече с родственной душой. Но не Тора – она обижена на незнакомца, ведь это было ее место и он его отнял. Она стоит в нерешительности на границе двух возможных миров. Темно, кругом ни души, нужно оставаться на безопасном расстоянии. Незнакомец пьян, вероятно без сознания, нужно проверить, как он. Тора вдыхает и принимает решение в пользу второго мира.

– Hallo! Э-э-э… Ist alles okay?[1] – интересуется она.

Парень вскакивает. Тора разглядывает его: широко раскрытые глаза, вьющиеся черные волосы – привлекательный настолько, что Тора настораживается: а вдруг он сам об этом знает? Невысокий, даже если не считать, что Тора ростом метр восемьдесят.

– Английский? – с надеждой спрашивает он.

– Да, конечно! – смеется она. – Как ты уже заметил, мой немецкий – в сущности, английский с немецким акцентом.

Он оглядывается на траву, где только что лежал, словно должен все объяснить.

– Я просто… – Он осекается. – Меня зовут Сантьяго Лопес. Санти.

Испанский акцент под стать имени. Тора не сразу замечает протянутую ей руку. Она пожимает ее и объясняет:

– Думала, ты в отключке. Хотела проверить.

– Шутишь? Там у них пиво по пять евро, у меня столько денег нет, чтобы так напиться. – Он будто смеется над ней. – А у тебя-то есть имя?

– Конечно. Вот как надо знакомиться. – Она продолжает нелепо трясти его руку. – Тора Лишкова.

Санти осторожно высвобождает руку и замечает:

– Акцент у тебя как будто британский, но имя совсем не английское.

Плюсы шумных вечеринок – подобные разговоры там невозможны. А тут – на тебе, объясняй свое существование… Тора вздыхает, надеясь уложиться в пару слов:

– Мой отец – чех, мама из Исландии, но я выросла в Соединенном Королевстве. – Тора пожимает плечами. – Профессора… Сам понимаешь, как оно бывает.

Он неловко проводит рукой по волосам.

– Ну, мой отец – водитель автобуса, а мама работает в магазине, так что я не знаю, как оно бывает.

– Ох, прости. В смысле, прости не за то, что они…

Каждое слово делает только хуже. Какое право он имеет так с ней поступать? Она нервно смеется:

– Черт. Знаешь, с этого момента буду представляться как Джейн Смит.

– Прости, я только попытался завязать разговор. – Санти поднимает ладони в насмешливом извинении.

– Я не хотела разговоров. – Она обхватывает себя руками и смотрит вверх на звезды. – Я просто хотела побыть одна.

– Разумеется. Прости, что вторгся в границы твоего личного города.

Он отвешивает издевательский поклон и уходит.

Торе становится стыдно.

– Подожди.

Санти оборачивается.

– Прости, – начинает она. – Весь вечер я… весь вечер у меня не получалось ни с кем поговорить. Я думала, это из-за шума и что дело в остальных, но, оказывается, дело во мне. И сейчас…

Он пристально смотрит на нее – с раздражением и удивлением:

– И что сейчас?

– Придумала! – Тора щелкает пальцами. – Ложись обратно, как лежал. Словно меня никогда здесь не было.

Она полагает, что Санти уйдет. Но он пожимает плечами, ложится в траву. Кажется, Тора кое-что о нем поняла.

– Хорошо. Жди здесь.

Тора возвращается тем же путем, как пришла. В темноте у ограждения она считает до трех, раздумывая, не уйти ли совсем. А потом, думая: «Боже, что я делаю», она снова подходит к Санти, сбитому с толку, протягивает ему руку и помогает подняться.

– Привет! – говорит она бодро. – Я Тора Лишкова. Рада с тобой познакомиться – в самый что ни на есть первый раз.

Спустя мгновение его лицо озаряется улыбкой.

– Сантьяго Лопес Ромеро. – Он энергично трясет ее руку. – Можно Санти.

– Прекрасно! – произносит Тора и отпускает его руку. – Итак, если ты не был в отключке, то что ты делал?

– Смотрел на звезды, – говорит он, словно это самое обыкновенное занятие.

Сердце Торы чуть не выпрыгивает из груди. Она вглядывается в небо сквозь дымку городских огней:

– Отсюда не много увидишь.

– Может, там будет лучше видно? – Санти указывает на верхушку башни с часами.

– Предлагаешь туда залезть? – моргает Тора.

Санти пожимает плечами:

– Можем и залететь, если у тебя с собой ракетный ранец.

Тора смотрит на башню: в кирпичной кладке зияют провалы. Затея отзывается внутри: наконец то, что нужно. Она знает наверняка: ее душевные терзания сразу проходят, как только она оказывается там, где не стоит быть, там, где не захочет оказаться ни один здравомыслящий человек. Жалко, что не она это предложила. И сейчас Санти подумает, что она пытается его впечатлить.

– Я не полезу с тобой на полуразрушенную башню. Я тебя даже не знаю.

Санти уже шагает по траве.

– А насколько хорошо можно в принципе знать человека?

– Ну уж получше, чем мы с тобой знаем друг друга, – говорит она, догоняя его.

– Правда? – сомневается он. – А я думаю, мы всегда будем загадкой для остальных.

Торе занятно, как он провернул этот трюк, превратив шутку в серьезное обсуждение. По большому счету ей все равно. Впервые за весь вечер предстоит что-то занимательное.

– Почему ты так думаешь? – спрашивает она.

– Сужу по родителям. Они женаты тридцать лет, и отец до сих пор узнает о матери такое, что его потрясает.

– Да ла-а-адно! – тянет Тора. – А мама то же самое говорит про папу?

Санти, похоже, сбит с толку и смотрит на нее настороженно.

– А что?

– А то, что это классика. Мужчины так говорят, когда не хотят серьезно относиться к женщинам. «Ах, она такая загадка!» А на самом деле она последние тридцать лет только и делала, что говорила ему, чего хочет, а он просто не слушал ее.

– Может, твои родители такие, – хитро улыбается Санти.

– О нет. Мои родители знают друг друга как облупленные. – На улице холодно, Тора плотнее затягивает шарф. – Могут даже фразы не договаривать. Опускают целые диалоги, потому что знают, чем закончится тот или другой разговор.

Санти перепрыгивает через ограждение и протягивает руку Торе.

– Но это не означает, что они знают друг о друге все. Конечно, они знают про свои взаимоотношения, но только, как бы это сказать, с одной стороны.

Тора не обращает внимания на руку и лезет через забор сама.

– В смысле?

– В смысле, что они знают друг друга только как муж и жена. Они могут говорить и поступать с друзьями и даже с тобой так, как не позволили бы в отношениях друг с другом. – Он пожимает плечами. – Нельзя узнать кого-то полностью. Для этого нужно стать для другого человека всем, что невозможно.

Они стоят у подножия башни, изрисованной граффити: слои слов, выведенные маркерами и краской, нечитаемый палимпсест на десятке языков. Тора смотрит вверх. Башня выше, чем казалось. Санти глядит на Тору, словно ожидая, что она отступится. И это заставляет ее шагнуть сквозь неровный провал в стене.

Из одного мира в другой. Тора полагает, что Санти отстал, но ошибается, она слышит его дыхание – единственный звук, который существует сейчас во всей вселенной. Они смотрят вверх в темноту и видят точки света. Сквозь дыру на вершине, сквозь черепичные провалы мерцают звезды.

Тора ступает на полуразрушенную лестницу, которая завивается по внутренней стене. Она оглядывается на Санти:

– Так что, идем?

– Почему бы и нет? – ухмыляется он.

Дойдя до первой дыры в лестнице, Тора взвешивает фразу Санти. Почему бы не рискнуть жизнью из любопытства? Для нее это риторический вопрос. Она перепрыгивает провал, всем телом дрожа от возбуждения. По мере подъема дыры становятся больше, Торе приходится искать опоры для рук и ног в стене. Скоро она целиком сосредоточена на подъеме. Вечеринка, ужасное первое впечатление, произведенное на Санти, страх выбрать неправильную дорогу – все отступает на задний план. Сейчас перед ней лишь одна дорога – ввысь, на верхушку башни, навстречу сокрытым звездам. Она не думает о том, что может упасть, даже когда дыры в стене обнажают ночное небо, укутанное клочьями облаков. Ветер свистит вокруг, швыряя волосы на глаза. Когда ей удается снова нащупать ступеньки, она оглядывается и наблюдает, как Санти догоняет ее. Да, смотреть куда страшнее, чем лезть самой. Воздух полнится музыкой: Тора не понимает, откуда доносится эта мелодия, пока не замечает движение губ Санти.

– Ты что, поёшь там? – недоуменно спрашивает она.

Он перепрыгивает провал, отряхивает руки.

– Ну да.

Санти проходит мимо нее к последнему повороту лестницы. И тут Тору озаряет – Санти просто-напросто не боится. Ни упасть, ни ошибиться с выбором. На секунду она жгуче ему завидует.

Она лезет следом за ним через дыру в деревянном настиле. На три стороны открывается панорама города, с четвертой – внутренности часов со ржавыми шестеренками. Тора согрелась во время подъема, поэтому снимает шарф и вешает его на ржавый гвоздь. Садится на край и запрокидывает голову. Отсюда городские огни не заслоняют звезды, раскинутые по небу, и они похожи на брызги крови, разлетевшиеся после убийства неизвестного бога.

– Разве не странно, что реальность иногда выглядит такой нереальной? – спрашивает Тора. – Так не должно быть. То есть с чем мы ее сравниваем?

– С чем-то более реальным, что нам не удается вспомнить, – отвечает Санти, усаживаясь рядом. Он следит за ее взглядом. – Когда я был маленьким, я думал, что звезды – это дыры в стене между нами и раем.

– А я думала, что они прилеплены ко внутренней стороне неба, – смеется Тора. – Как, знаешь, бывают на потолке детской комнаты в темноте.

– У меня тоже такие были, – улыбается Санти. – Ты их с собой привезла?

Тора настороженно смотрит на него, – может, он хочет ее подловить? И все же отвечает:

– Нет. Но купила новые в «Одиссее». – Она указывает через реку, где светится стеклянный фасад музея приключений. – Там классно! В сувенирном магазине можно купить значки Европейского космического агентства. Сходи обязательно. – Тора смеется. – Если, конечно, тебя не смущает, что все остальные посетители там лет на десять нас младше.

– Мы вроде как должны были перерасти увлечение космосом, – говорит Санти тихо. – Все маленькие дети любят звезды и хотят стать астронавтами. Изучать Вселенную, открыть то, чего никто никогда не видел. Но потом мы взрослеем и уже не смотрим наверх. Мы больше не отрываем взглядов от земли и становимся прагматичными.

– Это не про меня.

Тора сама не верит, что раскрывает свой самый большой секрет, распахивает сердце парню, которого видит впервые в жизни. Она прикидывает варианты его реакций: смех, поддельный интерес, доброжелательный совет отпустить то, что никогда не произойдет.

– И не про меня. – Он поднимает глаза к звездам. – Я хочу туда полететь. Всегда хотел.

Впервые с тех пор, как приехала в Кёльн, Тора широко улыбается:

– Зачем?

Он смотрит на нее, как будто ответ сам собой разумеется.

– Хочу увидеть Бога.

Тора смеется, – конечно, он шутит. Санти смотрит спокойно, он не обижен, но и не смеется вместе с ней.

– Думаешь, Бог живет в космосе? – хмурится она.

Он натянуто улыбается.

Тора не отступается:

– Знаешь, все эти разговоры, что рай наверху, – это, скорее всего, метафора.

– В космосе нет понятия верха, – отвечает он серьезно.

– Значит, там ты не был бы коротышкой? Да, удобно, – ляпает она, не подумав.

Кажется, это его задело. Тора хочет отмотать время назад, исправить ошибку, но в этой вселенной оно идет только в одном направлении, увлекая ее за собой.

– А я хочу в космос, – говорит она, – потому что там никто не услышит глупостей, которые возникают у меня в голове.

Санти не улыбается в ответ.

– А если серьезно?

Она вздыхает:

– Я хочу быть как можно дальше от всего этого. – Она жестом указывает на башню, город, саму планету.

– Почему? Что не так со всем этим?

Санти встает, покачиваясь, и Тора тянется поддержать его, но он справляется сам.

– Да нет, ничего такого, – пожимает плечами она. – Я просто всегда хотела куда-то в другое место.

– Я понимаю, о чем ты. – Санти смотрит на город. – И все же здесь просто невероятно.

Впервые с тех пор, как они поднялись на башню, Тора смотрит вниз. Санти прав, ночной город чудесен: планета, испещренная светящимися бороздами. Прямо под ними блестит мощеная площадь, а фонтан в центре похож на облачко серебристой дымки. Слева два шпиля собора устремлены в небо – готические ракеты. От соборной площади к реке спускаются разноцветные здания. Тора выдыхает холодный воздух и вдыхает сам город, весь в рубцах от сброшенных на него когда-то бомб, воссозданный из руин, строящийся и перестраивающийся. Она смотрит на мост Гогенцоллернов, перекинутый через Рейн, огни моста отражаются от воды, как будто его двойник утонул и лежит на дне.

Тора указывает на мост:

– Ты знаешь, на нем столько висячих замко́в, что живого места не осталось.

– Да, я там был. Впечатляет.

– Так глупо! – Тора фыркает. – И что, ты думаешь, говорят пары на этом месте? «Давай увековечим нашу уникальную любовь, повторив то же самое, что сделали тысячи пар до нас»?

– Не только пар, – поправляет Санти. – Я читал, что на них написано. Есть замки с именами родителей, детей, друзей.

– Еще хуже! Давайте опошлим все человеческие отношения!

– Тебе не кажется, что это красиво? – Он испытующе смотрит на нее. – Вселенский жест?

– Две тонны. Вот сколько дополнительной нагрузки они оказывают на мост, все эти вселенские жесты. – Она качает головой. – Того и гляди мост рухнет в реку.

– Но подумай про символизм, – восхищенно говорит Санти. – Чудо инженерного искусства, рухнувшее под весом человеческой любви.

Явно дразнит ее.

– Уверена, что люди, которые символично погибнут при символичном обрушении моста, оценят это по достоинству.

На этих словах Санти разражается высоким радостным смехом, за который другие парни обсмеяли бы его самого. Но Санти все равно.

Тора слишком засиделась на одном месте – здесь наверху можно много еще чего посмотреть. Она поднимается, чтобы изучить ржавый механизм часов, аккуратно обходит отверстие в полу.

Санти тоже встает:

– Тебе посветить?

– Нет, все нормально.

Она достает зажигалку и щелкает ею.

– Ты куришь? – удивленно спрашивает Санти.

– Боже, нет. А вот мама, помню, не выпускала сигарету из рук все мое детство. Такое не проходит бесследно.

Санти подходит к ней ближе, Тора подсвечивает механизм часов.

– Думаешь, сможем починить?

Тора всем своим весом давит на одну из шестерней и пытается провернуть ее.

– Не выходит, – говорит она через пару секунд. – Боюсь, время остановилось.

Санти пытается провернуть шестерню в другую сторону, но тотчас отказывается от этой мысли и отходит назад:

– Похоже, ты права. Добро пожаловать в вечность.

В мерцающем свете Тора видит его улыбку. Звучит пафосно, но Тора вынуждена признать, что именно так она и чувствует: мгновение, отнятое у времени, мгновение без начала и конца.

– Надо увековечить этот момент, как думаешь? – предлагает Санти.

– Ты о чем? – моргает Тора.

Он лезет в карман пиджака и достает какой-то предмет из темного дерева. Тора понимает, что это нож, лишь когда Санти раскрывает скошенное стальное лезвие.

Она таращит на него глаза:

– Ты что, хочешь провести какую-то кровавую церемонию?

– Нет! Какие же вы, чехо-исландо-британцы, впечатлительные!

– Поздравляю, ты запомнил всех моих предков. Обычно мне приходится повторять по сто раз. – Тора запрокидывает голову назад и хохочет.

Он смотрит на нее:

– Просто я внимательный.

Тора берет у Санти нож и, повернув его лезвием к свету, рассматривает:

– Ого! Да им можно заколоть человека до смерти!

– Почему ты вообще об этом подумала? – Санти качает головой. – Это моего дедушки.

– Зачем тебе нож, если ты не собираешься никого закалывать? – Тора смотрит на Санти с подозрением.

– Зачем тебе зажигалка, если ты не куришь?

– Никогда не знаешь, когда понадобится что-нибудь поджечь, – пожимает плечами Тора.

– Никогда не знаешь, когда понадобится что-нибудь нацарапать на стене.

Санти забирает у нее нож и идет к одной из колонн между арками. Он начинает что-то высекать на камне, Тора, заглянув ему через плечо, читает: «Сантьяго Лопес Ромеро».

– Не знаю, как правильно пишется твое имя.

Он протягивает ей нож и наблюдает, как Тора царапает камень.

– Жаль тебя огорчать, но это не буква.

Тора сметает кирпичную пыль со значка Þ, с которого начинается ее имя.

– Буква. Называется «торн» и все еще используется в исландском языке. В английском алфавите тоже был такой значок.

– То есть, по-твоему, я и правда не смог бы написать правильно.

Их имена теперь высечены на стене – без амперсанда, без сердечек, без каких-либо других значков, и только общее пространство объединяет их. «Так и есть», – думает Тора.

– Хорошо, что я ушла с вечеринки, – говорит она ему.

– Конечно, – отвечает он. – Считаю, это судьба.

– Прости? – моргает Тора.

– Судьба. Что мы встретимся, залезем на башню.

– Ты серьезно? – смеется Тора. – То есть ты детерминист, который полагает, что свободная воля – иллюзия, что вселенная – это шар, который катится с горы, и прочее, прочее?

– Я говорю не о детерминизме, а о судьбе, – качает головой Санти.

– А в чем разница?

Он снова садится на край настила.

– Детерминизм означает, что все бессмысленно и мы ничего не можем поменять. Судьба означает, что есть некий план, который Бог реализует через нас.

– Так, – произносит Тора медленно. – Значит, единственная причина, по которой мы взобрались на эту башню, – потому что этого хотел Бог?

– Это не так работает. – Санти возмутительно безмятежен. – Он не заставил нас сделать это напрямую. Он создал нас такими людьми, которые захотят взобраться на полуразрушенную башню, чтобы полюбоваться звездами.

Тора откидывает волосы назад.

– А с чего все начинается? Почему я стала такой, какая есть? – Тора хмурится – та же мысль крутилась в ее голове, когда она ушла из клуба. – Может, дело в генетике? Бог знает, что у меня странные родители. Но тут должна прослеживаться и связь с моим детством и с тем опытом, который был в моей жизни. – Кажется, этот спор ее пьянит, хотя она и выпила всего один бокал вина час назад. – Подумай сам. А что, если бы твои родители переехали в Кёльн до твоего рождения? Если бы ты здесь вырос? А если бы мои родители остались в Голландии, где они и встретились? А что, если, например, случилось бы что-нибудь ужасное, когда мы были детьми? Мы бы сейчас стали совсем другими людьми.

– Не согласен, – качает головой Санти. – Мы те, кто мы есть. Мы останемся такими же, несмотря на любые события, которые произойдут с нами.

– Хорошо. Давай проведем мысленный эксперимент. Этим вечером принимал ли ты решения, которые привели к тому, что ты лег в траву и стал разглядывать звезды?

Пауза.

– Кажется, да, – говорит он. – Но я принял эти решения из-за того, кто я.

– И ты совсем не думал поступить иначе? – Тора оживилась, развернулась к Санти, совершенно забыв о городе и звездах. – Я вот думала. Я чуть было не спустилась к реке. Я чуть было не вернулась в клуб, ей-богу! И если бы я приняла одно из этих решений, то у нас сейчас не было бы этого разговора.

– Так ты считаешь, что этот разговор в корне нас поменяет? – ухмыляется он.

– Не передергивай! – Она злится на Санти из-за его уверенности, а себя чувствует клубком противоречивых идей. – Может, не конкретно этот разговор. Но если мы еще увидимся, если станем частью жизни друг друга…

– Ты хочешь стать частью моей жизни? – Он ухмыляется шире. – Тора, я тебя даже не знаю.

Она бьет его по плечу:

– Друзья всегда оказывают влияние друг на друга. – Тора закатывает рукав и обнажает тату, которое сделала два дня назад в Бельгийском квартале; кожа на запястье все еще красная вокруг скопления тусклых звезд. – Вот, пожалуйста. Моя подруга Лили сказала, что мы должны набить татуировки, чтобы отметить начало учебы в университете. И если бы я не встретила Лили десять лет назад, то сейчас я была бы иной в физическом плане.

– Что тут? – Санти берет ее руку и поворачивает к свету.

– Созвездие Лисичка. Моя фамилия означает «лиса». – Тора ковыряет корку по краям тату. – Наверное, прозвучит глупо, но я хотела, чтобы она напоминала мне, кто я. Что мое место среди звезд.

Санти бросает листок с башни и наблюдает, как тот падает вниз по непредсказуемой траектории.

– А зачем тебе для этого тату?

Непохоже, что он хочет ее обидеть. Но Тора именно так это и воспринимает – как обиду, словно ему удалось разглядеть ее непоследовательность сквозь все напускное.

Звонят соборные колокола. Два часа ночи. Тора чувствует приступ сомнения, единственное доказательство того, что Санти ошибается, – она могла решить подняться сюда, а сейчас может решить спуститься.

– Мне нужно идти, – объявляет она.

– Я знал, что ты это скажешь, – ухмыляется Санти.

– Ладно, – закатывает глаза она. – Чтобы доказать, что ты и Бог ошибаетесь, я останусь.

– Хорошо. Не скучай! Я ухожу, – говорит Санти и исчезает в отверстии в полу.

Тора собирается остаться, чтобы одной смотреть на звезды. Но очень скоро ей становится тоскливо. Она начинает спускаться по ступенькам и неосторожно смотрит вниз. Башня тонет в темноте, пронизанная осколками света, совсем как в инфантильной фантазии Санти о том, как выглядит рай. За исключением того, что внизу твердая земля. Если Тора упадет, то расшибется насмерть и вряд ли где-нибудь после того окажется. Ладони вспотели. Тора ставит ногу в выемку в кирпичной кладке и нащупывает точку опоры для второй ноги, но тут ее ладони соскальзывают. Она резко вытягивает руку и хватается за выступающий кирпич, прижимаясь к стене.

Тора висит, вглядываясь в брешь в кирпичах. Она знает, что должна увидеть – звездное небо над городом. Но на самом деле она видит бесконечное количество своих отражений. И все эти Торы смотрят на нее испуганными глазами.

Она чуть было не срывается от этого зрелища. Тора зажмуривается, раскачивается и прыгает на ступени. Теперь она в безопасности.

– Тора? – Санти лезет обратно наверх. – Ты в порядке? Что случилось?

– Ничего. Я просто… мне показалось, я видела… – Она замолкает.

Она точно знает, что видела. Ее кошмары становятся явью: несметные версии ее личности, возникшие от каждого принятого решения, и только одна версия никогда больше не появится.

– Что?

Тора видит беспокойство в глазах Санти.

– Бога, – говорит она, дразнясь.

– Наверное, мы высоко забрались, – с улыбкой качает головой Санти.

На земле руки и ноги у Торы трясутся.

– Поверить не могу, что мы это сделали!

– А я могу, – улыбается Санти.

– Как мы уже выяснили, ты способен поверить во что угодно.

Стоп, что-то не так. Тора касается шеи:

– Черт! Я забыла шарф на башне.

– Сейчас схожу за ним. – Санти направляется обратно к провалу в стене.

– Не надо, не переживай. Он дешевый, ничего особенного.

Отец Торы связал этот шарф и подарил дочери на удачу, чтобы у нее все сложилось на новом месте. Тора вспоминает, как они расстались: перебросились сердитыми словами, когда отец в очередной раз раскритиковал ее выбор. Она расправляет плечи. Не нужен ей этот шарф. Лучше представить, что это флаг, который она водрузила над городом, заявляя тем самым свои права на него.

– Точно?

– Да.

– Ладно. – Санти оглядывается. – Пойдешь обратно в Линденталь?

Тора думает, как лучше ответить. Она не хочет заканчивать разговор. Но путь до дома не близкий, и много чего может пойти не так: она может снова ненароком обидеть Санти или он, не исключено, надеется на прощальный поцелуй. Лучше улизнуть сейчас, пока все более или менее нормально.

– Нет, моя подруга Лили осталась в клубе, – придумывает Тора на ходу. – Нужно вернуться и проверить, что она в порядке.

– Ладно. – Пауза. – Дашь свой номер?

– Да.

Тора звонит ему, на экране его телефона высвечивается ее номер. Санти делает шаг назад, словно не знает, как закончить встречу:

– Ну… спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – отвечает она.

Они расходятся в разные стороны. Тора не оглядывается.

Она хочет позвонить, но сдерживает себя. Тора переживает – вдруг Санти решит, что ей хочется романтики, но она почти уверена, что он ей в этом смысле не интересен. Ей нравится Джулс – девушка из общежития, – и Тора начинает думать, что это взаимно. Совсем не нужно, чтобы такой чувствительный и непредсказуемый парень, как Санти, не так ее понял. Она смотрит на мерцающие огни на потолке своей комнаты и думает о притяжении магнитов, о взаимной орбите двойных звезд. Боже, как ей хочется, чтобы в этом мире существовал способ сказать парню, что она хочет быть его лучшим другом. В любой форме – стать парнем его возраста, пожилой женщиной, «мозгом в колбе» – чем угодно, лишь бы он понял ее суть.

Несколько недель спустя она все еще думает об этом, проходя мимо доски объявлений в общежитии, и вдруг замечает лицо Санти, обрамленное цветами.

Она останавливается как вкопанная. Три слова на стене, совсем как граффити. «ПОКОЙСЯ С МИРОМ». Фотография и слова – два несовместимых языка, слитые в одно предложение.

Рядом останавливается Джулс:

– Ты слышала? Кошмар! Его нашли возле башни с часами, в Старом городе. Говорят, спрыгнул вниз.

– Он не прыгал.

Картинка в голове Торы невыносима: ее шарф развевается на верхушке башни. Санти лезет, устремив глаза к звездам. Он уверен в себе и в уготованном Богом пути в этом мире, так что мысль о падении даже не приходит ему в голову.

Она хотела выиграть спор. Но не хотела такого исхода, мрачного доказательства своей победы – она повлияла на его жизнь самым худшим и необратимым образом. Она вспоминает, как ее руки срывались, как она чуть не упала. Почему ей кажется, что произошел обмен? Что Санти упал вместо нее, умер вместо нее? Тору трясет от злости из-за того, кем она была несколько недель назад. «Лучше улизнуть сейчас, пока все более или менее нормально». Ну какой идиот будет так рассуждать? Кто выберет несуществующий идеал вместо вполне реального хаоса и трудностей?

– Ты его знала? – спрашивает Джулс.

Тора хочет ответить его словами: «Нельзя узнать кого-то полностью».

– Да, – все же произносит она.

Он умер, но ей кажется, что он все еще рядом после того единственного вечера, проведенного на верхушке башни. Санти, который хотел добраться до звезд, чтобы увидеть лицо Бога.

Джулс обнимает Тору, кладет голову ей на плечо. Джулс всего семнадцать, она на год младше своих однокурсников, но есть в ней что-то такое, отчего Торе становится тепло и спокойно. Расслабившись в объятиях подруги, Тора четко видит будущее, словно призрак Санти нашептывает его. Она пойдет в бар вместе с Джулс и постарается найти утешение в алкоголе. Они будут разговаривать, потом поцелуются. Потом пойдут к Джулс, которая живет через три комнаты от нее. Все будет как она хотела, но она еще долго не сможет радоваться, оцепенев от горя.

На следующее утро она уходит от Джулс, не разбудив ее. Она идет к мемориалу Санти, возле которого возложены цветы и открытки. Она читает послания, ища кого-то, кто понимал бы Санти. «Скучаю по тебе, старик». «Ты был хорошим парнем». «Благослови тебя Господь!» От сообщений не исходит никакой теплоты, с таким же успехом их мог сочинить компьютер. Тору потрясает страшное одиночество, скрытое за этим фактом, – умереть в первые несколько недель учебы в университете, когда остальные знают о тебе только то, что ты улыбался им в библиотеке или покупал выпивку в баре. Но она-то знает его лучше.

Тора оставит Санти значок Европейского космического агентства, купленный в «Одиссее». В тот вечер, когда они встретились, она была без значка – боялась, что подумают люди. Тора кладет его на стол, развернув лицом к Санти. Теперь она уверена, что никогда не доберется до звезд. Если бы она находилась на правильном пути, Санти сейчас был бы здесь, с ней.

– Надеюсь, ты нашел, что искал, – говорит она.

Спустя два дня Тора покупает баллончик краски и идет в Старый город в три часа ночи. Поверх выцветших слов, покрывающих основание башни, она пишет для Санти: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ВЕЧНОСТЬ».

Открой глаза

Санти опаздывает.

Это в его духе, можно сказать, отличительная особенность, неизменная, как вьющиеся волосы. Конечно, лучше не демонстрировать ее в первый день нового учебного года. Опоздание не красило бы его, будь он студентом, и совсем непростительно для учителя с двадцатипятилетним стажем. Санти проносится мимо фонтана в центре мощеной площади, избегая скоплений людей. Минуя полуразрушенную башню с часами, он смотрит вверх, чтобы узнать время, забыв, что стрелки всегда показывают одиннадцать часов восемь минут.

Утром Санти проснулся с раскинутыми на постели руками и ногами, словно упал с какой-то непостижимой высоты. Этот сон он уже видел прежде. На сей раз Санти тридцать минут мерил шагами квартиру, отмечая доказательства своего существования (коими были кошка Фелисетт, которая мяукала, выпрашивая завтрак; скатерть, которую связала крючком мама Санти; портрет Элоизы, с опасением глядящей на приближающийся дождь), пока наконец не пришел в себя. Сейчас он оставляет позади оживленный рынок и заходит в тихий двор международной школы, пытаясь собраться с мыслями. Неосознанно Санти лезет в карман пиджака и касается гладкого дерева – это рукоять дедова ножа.

В классе на него направлены взгляды тридцати явившихся на урок семилеток. Лица разные, остальное неизменно повторяется. Унылое дежавю, данное Санти в силу профессии, – он проживает один и тот же год снова и снова, окруженный детьми, которым важна только эта версия происходящего.

– Здравствуйте, – говорит он. – Я мистер Лопес, ваш учитель естествознания. В этом кабинете вы узнаете о мире и о том, как он работает. О вещах, которые нам известны, и о тех, в которых мы все еще пытаемся разобраться. – Санти окидывает взглядом всех учеников. – Я очень надеюсь, что в этом году вы обязательно научитесь обращать внимание на все, что вас окружает. Не принимайте ничего на веру. В этом заключается суть науки.

Санти много лет шлифовал эту речь, опускал слово здесь, менял фразу там, но он сомневается, что дети его сейчас слушают. Они оценивают учителя по другим меркам: его акцент, жесты, одежду. Бессознательно, как это делают животные, решают – станет он частью их стаи или нет.

– Думаю, мы начнем со знакомства, – продолжает Санти. – Поднимите руки, и когда я вас вызову, скажите свое имя и кем хотите стать. Я запишу все на доске, и так мы с вами познакомимся.

Несколько рук взлетает, но большинство учеников сидят, как и сидели прежде.

– Если не поднимете руку сейчас, я вызову вас позже. Но потом на доске останется меньше места, поэтому вы окажетесь чуть меньше остальных. Поднимите руки, если не хотите быть маленькими.

Количество рук слегка увеличивается. Санти улыбается и вызывает мальчика, который сидит справа:

– Ты был первый. Как тебя зовут?

– Бен, – отвечает тот.

– И кем ты хочешь стать, когда вырастешь, Бен?

– Футболистом.

Предсказуемое начало.

– Отлично. Какая у тебя любимая команда? – Не давая ответить, Санти продолжает: – «Реал Мадрид», как и у меня! Здорово!

Другие дети хихикают. Санти поворачивается к доске и рисует мультяшного мальчика, подающего мяч головой. Когда он отходит в сторону, в классе раздаются смешки. Ну, это, конечно, не шедевр. Он всегда хотел посвятить больше времени рисованию, чтобы его умения впечатляли сильнее. Но и этих закорючек пока достаточно, чтобы удерживать внимание детей.

– Кто следующий? – Санти смотрит на море рук.

Его взгляд привлекает девочка с золотисто-каштановыми волосами, рослая для своего возраста, с ярко-голубыми взрослыми глазами.

– Ты, – обращается он к ней. – Как тебя зовут?

Она опускает руку:

– Тора Лишкова.

– Лиш-ко-ва, – повторяет он за ней, ставя ударение на первый слог. – Как правильно пишется твоя фамилия?

Она произносит по буквам.

– Переводится как «лиса», – добавляет девочка с какой-то мрачной гордостью.

– Правда? Моя переводится «волк».

Она широко, бесхитростно улыбается ему в ответ, отчего мальчик, сидящий рядом с ней, хихикает. У Санти сжимается сердце. Мир еще не успел подмять под себя эту девочку, и ее искренняя радость сродни мишени на спине. Оставайся такой, какая ты есть, Тора Лишкова, молится он про себя, хотя и знает, что это бессмысленно. Санти уверен, что через год она будет больше волноваться о том, что люди подумают о ней, чем о том, что приносит ей радость.

– А кем ты хочешь стать? – спрашивает он.

– Астронавтом, – тотчас отвечает она.

Санти выдавливает из себя улыбку. Он ничего не имеет против тех, кто хочет стать футболистами, ветеринарами или гонщиками. «Не отступайтесь, – говорит он им, – следуйте за своей мечтой». Хотя, по статистике, эти дети будут работать в кол-центрах. Но с теми, кто хочет стать астронавтами, все иначе.

На Санти давит полжизни сожалений.

– Это сложный, но достойный выбор, – произносит он.

Санти рисует ее синим цветом: маленькую непреклонную фигурку в шлеме космонавта, водружающую флаг на миниатюрную планету. Когда он оборачивается, видит, что девочка покраснела и не смотрит ему в глаза.

Санти продолжает опрашивать класс, пока доска не заполняется рэперами, декораторами тортов, докторами. Тора парит где-то с краю, словно вот-вот ступит в другой, бесконечный мир.

– А теперь, – говорит Санти, раздавая линованную бумагу, – я хочу, чтобы вы написали рассказ о себе в будущем и проиллюстрировали его. Представьте, что вы сейчас уже те, кем хотите стать. Приступайте.

Санти садится, у него минут пятнадцать относительного спокойствия.

Боковым зрением он замечает чью-то поднятую руку.

– Да?

– А как насчет вас, мистер Лопес? – спрашивает Тора весело. – Кем вы хотели стать?

Санти не может признаться, что сам – живой пример человека, который хотел стать астронавтом, но у него не вышло. Он врет без колебаний.

– Конечно, учителем естествознания, – отвечает он. – И вот я здесь.

Раздаются смешки. Ни один из учеников, которых он нарисовал на доске, не хочет стать учителем.

Рука девочки снова поднимается. Он вздыхает:

– Да, Тора?

– Вам нужно нарисовать себя.

Другие голоса тоже присоединяются:

– Да, да.

– Давайте, сэр.

Свободное место на доске только с краю, рядом с Торой. Санти рисует себя: меньше, чем остальные фигуры, кудри сумасшедшего ученого с плешью, как у монаха, принявшего постриг. Первое правило работы с детьми – самому указать на свои слабые стороны, прежде чем это сделают дети. Под изображением он пишет: «Мистер Лопес», в классе раздаются радостные смешки.

Санти кланяется и садится. Ему даже не нужно смотреть в сторону Торы, он и так знает, что ее рука поднята.

– Последний вопрос, и дальше я хочу, чтобы ты приступила к письменной работе.

– Вам нужен шлем космонавта, – говорит она, – иначе вы не сможете дышать.

Санти снова смотрит на доску. Он считал, что у каждого изображения собственная вселенная. А сейчас Тора тянет его в свою вселенную, на орбиту крошечной планеты, которую она исследует.

– Ты совершенно права. – Он быстро рисует кружок у головы своего персонажа. – А теперь все работаем молча.

Санти садится, его странным образом трогает доброта Торы. Он вспоминает об этом в конце дня, когда через пустую игровую площадку проходит на мощеную площадь. Ему кажется, что строения Старого города давят на него вместе с мрачными тучами в небе.

Санти хочет, чтобы его жизнь имела смысл. Вера обычно помогает, когда мир преподносит только статику и шум. Но именно ради подобных моментов, совершенно четких, как если бы чей-то голос говорил прямо в ухо, он и живет. У него не вышло, но вдруг Тора сумеет. И он, вероятно, может стать для нее первым шагом на пути к звездам.

Он понимает, что это ужасная идея. Одна из причин, почему он не завел детей, – чтобы не проецировать на них свои нереализованные стремления. (Другая причина состоит в том, что Элоиза развелась с ним и вернулась во Францию.) Но сейчас, шагая к вывеске с золотым кентавром и усаживаясь за барной стойкой, он убеждает себя, что ситуация иная. Тора уже рассказала ему о своей мечте, и теперь он должен дать девочке понять, что осуществить ее возможно.

Барменша Бригитта ставит перед ним тонкий бокал местного светлого пива. Санти салютует ей бокалом и пьет, рассматривая отражение вывески «Кентавр» в зеркале за барной стойкой. Вокруг льются разговоры на полдесятке языков: отчетливый кёльнский диалект, литературный немецкий, английский, русский и испанский. Эти языки Санти понимает, он даже наверняка сможет повторить услышанное. Знакомые жалобы на плотное движение на Ринге, на новую партию студентов, заполонившую бары Старого города. Он помнит, как сам был таким студентом и вваливался в «Кентавр», даже не подозревая, как раздражает завсегдатаев бара. Кажется невероятным, что теперь завсегдатай – он сам.

Санти обычно встречается здесь с другом Джейми и пропускает несколько бокалов, но сейчас Джейми уехал к семье в Испанию. Санти приканчивает бокал пива и уходит. По привычке он смотрит вверх, но звезды скрыты городскими огнями. Санти идет по вечерним торговым улочкам вокруг Ноймаркта, напевая знакомый мотивчик без слов. Он уже должен чувствовать себя здесь как дома – в этом городе со столькими именами. Köln зовут его местные на немецком, Cologne – учителя международной школы на английском, Colonia – так звучит название города на испанском. Только в испанском языке сохранилось прежнее значение слова – «колония», каковой и был когда-то город, основанный и названный иностранцами. Санти переступает невидимую линию древней римской стены – он тут еще один иностранец, и не завоеватель, а простой прохожий.

Звонит телефон. Это его сестра Аурелия.

– Лита, – произносит он, пересекая широкую, засаженную деревьями кольцевую – Ринг и шагая в Бельгийский квартал.

– Тебе удобно говорить? – спрашивает она искаженным расстоянием голосом.

Пара тысяч километров между ними с тем же успехом могут быть световыми годами.

– Да. Иду домой с работы.

Прохожий бросает взгляд на Санти и плюет в канаву. Это из-за того, что Санти говорит на испанском, или по другой причине, а может, и вовсе причины нет? Мозг Санти начинает кружить в изнуряющем мысленном танце чужака.

– Как новые детки? – спрашивает Аурелия.

– Обычные. – Он себя поправляет. Тора – необычная. – Хотя нет, одна ученица хочет стать астронавтом.

– И что ты ей скажешь? – Сестра Санти сочувственно вздыхает.

– Чтобы шла за своей мечтой.

Аурелия молчит, затем интересуется:

– Хорошо ли это?

Санти не знает, что ответить. «Я бы хотел, чтобы мне такое сказали в свое время». Вместо этого он говорит:

– Она из богатой семьи, учится в международной школе. У нее больше шансов, чем когда-то было у меня.

Прежде чем Аурелия успевает возразить, Санти меняет тему:

– Как там племянница?

Голос Аурелии звучит раздраженно:

– Бог знает. Звонит раз в полтора месяца сообщить, что еще жива.

Санти улыбается, сворачивая на свою улицу:

– Скажи ей, пусть навестит меня как-нибудь.

– Жил бы поближе, не пришлось бы тебя навещать. Мама спрашивает, подался ли ты на ту работу в Альмуньекаре.

Кто бы сомневался, что Аурелия не упустит возможности вернуться к любимой теме.

– Думаю об этом, – вздыхает Санти.

– Значит, нет. – (Он молчит, давая ей возможность продолжить.) – Санти, ты постоянно говоришь, что тебе там не нравится.

– Знаю, – отвечает он.

На самом деле он не рассказал семье и половины. Не рассказал, что спустя почти тридцать лет жизни здесь временами все еще накатывает такая тоска по дому, что дышать нечем. Что дни среди неприветливых, торопливых незнакомцев чужды ему и от этого он все время на грани. Он перекладывает телефон в левую руку и возится с ключами.

– Я просто… Я еще не готов уехать.

Санти кривит душой. На самом деле он не может признаться, что возвращение домой кажется ему неправильным.

– Догадываюсь, в чем дело, – вздыхает Аурелия. – Ты просто не хочешь жить на этой планете.

Он смеется, поднимаясь по лестнице:

– Ты знаешь меня как облупленного.

– Мне пора бежать. Подумай о той работе, хорошо?

Санти обещает, что подумает, жмет отбой, открывает дверь в квартиру и включает свет. Поливает искривленный куст-переросток – неудачный опыт Элоизы вырастить дерево бонсай – и тяжело садится на диван. Он изнурен, но так, что даже не может расслабиться. Фелисетт крадется по полу, исчезает на кухне и вдруг возникает у плеча Санти. Он чешет ей подбородок, наливает себе бокал пива и берется за проверку школьных эссе. Работу Торы Санти убирает вниз стопки, оставляя ее на десерт.

Наконец отодвигает проверенную пачку и берет эссе Торы. Она нарисовала крошечную планету, которую он изобразил на доске, но добавила свои элементы: фиолетовые озера, диковинные деревья, инопланетян с глазами на пальцах ног. Воображение у нее настолько безграничное, что он едва улавливает суть. Санти смотрит на фигуру, торчащую сбоку планеты.

– Доктор Лишкова, надо думать, – шепчет он.

Если смотреть ее глазами, то Тора неуклюжая и долговязая, из-под гермошлема выбиваются палочки, изображающие волосы. В руке она торжественно держит бутылочку с каким-то красным веществом. Санти заглядывает в текст и выясняет, что это «образец». Тора хорошо пишет для своего возраста, разве что использует длинные слова, не вполне понимая их значение.

Он начинает писать комментарий, как вдруг замечает себя. Крошечную фигуру с противоположной стороны планеты, чуть больше кляксы. Он бы и не узнал себя, если бы не подпись буквами, которые вдвое больше миниатюрного изображения.

– Надеюсь, это не намек на мой рост, – шепчет Санти, отхлебывая пива.

«Хорошая работа, – пишет он. – Спасибо, что пригласила меня на свою планету».

Он кладет эссе Торы в стопку и откидывается назад, чувствуя радость, смешанную с меланхолией. Он завидует Торе: не маленьким невзгодам жизни в ее возрасте, а иллюзии бесконечного потенциала. Он снова перечисляет факторы, которые когда-то остановили его: отсутствие денег, провал на экзамене по физике, совет семьи выбрать вариант понадежнее. Санти задается вопросом – что из этого всего было просто отговоркой? Возможно, он сам себе помешал: провалил экзамен, чтобы избежать провала в дальнейшем. Или, возможно, у Бога имелись на него другие планы.

Он засыпает на диване, думая о чудесах: о том человеке, который как-то парил на высоте пятнадцати сантиметров над землей. С широко раскинутыми руками и ничего не выражающим лицом, незнакомец оставался в воздухе совершенно неподвижным.

На родительском собрании Санти впервые встречает мать Торы, специалиста по сравнительной мифологии, и ее отца, философа с телом боксера.

– Мистер и миссис Лишковы. – Он протягивает руку.

– Доктор Лишка, вообще-то, – поправляет мужчина. Рукопожатие слишком крепкое. – У моей дочери женская форма фамилии.

– Доктор Расмусдоттир, – представляется мать Торы.

– А жена и вовсе отказалась от моей фамилии, – говорит отец Торы и смеется слишком громко.

У матери девочки не чувствуется акцента. Санти подозревает, что она выпускница дорогой международной школы, вроде той, где преподает он сам. Отец Торы, судя по всему, любитель алкоголя. На эту мысль наводит дрожащая рука и чрезмерно оживленная манера доктора Лишки, хрупкая, как оболочка бомбы.

– У вас очень смышленая девочка, – говорит Санти.

– Да, мы знаем, – произносит отец и опять смеется.

– Проблема в том, что она не старается, – замечает мать.

– Почему же? Тора старается, когда ей интересно, – отвечает Санти.

Он не знает, почему защищает свою ученицу, ведь он должен находиться по другую сторону баррикад. В этой ситуации все как-то странно. Санти ощущает себя ребенком, заброшенным в тело мужчины средних лет, который вроде как должен понимать, что делает.

– Понятно, – говорит доктор Лишка. – Вы ведь учитель естествознания?

– Так и есть.

– Да. Мы полагаем, что у Торы больше способностей к гуманитарным наукам – к языку, истории и прочему.

– Да, пишет она хорошо, – соглашается Санти. – Но этот навык можно развивать в самых разных контекстах. Естественные науки позволят Торе заниматься тем, что ей действительно интересно, а также откроют другие возможности.

Родители переглядываются. Доктор Расмусдоттир смотрит на Санти:

– Вы про ее нелепую одержимость космосом?

Санти вздрагивает – он не верит своим ушам. Презрительный тон, закатывание глаз: комично, когда семилетка пародирует родителей, которые ее не понимают. Когда Тора описывала их, Санти полагал, что она преувеличивает.

– Ничего нелепого. – Санти не положено напрямую возражать родителям. Он поправляется: – Я имею в виду, что интерес – важный мотиватор. Я бы посоветовал его поощрять. Ну или хотя бы не слишком препятствовать.

Санти их не переубедил, хотя они кивают и благодарят его перед уходом. Он напоминает себе: если бы Бог давал легкие испытания, в них не было бы смысла.

На следующий день в утренний перерыв Санти возвращается в класс с кофе и видит Тору, которая рисует, сидя за своей партой. Он наблюдает, как она останавливается и соединяет несколько бледных точек на внутренней стороне запястья.

– Тора, сейчас перемена.

Девочка не отрывается от своего занятия. Санти пробует снова:

– Ты должна быть на воздухе.

– Я хочу остаться здесь.

По правилам он должен отправить ее во двор: он не может прятать ребенка от естественного порядка вещей. Львы охотятся на газелей и безжалостно убивают их. Но Санти, вспоминая недавнюю злость на родителей Торы, бунтует. Он садится рядом с ученицей, и она вздрагивает от удивления. Наклоняет голову и начинает яростно раскрашивать картинку.

– Что ты рисуешь? – спрашивает Санти.

Она смотрит на него голубыми глазами, как стыдливая тропическая рыбка:

– Царство Аида.

– Ух ты!

Санти глядит на ее рисунок: много черного, обломки взорванных зданий и вроде бы кролик с головой ребенка.

– Ты любишь греческие мифы?

– Мама и папа подарили мне книгу с мифами. – Ее лицо ничего не выражает.

Первое очко родителям и классическому образованию.

– Да, это хорошие истории, – говорит Санти. – Интересно узнать, как люди объясняли мир до того, как появилась наука.

Второе очко Санти и звездам.

– Да, – соглашается Тора. – В Древней Греции считалось, что люди продолжают жить после смерти.

– А ты в это не веришь? – хмурится Санти.

Она смотрит на него с совершеннейшим презрением.

– Вы же учитель естествознания, – подчеркивает она и возвращается к адскому пейзажу.

Санти откидывается назад и тщательно подбирает слова:

– Наука не много может сказать нам о том, что происходит после смерти.

– А вот и неправда. – Ученица смотрит на учителя с вызовом. – Мы покрываемся плесенью и разлагаемся, как в том опыте с хлебом, который был на прошлой неделе. А потом становимся скелетами.

– Ты права! – признает Санти. – Но это всего-навсего то, что мы можем наблюдать. Откуда нам знать, что в человеке нет частицы, которая продолжает жить? Частицы, которую мы не видим?

Тора жует карандаш.

– Думаю, нам этого не узнать, – отвечает девочка с раздраженным видом. – Если только не поговорить с кем-то, кто умер.

– Ну, наверное, я умру раньше тебя, – произносит Санти. – Обещаю, если что-нибудь есть после смерти, я постараюсь вернуться и рассказать тебе.

– Спасибо.

Она улыбается, никакой робости не осталось и в помине. В этом возрасте она, кажется, меняется каждую секунду. Но это всего лишь иллюзия – Тора уже та, кем она станет, когда вырастет. Все, что он может сделать, – помочь ей проявиться.

Санти встает:

– Кстати сказать, я планировал экскурсию с классом в «Одиссей».

Тора поднимает на него глаза и смотрит, затаив дыхание:

– Музей приключений?

Он кивает.

– Что думаешь?

Радости на ее лице более чем достаточно.

«Одиссей» находится на другом берегу реки, в кольце общественных центров и автобанов. Санти ведет разбредающихся детей через мост Гогенцоллернов к гулу соборных колоколов и напоминает себе, зачем вообще это затеял. Ради Торы, думает он решительно в тот самый момент, когда двое детей стараются сорвать один из замков с забора, а третий отстает от группы, чтобы потрогать мертвого голубя.

– Не отставать! – кричит Санти, хлопая в ладоши.

Хвала небесам, они без происшествий спускаются по ступеням, проходят через игровую площадку, усыпанную моделями планет из стекловолокна, и оказываются в шумном фойе музея. Санти оплачивает входные билеты и проводит детей через турникет.

– Встречаемся в кафе в три часа, – успевает сказать он, прежде чем они рассыпаются, как мраморные шарики.

Санти замечает Тору в горчично-желтом шарфе, она убегает одна. Он хочет пойти вслед за ней по музею и отвечать на ее вопросы, но понимает, что только оттолкнет ее. Санти должен позволить Торе найти собственный путь.

Поэтому он в одиночку бродит по залам, разглядывая экспонаты. Санти столько раз тут был, что, попади в это здание бомба, он смог бы реконструировать его целиком, зал за залом: изогнутые стены псевдопланетария, где расположение светящихся огоньков не соответствует ни одному околоземному созвездию; пустые скафандры, выстроенные в ряд, как небесные рыцари. Он видит свое искаженное отражение в шлеме астронавта. Вспоминает о рисунке Торы и улыбается. Сзади появляется чужая фигурка, крошечная в отражении из-за изгиба золоченого пластика.

– Привет, Тора. – Санти оглядывается. – Мне нравится твой шарф.

– Он колючий. – Она недовольно теребит шарф. – Мне папа связал.

Санти пытается представить, как мускулистый философ вяжет дрожащими руками. Он моргает и отвечает:

– Моя мама вяжет крючком.

Тора выглядит озадаченной.

– Ах да, я же не объяснил. Говоря научно, даже таким древним людям, как я, нужны мамы. – Он устало ей улыбается. – Не хочешь походить по музею?

– Я уже все обошла.

– Что-то быстро, – удивленно смотрит на нее Санти.

– Хорошо бы он был побольше, – пожимает плечами девочка.

То, как любознательность ученицы натыкается на границы ее мира, разрывает сердце Санти.

– У тебя, может, есть вопросы?

Она смотрит на их отражения в гермошлеме, хмурит брови:

– Это правда, что если на тебе скафандр и в нем появится отверстие, то кровь вскипит и легкие взорвутся?

Санти изучает ее взволнованное лицо и думает, как лучше ответить.

– Зависит от ситуации, – говорит он. – Если отверстие маленькое, в скафандре начнется медленная декомпрессия. Воздух закончится, и ты уснешь. – Он ободряюще улыбается. – Еще вопросы?

– Вообще-то, да. Я хотела спросить про окна.

– Окна?

Она радостно кивает.

Санти вообще не понимает, куда клонится разговор. Но пока Тора будет объяснять, можно обойти с ней музей по второму кругу. Он ведет ее обратно через зал со скафандрами к планетарию.

– На чердаке у нас есть окно, которое выходит в сад, – начинает Тора. – Ну или должно выходить в сад, потому что располагается с той стороны дома. Но на самом деле нет. Оно выходит куда-то еще.

– Куда-то еще?

Санти слушает краем уха, потому что рассматривает экспонаты на первом этаже планетария, силясь понять, который из них будет интересен Торе. Он останавливается у экрана с надписью «ПРОКСИМА В: БЛИЖАЙШАЯ К ЗЕМЛЕ ЭКЗОПЛАНЕТА». Санти иронично задается вопросом – отвратит ли Тору слово «ближайшая».

– Да, – отвечает Тора, не обращая внимания на остановку Санти и проходя мимо. – Я знаю, потому что там нет куста с белыми цветами, который должен быть под тем окном. Вместо этого там дом, который не похож на настоящий. Больше похож на дом из сна.

– Звучит очень странно.

Санти замедляется, когда они на выходе из планетария упираются в тупик. Перед ними закрытое помещение с желтой вывеской, на которой на двух языках (немецком и английском) написано: «На реконструкции». Санти пытается заглянуть за ограждение, но там темно.

– Простите! – говорит кто-то на английском.

Санти оборачивается и видит высокого мужчину с длинными волосами, на нем ярко-синий плащ. Судя по одежде, это сотрудник музея, своего рода экскурсовод-аниматор, но выражение лица не соответствует должности. Он выглядит озабоченно, словно ему нужно что-то сказать, но он не знает как. Так выглядела Элоиза перед тем, как бросила Санти.

– Боюсь, зал еще не готов, – объясняет мужчина. – Но у нас есть другой, который может вас заинтересовать.

Он указывает вправо, Санти вспоминает, что там была стена, где висело изображение, полученное с телескопа «Кеплер». Теперь дверь в этот зал открыта.

Сотрудник музея косится на них и нервно улыбается. Вероятно, он считает, что Тора – дочь Санти. При мысли о том, что они с Элоизой так и не завели детей, у Санти все переворачивается внутри. Он улыбается:

– Да, мы обязательно заглянем.

Зал маленький и почти пустой, здесь они находят картонную модель Луны и игру с кнопками «Миссия: ракета». Санти направляется к игре, руки в карманах:

– Ух ты! Они и впрямь не поскупились.

Тора присоединяется к нему, все еще поглощенная своей историей.

– Я думала вылезти из того окна и посмотреть, что там, – делится она, запуская игрушечную ракету с небрежной уверенностью, свойственной детям.

– Пожалуй, не стоит этого делать, – говорит Санти, вспоминая, бывали ли у него самого такие яркие сны. Он уверен, что даже если и бывали, то он никогда не рассказывал о них учителям. – Помнишь, что мы узнали о гравитации на прошлой неделе?

Тора закатывает глаза, когда их игрушечный корабль добирается до мезосферы и ракетные ускорители отделяются, как догоревшие свечи.

– Я не упаду, – говорит она. – Но если бы упала, то узнала бы, есть там что-то еще или нет.

Натура ученого. Санти представляет, как родители Торы находят ее лежащей на спине в саду. «Мистер Лопес велел ничего не принимать на веру».

– И вот что я хотела спросить, – продолжает Тора, – есть ли окна, которые ведут в другие места?

– Я тебя не понимаю, – хмурится он. – Ты, наверное, имеешь в виду не ваш сад?

– Нет, – говорит она твердо. – Я имею в виду другие места.

Санти смотрит на кривую траекторию корабля на экране.

– Ты про другие миры?

– Да, про них. – Тора светится.

Санти улыбается. Вот то, ради чего становятся учителями естествознания.

– Вероятно, нет. По крайней мере, не на Земле. В космосе, возможно, есть дыры, через которые можно из одной части Вселенной попасть в другую, отдаленную часть.

– Но мое окно не может ведь быть такой дырой? – хмурится Тора.

– Нет. То, что ты видела, наверное, просто обман зрения.

Она выглядит настолько разочарованной, что Санти спешит добавить:

– Но это ведь тоже интересно! На самом деле очень занятно, когда то, что мы видим, превращается в то, что, нам кажется, мы видим.

– Я знаю, что́ я видела, – не отступается Тора.

Раздается приглушенный сигнал. Экран мигает, требуя следующего действия.

– Смотри, – говорит Санти, радуясь возникшей передышке. – Нам нужно определиться – движемся мы через район катастрофы или перестраиваем маршрут, чтобы обойти его?

Тора тотчас сосредоточивается, встает на цыпочки и вглядывается в экран.

– Мне кажется, безопаснее перестроить маршрут. Но тут написано, что тогда мы будем дольше лететь.

Санти аккуратно подбирает слова. Он знает правильный ответ, ну или, во всяком случае, ответ, который необходим в игре. Но он не хочет учить Тору быть осторожной и всегда выбирать более безопасный путь.

– У нас есть щиты, – указывает Санти. – Может, они и не отразят всё, но дадут нам некоторую защиту. А если идти по длинному пути, то потребуется больше топлива. Но капитан ты. Тебе и решать.

Тора думает, из-за нахмуренных бровей она выглядит старше.

– Мне кажется, нам следует пройти через район катастрофы.

Она заносит палец над кнопкой. Санти чувствует ее сомнения.

– Если получится плохо, можем сыграть снова, – говорит она, нервно смеясь.

– Мне кажется, так нечестно, – возражает Санти. – Я думаю, нам следует сделать выбор и следовать ему.

– А если мы сделаем неправильный выбор? – Тора смотрит на него в ужасе.

– Нет неправильного выбора, случается то, что случается, – отвечает ей Санти.

– Спорю, вы так не скажете, если мы умрем, – шепчет Тора и жмет на кнопку.

Корабль устремляется вперед, а потом экран гаснет. Санти стучит по нему, ударяет по консоли. Ничего не происходит. Тора опускается на колени и трясет кабель.

– Мне кажется, игра сломалась. – Тора поднимается и зовет человека в синем плаще: – Эй, вы где? Мистер… смотритель музея?

Они идут в коридор, но его нигде не видно.

Санти смотрит на часы:

– Наше время вышло.

В последний день учебного года Тора приходит повидаться с ним. Родители переводят ее в школу с углубленным изучением гуманитарных наук. Санти пытался их переубедить, бросившись на амбразуру всего мироустройства, но потерпел фиаско. Он вежливо сдался, смирившись с тем, что его участие в судьбе Торы окончено.

– Это вам. – Тора кладет открытку ему на стол.

– Благодарю.

Он не открывает ее, боясь, что расчувствуется, Тора не должна видеть его таким.

– Я не хочу идти в новую школу, – произносит она.

Санти переживает один из тех редких моментов, которые можно по пальцам пересчитать. Он видит то, какой Тора станет однажды: высокой, неуклюжей, сердитой, но целеустремленной и способной на что угодно.

– Все будет в порядке, – ободряюще улыбается он. – Однажды ты станешь замечательным астронавтом.

– Кажется, я больше не хочу им быть. – Она сжимает руки.

Санти как будто ранили в сердце.

– Да?

– Хочу стать учителем, как вы.

Она не пойдет за своей мечтой, которая когда-то была и его мечтой, и в этом его вина. Рука Бога превратила его в причину собственного провала. «Это должно стать мне уроком», – думает он, но не знает, каким именно уроком.

– До свиданья, – выдавливает Тора и выбегает.

Санти открывает открытку, ожидая увидеть ее последний рисунок, но ошибается.

Санти кладет открытку в ящик письменного стола. Он уже не раз проходил через подобное: прощания с учениками, когда треск электрического разряда превращается в радиомолчание. Тора, может, и станет скучать по нему на первых порах, но вскоре он окажется на задворках ее жизни, а она сама растворится среди сотен школьников, учившихся когда-то в этом кабинете. Через десять лет, встретив Санти на улице, она повернет обратно, чтобы не столкнуться с ним, вместо того чтобы пытаться неловко восстановить отношения, которые давно закончились. «Надеюсь, мы снова увидимся». Он уже знает, что этого никогда не случится.

Нет пути назад

Тора сидит за угловым столиком в «Кентавре» и ждет, когда Бригитта принесет ей бокал вина. Схемы соединений, которые она захватила, чтобы хоть как-то оправдать распитие спиртных напитков днем в одиночку, лежат на столе, но она знает, что даже не взглянет на них. Сейчас она в основном витает в облаках. То, что от нее осталось, болтается по Кёльну, кочуя между домом в Эренфельде и работой в инжиниринговой конторе через реку: расстояние так мало, что, если рассматривать его в разрезе вселенной, покажется, будто Тора просто стоит на месте.

Наблюдая за пылинками в солнечных лучах, она прокручивает в голове оправдания. Оправдания, что она выдала родителям, – неправдоподобные, глупые. А настоящая причина вот: на нее просто нападает ступор, когда нужно сделать важный выбор. Всякий раз, когда жизнь ставит Тору на распутье, она отступает в ужасе от одной только мысли, что загонит себя на одну-единственную дорожку. Это уже отвратило от нее всех, с кем она пробовала завести отношения. И встало между ней и ее стремлениями, как стена поперек неба.

Бригитта грохает бокалом по столу.

– Danke[2], – благодарит Тора, не глядя на нее.

С удивлением она ощущает под пальцами холод. Это тонкий бокал с кёльшем, местным светлым пивом, – совсем не то, что она заказала.

– Entschuldigung![3] – кричит кто-то через весь зал.

Это мужчина примерно ее возраста, лет двадцати пяти, с темными вьющимися волосами, в руках бокал красного вина. Тора настороженно кивает. Он подходит, улыбаясь, ее потряхивает, словно от страха.

В его немецком слышится акцент: можно смело переходить на английский.

– Знаешь, я не должна с тобой болтать только потому, что у тебя мое вино.

– А может, наоборот – это у тебя мое пиво?

«Испанец, – думает она, – но с английским у него все хорошо».

– Вот, пожалуйста. – Тора небрежно отставляет пиво. – Конец беседы.

Он ставит ее бокал вина на салфетку и придвигает к ней, сам садится с другой стороны стола.

– Серьезно? Почему бы не превратить ошибку в возможность?

– Бригитта не ошибается.

Тора смотрит на барменшу поверх своего бокала, но та очень кстати занята с другим клиентом.

– Хм… Значит, это не ошибка, – размышляет он, постукивая по подбородку. – Есть еще идеи?

Черт. Тора – ученый до мозга костей, и подобные вопросы для нее как красная тряпка для быка.

– Возможно, она хочет испортить мне день.

– Нам нужны еще данные. – Он наклоняется вперед, начинает говорить тихо, искоса глядя на барную стойку. – У тебя когда-нибудь возникало ощущение, что ты не нравишься Бригитте?

От его шепота Тора вздрагивает. Просто нелепо.

– Нет, она всегда очень добра ко мне.

Он откидывается назад с ликованием:

– Тогда почему бы не предположить, что она пытается сделать твой день лучше?

– А ты не робкого десятка. – Тора изо всех сил старается не засмеяться.

Он смеется за них обоих.

– Ты инженер?

Тора смотрит на него с каменным лицом. Сбитый с толку, он хмурится:

– Это означает «нет»?

– Ох, прости. Я думала, это начало подката: «Ты инженер? Потому что…» – Тора замолкает. – Черт, даже не знаю. «Потому что мы явно детали одного механизма»?

Он внезапно хохочет:

– Я просто увидел эти схемы. – Он касается документов на столе. – Но мне понравилась фраза. Возьму на вооружение.

Тора улыбается помимо воли. Их глаза встречаются, и между ними проскакивает что-то, во что она, казалось, не верит.

– А ты-то кто такой? – спрашивает она требовательно, почти сердито.

– Санти, – протягивает он ей руку.

Тора пожимает ладонь и говорит:

– Значит, у тебя есть время, пока мы допиваем, а потом я вернусь к первоначальному плану угрюмо напиваться в одиночестве. Договорились?

Он вскидывает руки:

– Похоже, у меня и выбора-то нет.

Они болтают, начав с вопроса, кто сколько живет в Кёльне – Санти с тех пор, как приехал учиться на магистра, а Тора с десяти лет, когда ее родители перебрались сюда из Англии. Примерно час они увлеченно обсуждают, с чего начали и к чему стремятся.

– Сколько всего там, далеко! – восклицает Санти, возбужденно ударяя по столу. – Не понимаю людей, которые довольствуются этим. – Он обводит жестом барную стойку, других посетителей, площадь на улице. – Как будто больше ничего и нет.

Все, Тора решилась. Она берет его за руку и встает.

Санти смотрит на нее так, будто она вытянула его из одного мира и затащила в другой.

– Что ты делаешь?

– Ухожу, – говорит она, – с тобой.

Санти поднимается, удивленный, но радостный. Он пытается оплатить счет, но она велит ему подождать на площади. Бригитта идет на кассу за сдачей, а Тора смотрит на свое отражение в зеркале за барной стойкой. Лицо красное, ей неловко и не хочется смотреть на себя. Она отворачивается от зеркала и проходит за барную стойку. Что-то отсвечивает в зеркале. Тора оборачивается и замирает в попытке понять, что видит: это оказывается площадь сверху – фонтан, похожий на струйку дыма, брусчатка поблескивает чешуей дракона. И даже Санти, ожидающий ее, – крошечная фигурка с темными волосами.

– Прошу прощения?

Тора вздрагивает, возвращается в настоящее. Перед ней стоит Бригитта и многозначительно смотрит на ноги Торы, находящиеся за линией барной стойки.

– Извините. – Тора делает шаг назад.

Бригитта дает ей сдачу, Тора снова смотрит в зеркало. Теперь она видит только свое отражение.

Она кладет деньги в карман и медленно выходит на улицу. Санти стоит на том же самом месте, где Тора видела его будто бы сверху, в луче солнца, похожего на указующий перст. Ее пробирает дрожь.

– Что-то не так? – спрашивает он.

– Все в порядке.

Тора не может ему рассказать, что, как ей кажется, она видела. Он будет пытаться найти этому объяснение. Она позволяет ему взять себя за руку.

– Куда идем?

– Бог знает, – отвечает он, улыбаясь.

Бог посылает им трамвай, который увозит их в Бельгийский квартал, и затем ведет через незапертую зеленую дверь, вверх по бетонной лестнице.

– Зачем ты поселился на этой дурацкой крыше? – недовольно спрашивает Тора на третьем пролете.

– Отсюда все лучше видно, – улыбается Санти.

В дверь квартиры вставлено зеленое стекло, и саму ее обрамляет буйная растительность. Тора, все еще дезориентированная, думает, что порог – не просто порог, а жужжащий портал в другой мир. Уставившись на Санти, она пытается отследить причинно-следственную цепочку, благодаря которой оказалась здесь. Она пошла в «Кентавр» и заказала бокал вина. Бригитта отнесла его на чужой столик. А сейчас Тора уже в гостиной Санти. Она замечает синий диван, журнальный столик и карту звездного неба на стене. Какое-то черное пятно проносится мимо Торы, и она вскрикивает:

– Боже!

– Это Фелисетт. Она не очень подчиняется законам физики. – Санти смущенно проводит рукой по волосам. – Моя текущая теория заключается в том, что она живет в карманном измерении, которое совершенно случайно открывается в моей квартире.

– Фелисетт, – произносит Тора. – Первая кошка в космосе.

– Ты единственный человек, который понял эту отсылку, – улыбается Санти.

Торе он нравится. Такой знакомый и незнакомый одновременно. Где его носило всю ее жизнь?

Он смотрит на нее настороженно, и она его понимает.

– Ты, может, хочешь кофе?

Она качает головой. Точно нет, хотя Тора из той категории людей, кто вечно сомневается. Сейчас же она уверена в своем выборе.

– Неловко, но я не знаю, как тебя зовут, – говорит Санти.

Тора вспоминает, как странно они познакомились. Она знает, как его зовут, но почему он не знает ее имени? Тора оценивает себя со стороны: безымянная женщина с фиолетовыми волосами и в кожаном пиджаке – набор непонятных знаков.

– Угадай, – предлагает она.

Санти хмурится, словно это испытание, которое он не хочет провалить.

– Ты вроде говорила, что родилась в Англии?

Она кивает, сдерживая смех.

– Джейн Смит, – предполагает он.

– В статистическом плане догадка хорошая, – хохочет она. – Но нет, ты не угадал. Меня зовут Тора. Тора Лишкова. Санти – это сокращенная форма от?..

– Сантьяго Лопес Ромеро, – отвечает он, четко произнося каждый слог. – Рад познакомиться. – Он протягивает ей руку.

Вместо рукопожатия Тора подается вперед и целует его. Он не отталкивает ее, но и не отвечает на поцелуй. Когда Торе начинает казаться, что она делает искусственное дыхание «рот в рот», она отстраняется:

– Это не…

– Тора Лишкова, – говорит он, задыхаясь, и возвращает ей поцелуй.

Они целуются, как будто изголодались друг по другу. Тора направляет его в спальню, снимая с себя пиджак. Санти уже расстегивает пуговицы на ее рубашке. Он тянется к ее шее, а Тора откидывает голову и смеется, смеется, смеется.

Позже она просыпается в кровати Санти. Уже полдень, светло – и ничто не скроет ее побега. Черт его побери, Санти должен был спать, как все ее бывшие, а он смотрит на нее с раздражающей улыбкой. Он берет Тору за руку и видит татуировку в виде точек на запястье.

– Что это значит?

– Это созвездие Лисичка. – Она смотрит на него. – Кстати, я так обычно не поступаю.

– Как?

– Не прыгаю в кровать к мужчине, которого только что встретила.

– Ясно. Я тоже, – пожимает плечами Санти.

– К мужчине?

– Ни к мужчине, ни к женщине. – Он выглядит озадаченным. – У тебя как-то иначе с женщинами?

– Да.

Санти смотрит на нее, чтобы понять, не шутит ли она.

– Я не шучу. – Тора приходит ему на выручку.

Он слегка удивлен, но не осуждает ее.

– Польщен, что я исключение.

– Тебе просто повезло. В юности я посмотрела фильм о горячем мариачи[4], – отвечает Тора с дразнящей улыбкой. – Во вселенной, где я его не видела, ты мог и не заинтересовать меня вовсе.

Санти придвигается к ней:

– Прошу, не выкидывай меня из моей же кровати из-за того, что я собираюсь тебе сказать.

Он накручивает прядку ее фиолетовых волос на палец.

– Ничего не обещаю, – отвечает она.

– У меня ощущение, что мы с тобой прежде встречались, – серьезно говорит Санти.

К ее глубокому удовлетворению, он с грохотом падает на пол.

– Подсказка для следующего раза, – замечает Тора. – Такую чушь следует говорить до того, как затащить кого-то в кровать.

Сначала показывается его взъерошенная шевелюра, затем все остальное. Торе нравится, как Санти забирается на нее, упирает ладони в постель по обе стороны от ее головы.

– А если я хочу затащить тебя в кровать еще раз?

Тора оглядывается вокруг, делает вид, будто впервые замечает подушки, изголовье кровати, прикроватную тумбочку, где лежат книги Борхеса и научная фантастика.

– Ну, – она смотрит в его веселые глаза, – похоже, у тебя получилось.

На следующее утро Тора просыпается в экзистенциальной панике. Дело не в том, что она не знает, где находится. Она точно знает где: в квартире Санти.

Всю свою жизнь она бежала от того, что казалось основательным. А сейчас все настолько основательно, что ей больно: от черной кошки, которая свернулась клубком между ними, до связанного крючком коврика, на котором разбросаны ее вещи, и до неровного дыхания Санти во сне. Все это настолько же ужасающе, как видеть свое имя на небесах, глядя на звезды.

У нее перехватывает дыхание. Ей нужно уйти. Она выскальзывает из кровати, пытается тихонько одеться, но Санти спит чутко. Он открывает глаза и тянется через кровать, чем пугает Фелисетт, которая дает деру.

– Ты куда?

– За кофе, – лжет она, – тебе какой взять?

– Черный.

– Хорошо. Скоро вернусь, – обещает она бодро.

Тора натягивает ботинки, спускается по лестнице и выходит через зеленую дверь на засаженные деревьями улицы Бельгийского квартала. Движется дальше – по парку, где волнистые попугаи носятся в косых лучах солнечного света, мимо мечети. Тора направляется в район Эренфельд, где находится ее квартира. Она идет без остановки до самого маяка – реликта прихоти электротехнической компании, – который возвышается над городскими крышами в двухстах километрах от ближайшего моря. Зайдя в квартиру, Тора наконец чувствует себя в безопасности. Она запирает дверь и прислоняется к ней. Тяжело дышит, словно ей удалось уцелеть в пожаре. Тора окидывает взглядом знакомый беспорядок: телевизор, который она включает только для того, чтобы пересмотреть фильм «Контакт»; шарф – подарок отца, подсунутый под окно от сквозняков; ароматические свечи, оставшиеся от Джулс, которые Торе жалко жечь или подарить. Она думает о Санти, который уже полчаса как бодрствует в своей квартире и ждет ее возвращения.

– Все в порядке, – тихо говорит Тора. – Я не обязана опять с ним встречаться.

Она больше не ходит в «Кентавр». Досадно, потому что ей нравится вино в этом баре и Бригитта относится к ней как к местной, но Тора не представляет, как снова встретит его там, ей невыносима мысль, что Санти ждет, что она подчинится плану вселенной. К чертям план вселенной. Она находит новый бар в другой части Старого города. Теперь будет пить вино в одиночестве там.

Спустя три недели они вместе с Лили сидят в одном турецком кафе недалеко от ее квартиры. Вероятно, Тора слишком долго таращится в окно, потому что Лили щелкает пальцами возле ее уха, возвращая Тору в настоящее.

– Неприятности с девушкой? – спрашивает она.

– Не в этот раз, – вздыхает Тора.

– Неприятности с парнем? – хмурится Лили. – Давненько ты не встречалась с парнями.

Тора думает о том, чтобы рассказать Лили о Санти, о том, почему она ушла: «Он идеален. В этом и заключается проблема». Лили вполне разумно ответит, что Тора свихнулась. И будет права.

Лили добавляет немыслимое количество меда в мятный чай и спрашивает:

– У тебя кто-то был после Джулс?

Торе все еще больно слышать это имя, оно напоминает о том, как добра была с ней Джулс и что все закончилось именно из-за нее, Торы.

– Да нет.

– Ну понятно, ты в образе мисс Загадки, но я не в настроении играть в детектива. – Лили пристально смотрит на подругу. – Просигналишь, когда захочешь об этом поговорить. А пока можем прикинуть план для фестиваля научной фантастики. Если в ближайшее время не забронируем билеты, их раскупят.

Дни проходят один за другим, а Тора все ждет, сначала с опаской, потом с томлением, что вселенная организует ей встречу с Санти. Она без устали ходит по парку между Эренфельдом и Бельгийским кварталом, надеясь услышать звук шагов позади и почувствовать его руку на своем плече. На фестивале научной фантастики она вспоминает стопку книг на его прикроватной тумбочке и оглядывается в поиске знакомого лица в темном кинозале. Наконец в один из выходных дней после моральной подготовки она заходит в «Кентавр», ни секунды не сомневаясь, что он сидит за тем же столиком, что и в первую их встречу. Но Тора видит только Хольгера, угрюмого местного завсегдатая бара, и пару, которая перешептывается у окна.

Она садится за свой привычный столик и заказывает бокал красного вина. В ожидании заказа Тора достает схемы соединений и аккуратно кладет под локоть. Она пытается максимально точно воссоздать тот день, но тут вмешиваются неподвластные ей новые факторы: шепчущаяся парочка, иное расположение столиков. Каждая из этих деталей разрушает то безумное волшебство, которое она старается сплести.

Когда Бригитта приносит вино, Тора смотрит на нее с таким явным отчаянием, что барменша колеблется:

– Вы ведь вино заказали?

Тора кивает и делает глоток.

– Бригитта, – говорит она, – помните, я разговаривала здесь с одним парнем в тот день, когда вы перепутали наши напитки? С темными волосами, испанец, такой невысокий.

– Ах да! Санти. – Бригитта пожимает плечами. – Он давно здесь не появлялся. Наверное, с тех пор, как и вы перестали сюда заглядывать.

Бригитта возвращается за барную стойку, а Тора совсем сникает. Прощай, попытка начать все сначала, поступить в этот раз иначе. Она сбежала тогда, решив, что вселенная к чему-то ее толкает. Теперь она толкает ее в противоположную сторону, а Тора обижается еще больше.

– Да и пошло все к черту! – говорит она, выпивает залпом остаток вина и идет на трамвай до Бельгийского квартала.

Поднявшись по лестнице, Тора стучит в дверь Санти. Та приоткрывается.

– Фелисетт, нельзя! – слышит она его голос, и сердце превращается в сверхновую звезду.

Санти наконец открывает дверь, смотрит на Тору и ничего не произносит. Он просто выдыхает, это может быть что угодно – и облегчение, и разочарование. Он впускает ее.

– Хочешь кофе?

– Чай, если у тебя есть, – говорит Тора и следует за ним на кухню.

Санти открывает шкафчики, просматривает аккуратно расставленные коробки и банки.

– Кажется, Элоиза кое-что оставила, прежде чем съехать.

Тора отмечает имя. Соседка по квартире? Бывшая девушка? Она выдвигает высокий табурет и опускается на него.

– Ты, наверное, хочешь узнать, почему я ушла за кофе и так и не вернулась.

Санти скрещивает руки и прислоняется к столешнице.

– Ну, у меня была теория, но она не объясняет, почему ты сейчас здесь.

– Что за теория?

– Я тебе не сильно понравился, – пожимает плечами он.

– Нет, не в этом дело.

– Тогда, пожалуй, у меня есть другая теория, – хмурит брови Санти. – Кофейню засосало в другое измерение, и тебе только сейчас удалось выбраться оттуда и найти обратный путь.

– Почти. – Она улыбается. – Но нет. Проблема в том, что ты мне очень сильно понравился.

Чайник закипает. Санти идет налить воды.

– А вот это требует объяснения.

– Тебе когда-нибудь казалось, что вселенная старается к чему-то тебя подтолкнуть? – Тора кусает губу, подыскивая слова. – Словно это то, что должно произойти, и ты должен этому подчиниться?

Санти достает чайный пакетик, улыбаясь.

– Не то чтобы часто.

– Зато у меня возникло такое ощущение почти сразу после нашей встречи. – Она скрещивает руки на груди. – Поэтому я ушла. Решила не подчиняться вселенной: ненавижу, когда мне диктуют, что делать.

– Даже если это судьба? – Он протягивает ей чашку чая.

– Особенно если это судьба!

Она сидит, и Санти кажется выше ее. Она смотрит ему в глаза:

– Но теперь я приняла решение. Не вселенная толкает меня к этому. А именно я делаю выбор.

Санти выглядит обеспокоенным. Тора понимает, что это означает, и земля уходит у нее из-под ног.

– Черт! Какая же я идиотка! Я все это рассказываю, искренне полагая, что тебе интересно! А ты, наверное, уже с кем-то встречаешься, или стал монахом, или…

Он качает головой, лицо все еще серьезное:

– Не переживай! Я могу бросить монашеские курсы в любой момент.

Тора медленно кивает. Отпивает чай. Затем ставит чашку на столешницу и притягивает Санти к себе.

Тора сразу к нему переезжает – еще один первый раз. Она рассказывает об этом родителям за ужином. Отец никак не реагирует. А мать спрашивает, обдумала ли она все тщательно.

– Нет, – отвечает Тора радостно, – совсем не обдумала. Разве это не прекрасно? Знаете, вам тоже стоит хотя бы раз в жизни отпустить ситуацию – ничего не обдумывать, не рассматривать с разных углов, не искать глубоких смыслов. Пусть происходит то, что происходит. Ну как? Убедила вас?

Оба молчат. Тора искренне жалеет, что у нее нет братьев и сестер, которые получали бы хоть часть неотвратимого, всеобъемлющего внимания родителей.

Она моргает.

– Ну… – произносит она, поднимаясь, и начинает собирать посуду. – Вот и поговорили.

– Как прошел ужин? – спрашивает Санти у Торы, когда она приходит от родителей и спотыкается о Фелисетт в дверях.

Тора фыркает и садится на диван.

– Ну… пытаться донести что-то до моих родителей – все равно что… даже не знаю, как описать… как вести диалог со скептически настроенной стеной.

Санти улыбается и приносит ей бокал вина.

– Мне уже кажется, что я с ними знаком.

Тора кладет ему голову на плечо.

– Из этого ничего не выйдет, – говорит она непринужденно.

– Почему? – хмурится Санти.

– Сужу по своим бывшим. Последней была Джулс. Во время расставания она призналась, в чем моя проблема.

– И в чем же?

– В том, что меня всегда куда-то тянет, я всегда недовольна тем, где нахожусь.

– Ну и у меня так же, – пожимает плечами он.

– Ты о чем? – Она смотрит на него. – Ты же само равновесие.

– Так кажется со стороны, – улыбается он, – но глубоко внутри я вечно в поиске. – Санти гладит ее по щеке, заправляет волосы за ухо. – В этом смысле мы одинаковые.

Тора думает о своем одиночестве, о Джулс, о других бывших, которые, казалось, превращались в призраков после завершения отношений. Сейчас она оценивающе смотрит на Санти – не похож ли и он на призрака? Но нет, он твердое тело, предмет, существование которого доказывается тем, что он не пропускает свет.

– И что будем делать? – спрашивает она, слегка улыбаясь. – Будем жить недовольными вместе?

– Это лучше, чем жить недовольными поодиночке, – улыбается он.

Когда Санти делает ей предложение, она злится.

Он не понимает ее.

– Мне казалось, ты этого хочешь, – говорит он, вставая с колен.

– Да, так и есть, – отвечает Тора.

– Тогда почему у тебя такой вид, как будто я тебя ударил?

– Не знаю. – Она скрещивает руки. – Просто это как-то странно.

– Странно? – переспрашивает Санти.

По всему видно, что он себя сдерживает. Кольцо все еще у него в руке.

– Убери это, – говорит Тора. – Ты похож на дрессировщика в блошином цирке.

Он сконфуженно смотрит на кольцо и начинает смеяться. Санти кладет кольцо в карман и берет Тору за руки.

– Прошу тебя, – обращается он к ней, – объясни мне.

– Как мы познакомились? – вздыхает Тора.

– Хочешь сказать, что ты не помнишь?

– Не каждый вопрос требует прямого ответа, Санти.

– Ты считаешь, что мы как-то не так встретились? – хмурится он.

– Нет, то есть да. А если бы Бригитта тогда не перепутала заказы? А если бы она отнесла твой бокал не мне, а кому-то другому?

– Ну, я бы сейчас делал предложение Хольгеру.

Тора не смеется. Санти смотрит на нее, в его глазах зарождается страх.

– Но этого же не произошло.

– Правильно! – восклицает Тора, словно он подтвердил ее мысль. – И вся наша жизнь, вплоть до… – она широким жестом указывает на кольцо, – зависит от этого. От чего-то дурацкого и случайного.

– Знаешь, я не считаю это случайностью. – Санти скрещивает руки.

Тора смотрит вверх.

– Значит, ты делаешь мне предложение потому, что считаешь, что этого хочет Бог? Тогда еще хуже. Как ты этого не видишь?

Санти невозмутим и непреклонен, словно озеро, которое вбирает в себя каждый камешек.

– Я всю жизнь ждал знака, – объясняет он. – Такого, в котором мог быть уверен.

– Прошу, не надо, – говорит Тора, но Санти продолжает:

– Ни в чем не было смысла до встречи с тобой. И когда ты исчезла, то я… – В его смехе слышится отчаяние. – Я чуть с ума не сошел. Сначала я был уверен, что все это правильно, потом – что неправильно. Я решил, будто Бог играет со мной.

Страх в его глазах, именно от этого Тора пыталась сбежать.

– Ты боишься, потому что не испытываешь подобного, – добавляет он.

– Как раз наоборот, я боюсь именно потому, что чувствую то же самое.

Санти сбит с толку, Тора продолжает:

– Но я думаю, что такого просто не бывает. Поэтому я и не доверяю своему чувству.

– Я… – Санти замолкает. – Давай на секунду забудем о судьбе, хорошо?

– Хорошо, – кивает она.

Он подходит к ней. Иногда во время их споров она перестает его слышать. Все, что ей нужно, – его руки, его внимание, его глаза, смотрящие на нее. Все это помогает Торе замедлиться, и тогда ей уже не кажется, что она вот-вот упадет с высоты.

– Я делаю тебе предложение, потому что люблю тебя, – говорит Санти. – Я люблю твой ум, твое тело, твой невыносимый скептицизм, твою потребность в свободном пространстве. Я люблю то, как ты откидываешь голову назад, когда смеешься. И я не хочу жить без тебя.

Она моргает.

– Ладно, – кивает она, – это я могу понять.

Они женятся в церкви Святого Мартина, похожей на сказочный замок за домами пастельных цветов на береговой линии. Джейми, коллега Санти, – его шафер, а Лили – подружка невесты. Когда они выходят из церкви, звонят колокола. Торе чудится, что звон раздается и в ее теле, она начинает подпевать ему, пока не кажется, что она сейчас разобьется вдребезги. Она хохочет, высвобождая накопившуюся энергию.

Вечеринка проходит в «Одиссее». Гости слоняются по псевдопланетарию, едят сублимированные канапе под стеклянными взглядами призрачных астронавтов. Надежда Торы, что будет весело, оправдывается, особенно когда начинаются танцы. Она кружится с Лили, хохочет и запрокидывает голову. Она замечает, как ее отец пытается поговорить с отцом Санти на латыни, как Аурелия смеется над ними обоими, как во взгляде Санти отражаются все его чувства.

На следующее утро Тора тайком уходит из квартиры, не разбудив мужа. Он все еще чутко спит, но из-за похмелья не пробуждается. Сегодня она идет не туда, куда отправилась в тот раз, когда оставила Санти. Она идет в противоположную сторону – в сердце города. Дойдя до полуразрушенной башни с часами, напротив того места, где они впервые встретились, Тора достает маркер из кармана. «НЕТ ПУТИ НАЗАД», – пишет она на стене. Тора сделала свой выбор. Но она все еще боится.

Она даже не подозревала, как счастье может отразиться на времени. Время ускоряется, ускользает сквозь пальцы, искажается какими-то невероятными способами. Тора всякий раз пытается ухватиться за него. Вернувшись домой с фестиваля научной фантастики, они с Санти так громко спорят о концовке последнего фильма, что соседи вызывают полицию. Санти напевает на кухне и раз за разом рисует их крошечные фигурки на столе, пока там не появляется фрагментарная летопись совместной жизни. Тора учит испанский язык, и наступает момент, когда она выдает шутку, над которой отец Санти смеется полчаса. Однажды Санти приносит беременной Торе печенье на Рождество, когда та лениво наблюдает за падающим на улице снегом.

– Любовь моя, – говорит он.

Тора вглядывается в Санти: он вообще настоящий?

– Этого не должно было случиться, – вырывается у нее.

– Чего?

– За то время, что мы знаем друг друга. Этого не должно… просто невозможно.

– Чего? – повторяет он с улыбкой.

«Что я буду так сильно тебя любить!» Это расстраивает Тору, как расстроило и предложение руки. В ней поднимается глубокое чувство непонимания происходящего, и оно ей сильно не нравится. Но она не может рассказать об этом. Санти и так все знает. Должен знать.

– Ничего! – отвечает она и отправляет печенье в рот.

Эстела появляется на свет январской ночью. Из-за сильной боли роды казались Торе бесконечными. Санти кричал на врачей – ей больно, разве вы не видите, почему вы это не прекратите? Тора кричала и ругалась на всех языках, какие помнила: на чешском, исландском и английском. И потом слов не осталось, и от Торы тоже ничего не осталось, только натянутая струна агонии. Она больше не видит Санти, хотя он крепко держит ее за руку. Когда ребенка забирают, чтобы помыть, зрение возвращается: сначала из тумана проступают его руки, потом глаза – теплые и такие испуганные.

– Нечестно, – шепчет она.

Санти придвигается к ней:

– Ты о чем?

– Что ты видишь меня такой. Я-то не увижу тебя в агонии.

Он улыбается, но в глазах по-прежнему тревога.

– Думаю, ты в любом случае не сдашься, пока не попробуешь.

Она слабо бьет его по руке. Затем к ней приносят Эстелу. Отныне все меняется навсегда.

Тора никогда не считала себя заботливой, способной на материнские чувства. Она переживала, что не сможет любить ребенка как положено, и удивлена, что любить дочь так легко. Зато тяжело все остальное: оберегать Эстелу и угождать ей; урывать небольшие промежутки сна между кормлением, сменой подгузников и беспокойством за каждый издаваемый звук.

Со временем легче не делается, сложности просто становятся привычными. Сестра Санти Аурелия приезжает к ним в гости, и всякий раз Эстела как одержимая ходит за ней по квартире, со всей серьезностью произнося непонятные звуки. Мгновение – и Эстеле исполняется пять лет, ее речь полна скомканных предложений на полуанглийском-полуиспанском. Тора никогда прежде так сильно никого не любила. И вдруг им звонят из больницы.

Это был обычный анализ крови. Санти с Торой хотят завести еще одного ребенка, поэтому должны обследоваться оба. Они сидят в приемной больницы. Санти держит Тору за руку, словно проблемы со здоровьем у нее. Он проводит большим пальцем по ее костяшкам, и в конце концов это ощущение становится невыносимым. Она убирает руку.

– Тора… – начинает он.

– Не надо, я не хочу слушать очередную тираду о том, что нужно принять план Бога. Я не могу… – говорит она.

– Сантьяго Лопес? – зовет медсестра.

Тора идет за Санти в небольшой кабинет. Медсестра закрывает за ними дверь.

После беседы Тора оставляет мужа в холле под предлогом, что ей нужно в туалет. «Почувствуй хоть что-нибудь!» – кричит она себе, взбираясь по бесконечной лестнице. Но в душе лишь одно: вот заслуженный исход – наконец ее страх оборачивается против нее. На девятом этаже Тора обнаруживает эвакуационный выход, находит пачку затхлых сигарет на дне сумки и закуривает впервые за шесть лет. Сквозь разрыв между зданиями, под часами, которые неизменно показывают без пятнадцати одиннадцать, она видит свое старое граффити на полуразрушенной башне: «НЕТ ПУТИ НАЗАД». Тора нарушила правило: сделала выбор. И случилось то, чего она боялась больше всего. Санти умрет раньше Торы, единственный ее столп в этом мире безвозвратно исчезнет. Город рухнет, башни испарятся; и в материи сущего откроется огромное отверстие, которое затянет ее внутрь.

Ничего не подозревающий Санти стоит внизу под накрапывающим дождем и играет с ножом деда. Черт тебя побери, думает Тора, он само спокойствие. Именно этого Санти хотел всю жизнь – настоящего испытания веры.

Когда она встречается с ним внизу, он чувствует запах сигарет в ее волосах.

– Ох, cariño[5], – говорит он и заключает ее в объятия.

Жизнь замедляется, мерцающие мгновения растягиваются в серую бесконечность в палате для больных раком. Как-то ночью Тора просыпается у койки Санти от спазма шеи и в полной дезориентации. «Эстела!» – думает она с нарастающей паникой, но вспоминает, что дочь осталась в заботливых руках свекрови.

Санти не спит, смотрит на нее с любовью и устало одновременно.

– Ты живая?

Она еле сдерживает смех. «Нет, я разваливаюсь. Я хочу встать и убежать из этой больницы, из этого города, из этого мира». Но есть то, чего она не может ему сказать. То, что могут сказать Эстела, его мама, Джейми, но из ее уст это будет как удар в сердце. Это часть того негласного пакта, который они заключили, когда обменивались клятвами, тот мелкий шрифт, на который Тора, сама того не зная, согласилась. Она сидит у койки и держит Санти за руку. Тора злится. Она не хочет быть его женой. Она хочет быть чем-то простым и бесконечным. Она не может признаться ему в этом.

Тора сжимает руку Санти:

– Да, я в порядке. Я люблю тебя. А теперь постарайся уснуть.

Опухоль Санти не откликается на лечение. Но Тора не удивлена. Она предвидела всю эту печальную траекторию. Как жаль, что она не ушла, когда он сел за ее столик. Она нарушила свои правила и рассказывает об этом Санти, он смеется. Она любит его, как вообще он смеет все это разрушить?

На шестой день рождения Эстелы он умирает.

Тора не осознавала, как сильно она полагалась на его непоколебимую веру, пока та не пошатнулась. Перед самой смертью Санти хватает ее за руку, словно не хочет отправляться туда, где его дожидается Бог. Когда он уходит, Тора начинает безумно и истово ждать его возвращения. Она никому в этом не признаётся – ведь все и так уже приглядывают за ней. Лили, ее родители, Аурелия, которая перебралась в Кёльн, чтобы помочь с Эстелой. Если бы они знали, что всякий раз, когда Тора слышит шаги на лестнице, она думает, что это Санти, то переехали бы к ней и спугнули его призрак. Поэтому она смиряется с горем и ни с кем не делится.

Тора с Санти прожили вместе десять лет, но этого оказалось недостаточно, хотя иногда они ощущали время как бесконечность: оно разворачивалось спиральным рукавом галактики.

Тора думает уехать. Она даже идет с Эстелой на главный вокзал. Они стоят под уходящими вдаль сводами и смотрят на всплывающие на экранах маршруты поездов. Тора уходит с вокзала, так и не купив билеты. Но уходить нужно было до того, как она встретила Санти. А теперь слишком многое связывает ее с этим местом: работа, школа Эстелы, Аурелия, которая переехала, чтобы поддержать ее, Тору. Она не признается себе, что ничего из этого не важно. Тора остается здесь только по одной безумной причине: если она уедет, Санти не будет знать, где ее искать.

Эстела меняется, словно та ее часть, которая была дочерью Санти, умерла вместе с ним. Она не похожа ни на него, ни на Тору. Эстелу будто собрали ее безумные родители-изобретатели из частиц себя. Никогда прежде этот факт не казался таким чудесным и таким жестоким.

Тора укрывает дочь, целует ее в лоб. Интересно, когда Тора согласилась, чтобы ей в грудь вогнали копье, понимая, что при этом она чудесным образом выживет, но рана будет кровоточить всегда?

– Где папа? – спрашивает Эстела.

Еще немного крови вытекает из раны.

– Милая, папа умер, – напоминает Тора.

– Я знаю, – серьезно говорит Эстела. – Но где он?

У Торы кружится голова. Интересно, Эстела обсуждала это с дедушками и бабушками? Дедушка с бабушкой по отцовской линии сказали бы ей, что Санти на небесах. Родители Торы ответили бы Эстеле так же, как и ей самой в этом возрасте, когда умер дядя: что его больше нет.

– Как ты думаешь? – спрашивает Эстела.

Она смотрит на потолок, усеянный светящимися звездами, которые появились здесь еще до ее рождения. Воспоминание пронзает Тору, словно колючая проволока: Санти стоит на стремянке, создавая вселенную для дочери.

– Мне кажется, он где-то там, – говорит Эстела. – И ждет.

У Торы перехватывает дыхание. Так странно, что она слышит от дочери то, в чем сама необъяснимым образом убеждена, и ей даже страшно спросить Эстелу, что она имеет в виду.

– Ждет чего? – наконец спрашивает Тора.

Но Эстела не отвечает. Девочка переворачивается на другой бок, и Тора выходит из комнаты. Она наливает себе бокал вина и садится на диван с Фелисетт – та уже старая и почти ничего не видит. В хриплом мурлыканье кошки Тора слышит неподдельную скорбь.

Тора продолжает жить – от злости, по привычке, из любви к дочери. Из причудливой и несмышленой Эстелы вырастает замечательный человек – алхимия, которую Тора никогда не поймет. Несмотря на доводы дочери (когда Тора постареет, ей придется вечность взбираться по бесконечным ступенькам слабыми шаркающими ногами), Тора остается в своей квартире на верхнем этаже. Лили заглядывает к ней в гости и жалуется, что время ускорилось, что все происходит слишком быстро. Тора не соглашается. Для нее время тянется медленно, словно вселенную наливают в воронку и она оставляет после себя огромные пустоты.

Лили понимающе улыбается:

– Ты думаешь, что снова с ним встретишься.

– Нет!

Тора отвечает автоматически – она скептик, была им задолго до того, как узнала это слово. Она случайный набор атомов, и, когда ее жизнь закончится, она просто исчезнет. Но Лили права. Эта раздражающая убежденность – глубже мысли, глубже ядра самой натуры Торы – тихо, словно вирус, росла внутри ее. Просто немыслимо, что Тора больше не увидит Санти.

Она кривит рот – нет, ей не грустно, она сердится. Как он смеет так с ней поступать? Без него Тора могла быть другой – она могла стать цельной личностью, а не той, кто ждет возвращения мертвеца. Как же это жалко! А всего и надо было что сделать выбор.

– Я могла уйти, – говорит она с вызовом.

Лили крепко сжимает ей плечо и идет заваривать свежий чай.

И когда наконец это случается – когда Тора заболевает пневмонией, которая изнуряет легкие до такой степени, что каждый приступ кашля, кажется, разрывает тело на части, – ей кажется, что подобное уже происходило. Видимо, мозг отключается и дежавю просто сопутствующий симптом умирающего разума. Вот бы Санти был здесь, они бы поспорили с ним об этом!

Тора видит Эстелу, образ дочери всплывает в ее затухающем сознании. Эстела плачет, и ее печаль ранит. Слезы дочери капают на рану, которая все еще не прикончила Тору. Из последних сил Тора сжимает руку Эстелы.

– Я сделала неправильный выбор, – говорит она ей. – Беру его обратно. Я хочу начать сначала.

Любовь – это война

Санти впервые встречает дочь, когда ей одиннадцать лет. Она рослая для своего возраста, с прямыми бровями и прямыми волосами, собранными в высокий хвост. Длинные рукава скрывают руки.

– Это Тора, – говорит социальный работник. – Тора, это мистер и миссис Лопес.

– Санти. – Он протягивает девочке руку.

Она отвечает на рукопожатие, не глядя ему в глаза.

– Элоиза, – представляется жена Санти.

Она оделась скорее для социального работника, чем для Торы, – вместо платья с узорами серый костюм, косички собраны в пучок – и кажется чопорной, взволнованной, совсем не похожей на себя обычную. А потом она улыбается, и вокруг теплеет. Вместо рукопожатия Элоиза просто машет Торе. Тора удивлена, смотрит на нее с улыбкой.

Они садятся за столик во дворе детского дома. Здесь нет как такового сада: вокруг увядающая трава, мелкий пруд, одинокие деревья, нелепо заслоняющие главную дорогу, ведущую в центр города. Тора сидит, руки между колен, и отвечает на вопросы взрослых, не смотря им в глаза. У Санти не очень много опыта общения с детьми; он ничего не может поделать с тем, что воспринимает Тору не как ребенка, которого они хотят удочерить, а как очередного клиента, пришедшего к нему в офис. Девочка умная, замкнутая, глубоко травмированная, что бросается в глаза. С колким чувством юмора.

– Что ты любишь делать? – Элоиза подается вперед, стараясь преодолеть защиту Торы.

Девочка смотрит ей в глаза.

– Смотреть, как растет трава, – отвечает она невозмутимо. – Довольно интересно.

Санти разражается смехом. Ответная улыбка едва заметно касается уголков губ Торы и пропадает.

После встречи социальный работник провожает Санти с Элоизой к машине. Они наблюдают через лобовое стекло за мальчиком, который при помощи ржавого гвоздя отколупывает краску с перил детского дома.

– Что думаешь? – спрашивает Элоиза.

Санти смотрит на жену.

– Она наша, – отвечает он легко.

Элоиза кивает, в глазах блестят слезы.

– Да, – шепчет она. – Согласна.

Они заполняют сотни форм, проходят десятки собеседований, отвечают на вопросы о своем браке, распорядке дня, о том, как долго живут в Кёльне. Санти с Элоизой преодолевают все – благодаря терпению и решимости. Наконец они получают долгожданную награду: файл с историей жизни Торы, год за годом. Прилагаются и фотографии. Санти видит младенца с голубыми глазами, в них отчаяние, словно внутри уже заключена угрюмая девочка, с которой они встретились в детском доме. Он переворачивает страницу – данные о родителях. Мать ушла, когда ребенку было два года. Отец потерял работу в университете, когда урезали финансирование, и постепенно пристрастился к алкоголю. Однажды социальная служба взломала дверь в квартиру и обнаружила шлейф пустых бутылок и яростно кричащую малышку Тору. Дальше Санти читает о том, что ее передали нерадивому дяде – здесь фотография Торы в слишком маленьком комбинезоне с нарисованным барсуком, почти таким же сердитым, как и сама девочка. Затем череда приемных семей, и наконец Тора в детском доме. Где и осталась бы с ярлыком «безнадежный случай», если бы не появились Санти с Элоизой, с их пустой детской комнатой и давно высохшими слезами.

Но к концу файла на глазах у Санти снова слезы. Он передает планшет Элоизе.

– Тебе надо выпить, – советует она Санти.

Он уходит, оставляя жену одну с биографией дочери.

Они перекрашивают комнату, которую уже стали называть комнатой Торы, из светло-зеленого в фиолетовый цвет. Санти покупает светящуюся в темноте краску и аккуратно рисует звезды на потолке, располагая их как в настоящих созвездиях.

Они получают разрешение забрать Тору в конце весны. Когда Санти открывает дверь, Фелисетт пускается наутек. Тора мешкает на пороге.

– Твоя комната наверху, с открытой дверью, – говорит Элоиза. – Хочешь посмотреть?

Тора кивает и осторожно поднимается по скрипучим ступеням. Санти и Элоиза следуют за ней – они волнуются в ожидании ее реакции.

– Да ладно! – восхищенно кричит Тора. – Звезды!

Дело было в Испании: как-то раз сестра Санти Аурелия принесла домой кота с разорванным ухом. Первые несколько недель кот едва выходил из комнаты наверху – он боялся встречи с незнакомыми гигантами – обитателями дома, которые сновали по коридорам. Так и Тора предпочитает сидеть в своей звездной комнате и выходит, только чтобы молча поесть. Санти пытается расшевелить девочку, несмешно шутит и показывает ей глупые рисунки, но та едва реагирует. Только Элоиза периодически удостаивается улыбки.

– Что с ней случилось? – спрашивает Санти Элоизу, когда Тора ускользает наверх. – Куда делась та смешная девочка, которая визжала от радости, увидев свою комнату?

– Она здесь не для того, чтобы развлекать нас, – говорит Элоиза, убирая тарелки. – Она даже еще не определилась, нравимся мы ей или нет.

– Ты ей нравишься, – возражает Санти. – Получается, что ей не нравлюсь только я.

– Ну просто я лучше тебя, – пожимает плечами Элоиза.

Она пытается рассмешить его, и почти получается. Но ему все равно больно оттого, что у безразличия Торы есть объект и это он сам.

Санти вздыхает и обнимает жену, убирает ее косички в сторону и целует в шею.

Элоиза разворачивается к нему и гладит его по лицу.

– Терпение, – говорит она. – Сначала мы должны помочь ей найти смысл в жизни, и только после этого она откроется и наполнит смыслом нашу жизнь.

Элоиза уходит, а Санти остается на кухне, размышляя над словами жены. Он полагал, что они удочерили Тору, чтобы в ее жизни появилось постоянство. Может, это не то, что ей нужно. Может, эта проблемная девочка всего лишь его отдушина, утешительный приз за собственные отвергнутые мечты?

Той ночью Санти снится сон, будто он тонет на больничной койке. Он просыпается, сердце колотится. Санти смотрит на пустой потолок, словно кто-то отобрал у него вселенную. Возвращаясь из ванной и проходя мимо комнаты Торы, он слышит ее голос.

Он подходит ближе:

– Тора? Ты что-то сказала?

Спустя мгновение дочь толкает дверь ногой, и створка приоткрывается. Девочка лежит на кровати, рядом мурлычет Фелисетт. Тора смотрит на потолок, обхватив запястье пальцами.

– Звезды. Они такие же, как и на небе, – говорит она.

Санти светится от этих слов, – оказывается, его дочь исследователь.

– Да! Я хотел, чтобы они выглядели как настоящие созвездия.

– Они будут выглядеть так же, если посмотреть из космоса? – спрашивает она, наклоняя голову.

– Нет, совершенно иначе. Инопланетянин, вероятно, не сможет выстроить те же самые звезды в созвездия.

– Разве они не составляют единое целое? – хмурится Тора.

– Не совсем. Древние так думали, потому что складывали из звезд узоры. – Он пожимает плечами. – Мне кажется, это очень по-человечески. Смотреть на небо и видеть в нем свое отражение.

– Свое? – фыркает она. – Ты имеешь в виду наше? Или ты хочешь сказать, что ты не человек?

– Блоргл фнарг, – отвечает он.

Тора не может сдержаться и оглушительно хохочет. Санти пронзает краткий восторг.

– Похоже на нас, – говорит она.

– Как это? – спрашивает он с улыбкой.

– Ну на тебя, меня и Элоизу. Со стороны мы выглядим как семья, но если взглянуть внимательнее, то нас ничего не связывает.

Его радости как не бывало. Санти представляет картинку: он с Элоизой – прочно связанные бинарные звезды, а Тора дрейфует от них на расстоянии нескольких световых лет.

– Правда в том, что все дело в ракурсе, – наконец отвечает он. – Мы выбираем, как смотреть на те или иные вещи.

Стукнув по дверной раме, Санти уходит до того, как Тора заметит его слезы.

Сменяется время года. Бонсай Элоизы разрастается, не вмещаясь в горшок, бесконтрольно и дико. В Торе происходят аналогичные изменения. Или, может, вначале меняется Тора, а затем разрастается деревце. А может, между этими двумя обстоятельствами и вовсе нет никакой взаимосвязи? Санти всегда ищет знаки и символы. Поэтому он и не удивляется, когда однажды, оказавшись дома, находит связанный его матерью плед на полу в гостиной с черной прожженной дырой по центру.

Элоиза еще не вернулась – сегодня в Старом городе столкнулись два трамвая, и «скорая помощь» работает сверхурочно. Санти берет одеяло и медленно поднимается на второй этаж. «Спокойствие, – говорит он себе, вспоминая слова социального работника. – Всегда сохранять спокойствие, разговаривая с ребенком». Его мысли уплывают куда-то далеко от этого сценария. Тора – это море; ей нужна скала, чтобы натолкнуться.

Санти стучит в дверь Торы. Она не приглашает его войти, просто приоткрывает дверь ногой и наблюдает, как он сам распахивает створку.

Санти переступает порог с пледом в руках, садится за письменный стол. Он думает о том, как его мать терпеливо и с любовью вязала каждый сантиметр. В нем поднимается ярость, но он контролирует ее.

– Этот плед связала моя мама, – говорит Санти.

– Знаю, – цедит Тора, не глядя ему в глаза, – поэтому я его и сожгла.

Он смотрит в недоумении. Он хочет крикнуть на нее, спросить почему. Кто вообще способен сжечь предложенную ему любовь? Снова голос социального работника: «Она будет испытывать вас».

– Повезло, что ты не сожгла дом, – говорит он.

– Или не повезло, – огрызается она. – Все дело в ракурсе.

«Обязательно должны быть последствия. Иначе девочка решит, что ей все позволено. И тогда она не станет тем, кем ей нужно стать». Еще один вдох-выдох.

– Ты научишься вязать крючком и все исправишь. И мне совершенно без разницы, сколько на это уйдет времени. Мы начнем с завтрашнего дня, когда ты вернешься из школы.

– Я не смогу, – фыркает Тора.

– И поэтому ты это сделала? Потому что считаешь, что не способна создать что-то красивое?

– Нет, я уже сказала почему.

Санти кажется, что он тонет, ему словно не хватает воздуха в легких.

– Ничего, научишься. Завтра начнем.

Он направляется к двери. Очень важно, чтобы последнее слово осталось за ним.

– Ненавижу тебя! – выплевывает девочка, и ее злоба на целую жизнь старше, чем она сама.

Он с трудом сохраняет нейтральное выражение лица:

– Ну, очень жаль, потому что я люблю тебя.

– Как? Как ты можешь любить меня? – Она кривится. – Ты меня даже не знаешь. Я только появилась в твоем доме, и теперь ты должен притворяться, словно ты мой папа. Ладно, я тебя понимаю. Ты, наверное, думал, что получишь милую девочку, которую будет легко любить. Но ты не обязан мне врать.

– Я не вру. – В его голосе прорываются эмоции.

«Спокойствие», – думает он, но это так же бесполезно, как и попытка сдержать ураган.

– И я не бросаюсь словами. Я полюбил тебя еще до нашей встречи.

– Это невозможно. – Она пристально смотрит на него.

– Мне все равно, что ты думаешь, потому что это правда, – пожимает плечами он.

Тора пытается подыскать слова, теребит покрывало пальцами.

– Любовь не так работает. Ты не можешь любить кого-то просто так. Ты любишь человека за то, кто он есть, или за то, что он делает, или как выглядит. Любовь надо заслужить.

Маленькое озарение: вот чего хочет Тора – дискуссии.

– И потом ты перестаешь любить, если человек больше не такой? Если он перестает заслуживать любовь?

Тора теперь, кажется, нащупала опору.

– Да, – отвечает она вызывающе.

– Нет, Тора, – качает головой Санти. – Если бы любовь нужно было заслуживать, мы бы все жили без нее. Любовь – то, чем мир нам обязан. – Он виновато улыбается. – Просто иногда это не взаимно.

Тора смотрит на него с безграничной яростью. На какое-то мгновение Санти чувствует, что ее ярость передается ему, становится его собственной. Он верит, что Бог предопределил для него эту цель, что в каком-то смысле он в мире для того, чтобы спасти Тору. Но как тогда быть с тем, что его цель предполагает страдания Торы? Если она заслужила любовь, то как он вернет ей всю любовь, которую она недополучила от этого мира?

Он улучает момент для отступления и сбегает на кухню. Санти не чувствует, что вышел победителем в этой схватке, скорее, ему повезло унести ноги.

Через некоторое время возвращается Элоиза, все еще в медицинской форме. Она замирает с ключами в руке:

– Ты опять грызешь ногти.

Санти смотрит на свои пальцы. Привычка, от которой он, казалось, избавился лет тридцать назад, подкралась, как призрак. Элоиза запирает за собой дверь.

– Перед Торой только не грызи.

– Ты правда считаешь, что я хоть как-то могу на нее повлиять? – усмехается он.

Элоиза сбрасывает куртку, достает из холодильника бутылку пива и ставит перед Санти.

Он открывает ее и делает большой глоток.

– Как ты поняла? – спрашивает он.

– Потому что я тебя знаю. Всю жизнь ты живешь так, словно кто-то тебя испытывает. И ты словно хочешь одержать блестящую победу. – Она целует мужа в лоб, разглаживает его непослушные волосы. – Но это не экзамен, и здесь нет проходного балла. Все, что мы можем сделать, – подвести ее чуть меньше, чем остальные.

На следующий день Санти начинает учить Тору вязанию. Она намеренно вяжет неуклюже, а спустя десять минут и вовсе отказывается продолжать.

Санти измеряет прогресс не по площади – та медленно вырастает сантиметр за сантиметром и уменьшается почти с той же скоростью, когда Тора распускает неправильные петли. Он измеряет его количеством брошенных друг другу слов. Даже если у них ничего не выходит, кроме противостояния, они оба в этом участвуют.

Тора еще далека от того, чтобы исправить ситуацию с пледом, когда приемные родители узнают о новом ее проступке – она тайком выносит еду из кухни. Элоиза с Санти стоят в комнате Торы, как детективы на месте преступления, и смотрят на улики, спрятанные в жестяной банке под кроватью. Печенье, пачки с остатками чипсов, сморщенное яблоко, плитка шоколада – разломана на кусочки, каждый завернут отдельно. Санти видит в них сухие пайки. На подоконнике тринадцать стаканов с разным количеством воды. Он щелкает по каждому из них, извлекая причудливый мотив.

– Она живет как затравленный зверь.

Элоиза говорит тихо, хотя в этом и нет необходимости. Торы нет дома – она сейчас с Лили, единственной своей подругой.

– Как думаешь, может, убрать все это?

Санти закрывает банку и задвигает ее обратно под кровать.

– Нет, она должна чувствовать себя в безопасности.

Он аккуратно кладет на место листы бумаги, которые лежали рядом с банкой, – нарисованные карты невероятных миров.

Элоиза кусает губу – старая привычка, которая усугубилась за последние недели.

– Может, она никогда и не почувствует себя в полной безопасности. Из-за всего, что с ней случилось.

Отчаяние – то, что Санти ненавидит больше всего на свете.

– Время, – заключает он. – Вот что ей нужно.

Санти звонит матери. Он сидит на пеньке в конце сада, потому что Тора не любит, когда он говорит по-испански.

– Почему? – спросил он ее в тот первый раз, когда она расстроилась.

– Ты можешь обсуждать меня, а я даже не пойму этого.

– Тора, я не всегда обсуждаю тебя, – закатил глаза он.

Плотные летние сумерки. Какая-то ночная птица, которую Санти не может определить, мягко поет в деревьях.

– Привези ее сюда, – просит его мать. – Почему бы тебе не привезти ее ко мне? Я хочу повидать внучку.

Санти потирает лоб. Он ни разу не был дома после переезда в Кёльн. Наоборот, он ждал, что семья приедет к нему. У него слишком много забот: Элоиза, работа, теперь Тора.

– Мы приедем, когда маленькая сорока чуть освоится.

Это прозвище Санти использует во время разговоров с матерью, чтобы не усугубить паранойю дочери.

Мать Санти ничего не отвечает, но ему и так понятно – она думает, что его маленькая сорока никогда не освоится. Она будет до крови биться об решетки той клетки, которую он выстроил для ее же безопасности.

Вернувшись домой из «Кентавра», Санти кладет ключи на кухонный стол. Фелисетт подпрыгивает и трется о его руку.

– Тора? – зовет он дочь с лестницы.

В доме царит неестественная тишина. Он стучит в дверь Торы.

– Я вхожу, – предупреждает Санти и открывает ее.

В комнате привычный беспорядок: флейта Пана из стаканов с водой на подоконнике, вязаный квадрат брошен на кровать. Он смотрит в ванной – никого, потом в их с Элоизой комнате, хотя и не надеется найти там Тору. Санти всегда прислушивается к посланиям мира – и сейчас мир говорит ему, что случилась катастрофа. Санти решает позвонить в полицию.

Затем он слышит какой-то шум с потолка.

Он открывает дверь на чердак. Тора втянула лестницу наверх – как преступник, пытаясь обезопасить свое логово. Он спускает лестницу и торопливо поднимается по скрипящим ступеням. Санти напуган, – возможно, Тора поранилась. Как он мог провалить самую важную миссию своей жизни?!

Нет, Тора не ранена. Она сидит по-турецки рядом с детской кроваткой, которую Элоиза так и не выбросила и никому не отдала. Пальцы Торы скользят между прутьями, словно она играет с воображаемым ребенком.

– Вы хотели своих детей.

Он надеялся, что она никогда не произнесет этих слов. Тора выплевывает их, как комок спутанных травинок.

Санти должен сказать: «Ты наш ребенок. Мы всегда хотели только тебя». Но сейчас он уже знает ее лучше – и знает, когда слова сочувствия достигнут цели, а когда Тора со всей силы швырнет их ему в самое сердце.

– Да, мы пытались, – говорит он. – Но этому не суждено было случиться.

– Не суждено? – Тора кривит губы. – Мне многое было суждено. Мои родители должны были заботиться обо мне. Я должна была хорошо учиться в школе, поступить в университет, учить физику и биологию и стать астронавтом.

Санти вздрагивает. Тора не замечает, куда приходится ее удар.

– Но ничего этого не случилось. И ты с Элоизой не смог завести своих детей, вместо этого вы получили меня. – Она яростно качает головой, натягивает рукава на запястья. – Никто из нас не выбирал. Разница только в том, что ты стараешься придать всему смысл. Типа так хотел Бог. А на самом деле мы просто влипли во все это.

У Санти не остается тезисов и рациональных доводов, которые он может спокойно привести. Он не в силах сознаться, насколько близко Тора подобралась к его тайному страху – что он худший из лжецов, называющий судьбой все то, что ленится взять в свои руки.

Глухой стук в окно чердака. Санти подпрыгивает в ужасе: кулак Бога. Тора уже у окна осторожно высматривает тень с крыльями.

– Ох! – Она тихо выдыхает.

Тору не узнать – смерть птицы превратила ее в другого человека. Она проскакивает мимо Санти и слетает вниз с такой скоростью, что, наверное, обожгла руки о лестницу.

Он спешит за ней вниз и потом в сад.

– Нашла ее? – спрашивает Санти, подходя к дочери, словно она и есть птица: упавшая, полуживая.

Тора раскрывает руки. Он видит ярко-зеленого дикого волнистого попугая, из тех, что наводнили город. Птичка лежит недвижно, как статуэтка, крылья сложены, глаза закрыты.

– Как жаль! – произносит Санти.

– Она не мертвая! – яростно говорит Тора.

Она мягко дует на птичку, ерошит ей перышки. Та дергается, открывает и закрывает глаза.

Санти чувствует прилив надежды, пьянящей, как вино.

– Занесем ее в дом. Нужно ее согреть.

Они ставят коробку с мягкой подкладкой в кабинет Элоизы и закрывают дверь, чтобы туда не забралась Фелисетт. Санти показывает Торе, как поить птичку из пипетки. Он следит, как Тора гладит попугаю перья пальцами – обычно они или под рукавами, или сложены в кулак. Он никогда не видел ее такой тихой, такой сосредоточенной.

Проходят дни, а попугай не умирает. Санти больше не ищет Тору в ее комнате. Когда он возвращается домой, то сразу идет в кабинет, и она неизменно там – склоняется над коробкой, кормит птичку или смотрит, как та спит. Иногда она так увлечена, что Санти застает мгновения настоящей Торы. Он хранит эти впечатления о мягкой любознательной девочке как драгоценность. Он испытывает благоговение оттого, что человек настолько сердитый и замкнутый, как его дочь, может с такой нежностью заботиться о беспомощном создании. Он видит, как Тора заботится о себе, чего ни ему, ни Элоизе с их сдержанностью и добрыми намерениями никогда не удастся.

– Я решила, как ее назвать, – объявляет Тора.

– Да?

– Урракита. – Она осторожно гладит перышки попугая кончиком мизинца.

«Маленькая сорока». Испанское прозвище самой Торы. Санти не может признаться ей, что это слово означает название другой птицы. Ему следовало догадаться, что дочь умная и сможет его раскусить.

Тора, сидя на коленях, смотрит на него:

– Если она умрет, это наша вина?

Санти делает вдох:

– А ты как думаешь?

Тора долго не отвечает. А когда она все же говорит, он притворяется, что не слышит напряжения в ее голосе.

– Нет. Мы не причинили ей вреда. Мы просто очень стараемся, чтобы ей стало лучше.

– Верно.

Санти надеется, это значит, что если Тора сможет простить саму себя, то она простит и их с Элоизой.

Птичка поправляется. Спустя несколько дней она уже прыгает, затем перелетает на небольшие расстояния в кабинете, и Тора хихикает так, как раньше не смеялась.

– Знаешь, а попугаи хорошо повторяют звуки, – сообщает Санти и уклоняется, заслышав шелест крыльев над головой. – Ты можешь научить ее говорить что-нибудь.

– Правда? – спрашивает Тора, косясь на него с подозрением.

Санти кивает, радуясь, что вызвал у нее интерес.

– Но придется поработать. И никаких гарантий.

Тора едва слушает. Она сфокусирована на птице: уже обдумывает, чему ее научит. Санти улыбается и оставляет девочку одну.

Санти уже привык, что дверь кабинета закрыта, когда он возвращается домой. Иногда он слышит, как Тора повторяет что-то снова и снова, но не может разобрать слов. Как-то раз дверь оказывается открытой. Он медлит – стоит ли зайти?

– Санти! – зовет Тора.

Чудно́! Она обращается к нему по имени, еще и просит заглянуть в кабинет. Он мешкает:

– Да?

– Иди же сюда! – выпаливает она нетерпеливо.

Он заходит в кабинет: Тора сидит на диване, попугай устроился у нее на пальце. Тора возбужденная, живая и открытая. Она так быстро меняется, что Санти едва за ней поспевает.

– Эй, Урра, – просит она мягко, – скажи что-нибудь.

– Помогите! – говорит попугай. – Я внутри этой птицы.

Тора триумфально смотрит на приемного отца. Какое-то мгновение Санти таращит глаза. А потом смеется, радостно и удивленно, Тора вместе с ним, и оба хохочут так, что не отдышаться.

– Я повторяла несметное количество раз, и наконец это сработало. – Тора вскакивает с места, потревожив птицу, которая мгновенно взлетает на книжные полки. – Хочу научить ее еще кое-чему.

Санти улыбается, он трепещет перед Божественным промыслом: все его попытки расположить к себе Тору были безуспешны, пока раненая птица не упала с неба. «Спасибо, – говорит он без слов. – Спасибо за этот подарок».

Бог дал – Бог взял. На следующий день Санти, придя вечером с работы, видит пустой кабинет. Сердце испуганно колотится, пока он обыскивает дом. В окно спальни он замечает Тору в саду – она сидит на том же пеньке, где сидел он, когда разговаривал с матерью.

Санти идет к ней. Тора не плачет. Это даже хуже – глубокая скорбь и отсутствие слез как признак того, что внутри у нее что-то сломалось.

– Я вышла сюда с ней… – мямлит Тора. – Думала, ей нужен свежий воздух.

– Ох нет… – Санти приседает, чтобы быть с Торой на одном уровне. – Когда?

– Утром. И она еще не вернулась. – Голос дрожит. – И зачем тогда это все? Чтобы она просто взяла и улетела?

Санти понимает, что это испытание, смысл которого – научиться отпускать. Вырвать из себя всю любовь, не глядя на то, какие жизненно важные органы при этом заденет. Он берет Тору за руку:

– Всегда была вероятность, что она улетит. Но разве оно того не стоило?

– Хватит! – Тора вырывает руку. – Знаю я эти трюки: задаешь мне наводящие вопросы, чтобы я думала, будто сама так решила. Давай. Скажи это.

Санти не сдерживается и повышает голос:

– Тебе нужно гордиться тем, что ты сделала. Если бы не ты, Урра не выжила бы.

– Тогда лучше бы я дала ей умереть.

Санти не смеет возразить Торе, что на самом деле она не всерьез. Он-то как раз уверен в обратном – что сейчас, когда в ней бушует ярость, все так и есть. Он глядит в лес, раскинувшийся за садом. Он представляет, как птичка слетает с руки Торы – торопливо, в порыве опьяняющей свободы, потом садится на забор, на полпути между волей и неволей. Санти всегда старается найти и прочесть символы в окружающем мире. Но именно этот – когда дикое существо улетает от предложенной ему любви – он отказывается понимать. Его дочь – не птица. Она Тора. И он не отпустит ее так легко.

– Может, она прилетит тебя навестить, – успокаивает он.

– Она не вернется, – мотает головой Тора. – А даже если вернулась бы, то не вспомнила бы меня. Как будто меня вовсе не было.

– Но ты будешь ее помнить.

Интересно, почему слова такие тяжеловесные, как будто они обсуждают вопросы размером с галактику?

– Еще хуже. – Тора смотрит на него, глаза широко раскрытые, без слез. – Больше не хочу ее видеть.

Санти начинает воспринимать Тору как растение, вслепую тянущееся к солнцу. Он должен позволить ей справиться самой. Он крепко сжимает ей плечо и идет к дому.

Инстинкты его подводят. Спор еще не окончен.

– Почему ты всегда считаешь, что знаешь лучше моего?

Санти оборачивается. Все ответы – «потому что я твой отец, потому что я старше» – кажутся пустым враньем.

– Я так не считаю. Просто сейчас это моя работа – притвориться, что так оно и есть на самом деле.

От неожиданного признания Тора замолкает. Он вздыхает. Он так устал – слишком устал, чтобы удержаться от вопроса, который ему не позволено задавать.

– Почему ты так на меня злишься?

Тора с виду спокойна. Но он хорошо ее знает и понимает, что внутри бурлят эмоции, о которых, ему кажется, она и сама не подозревает.

Санти сходит со знакомой дорожки и решает отдаться инстинкту исследователя, который твердит, что в дикой природе есть нечто, заслуживающее внимания.

– Тора, это не я тебя оставил.

Она смотрит на него как-то странно.

– Но ты это сделаешь.

Он садится перед ней на корточки и берет за руку:

– Я никогда тебя не оставлю.

Ему не следует ей лгать. Он должен быть надежным, предсказуемым и не давать невыполнимых обещаний. Но как только Санти произносит эти слова, он начинает верить в сказанное. Он смотрит на Тору и видит, что она тоже верит.

– Обманщик, – фыркает она.

Она отбрасывает его руку и бежит в дом, хлопая за собой дверью.

Санти потирает уставшие глаза. Он смотрит наверх, где звезды застланы облаками. На него накатывает старое желание: оказаться на небе и видеть все с того ракурса, где все обретает смысл.

Но уже слишком поздно – эта дорожка теперь закрыта для него навсегда. Ему придется довольствоваться ограниченным, неловким ракурсом: надеждой, что кто-то, кто видит дальше его самого, будет его направлять. Санти распрямляет плечи и идет в дом следом за дочерью.

Суждено

Тора невесома.

Она дрейфует под водой, в ушах гул, кончики волос цвета морской волны лезут в глаза. Перед ней растянулся подернутый дымкой, серо-голубой массив озера – бесконечный мир, который она может исследовать. Разные звуки пробиваются сквозь воду – ритмы моторной лодки, крики детей, играющих у берега. Тора может надолго задерживать дыхание. Она гребет руками, затем ныряет, хочет добраться до буйков на краю зоны для плавания. Еще несколько секунд, и она будет на воле, в открытой воде.

Но тут кто-то хватает ее за пятку. Тора отбивается, дергается, чтобы освободиться, но хватка крепка. После упорной борьбы она терпит поражение. Ее тащат к поверхности. Вода попадает в нос, и Тора захлебывается.

Она выныривает.

– Ты такой гад, – говорит она, задыхаясь, смеющемуся брату рядом.

Санти ухмыляется, щурится от солнца.

– Ты хотела заплыть за ограждение, – откликается он, брызгая в нее водой. – Думаешь, я не видел?

Тора брызгает в ответ.

– И что?

– Что не так с водой по эту сторону?

– Не считая, что тысячи людей в нее нассали? – морщится она.

Санти наклоняет голову, изображая облегчение.

– Плюс один.

– Фу! Ты мерзкий!

Тора быстро уплывает изо всех сил. Когда он пускается за ней вдогонку, она переходит на кроль и легко добирается до песчаного берега первой. В этот летний день на озере Фюлингер-Зее толпы семей, сбежавших от городской жары. Тора идет по берегу в ту сторону, где сквозь деревья пробиваются очертания Кёльна. Она находит их с Санти полотенца, ее раскрытая книга «Автостопом по галактике» лежит обложкой вверх. Она берет книгу, а Санти плюхается на полотенце рядом, закрывает глаза. Тора пытается читать, но берег – полная противоположность подводному миру, здесь громко, безопасно и много людского шума. Она смотрит поверх книги на брата, который лежит неподвижный, как труп, и весело ему тоже как покойнику.

– Хочу набить себе тату, – говорит она.

– Ммм… – бурчит он в ответ.

Тора вздыхает. В половине случаев она хочет зашвырнуть брата в космос. В оставшейся половине ей хочется, чтобы он не вел себя так отрешенно. Странно, если бы не чистейшая случайность, его бы сейчас здесь и не было: какие-то две секунды на мокрой дороге восемь лет назад поменяли все. Не случись той аварии, родная семья Санти осталась бы в живых и Тора сейчас была бы единственным ребенком, как прежде. Она помнит себя – одинокая, да, но самодостаточная, ей хватало себя. А сейчас ее развлечения зависят от этого необщительного дурачка.

– Как же скучно! – жалуется она.

– Скука – признак недостатка ума, – отвечает Санти, не открывая глаз.

Она кидает в него песком, пока он не дергается.

– Поиграем в пиратов?

– Ты забыла? – Он открывает глаза, только чтобы закатить их. – Нам же не двенадцать.

Это обидно. Тора не может поверить, что Санти больше неинтересно играть в пиратов. У него свое понимание того, какими должны быть четырнадцатилетние парни. Они интересуются машинами, девочками и разборками и уж явно не играют в морские игры со своими сестрами. Он даже не собирался идти с ней на озеро сегодня. Санти согласился только потому, что не хотел оставаться дома и слушать, как их родители ругаются.

Тора снова смотрит на воду, вспоминая подводный голубой мир. Приглушенные звуки и струи света, ощущение, что истина, спрятанная где-то там, найдется, если она будет долго искать.

– Почему ты не дал мне заплыть за ограждение?

– Это опасно, – бурчит Санти. – Тут везде знаки. Читать разучилась?

– Нет, – парирует Тора.

Санти открывает глаз, чтобы посмотреть на ее книгу. Она незаметно переворачивает ее вверх тормашками. Он слегка улыбается, но качает головой.

Тора не сдается:

– С каких это пор тебя заботят знаки? На том маяке в Эренфельде была куча знаков, но ты все равно на него залез.

Санти садится, стряхивает песок со спины.

– Это было другое.

– Почему?

– Маяк стоил того, чтобы его изучить.

– Ты же говорил, что там ничего нет, – фыркает Тора, – что он пустой, как ракушка, выброшенная на берег.

– Но там могло что-то быть. А в этом озере, могу тебе точно сказать, нет ничего, кроме мочи и старых консервных банок.

– Наверняка не узнаешь, пока не исследуешь его.

Санти делает то, что она ненавидит, – притворяется, будто умнее ее.

– Тебе обязательно вести себя как старший брат?

– Но я и есть твой старший брат.

– Ты родился раньше на полчаса! Это не в счет.

Санти думает, что их почти одновременное рождение не случайно, что судьба обращается к ним из будущего и связывает их. Тора же просто веселится, рассказывая всем, что они двойняшки, хотя совсем не похожи. Она скрещивает руки на груди.

– Ты знаешь, о чем я. Ведешь себя, как будто я маленькая и могу себе навредить. Я не такая.

Тора никогда не ощущала себя маленькой. Ни когда ей было шесть лет и она сидела в отцовской машине, которую занесло на мокрой дороге; ни сейчас, когда ей четырнадцать и она сердится, хотя злость ей проявлять непозволительно, потому что у Санти намного более веские причины злиться.

– Почему ты не признаешь, что это из-за того, что я девочка…

– Дело совсем не в этом. А в том, что я не позволю тебе подвергать себя опасности из-за какой-то глупости.

Тора иногда забывает. Он так много потерял в жизни, что мысль потерять ее кажется ему сущим безумием, словно Бог, в которого он верит, испытывает его сверх меры.

– Санти, это просто озеро, – говорит она неожиданно мягким для себя тоном. – Здесь нет акул, не бывает цунами. Со мной все будет в порядке.

Она не признается ему, что хочет, чтобы с ней что-нибудь случилось, хочет неизведанного со всеми вытекающими последствиями, и это желание настолько сильное, что она не может выразить его словами.

– Забудь об этом! – отвечает он со злостью.

Тора хочет ему возразить, но передумывает. Конечно, она не привыкла сдерживаться, но ради Санти промолчит. Интересно, у кого она этому научилась?

– Эй… – Тора наклоняется к нему и заглядывает в лицо. – Я никуда не денусь, – говорит она.

– Моя родная семья тоже не собиралась никуда деваться. – Он трет лицо рукой. – Никто не собирается, пока оно не случается.

Санти не рассказывает о своей родной семье. Тора сидит замерев, словно подслушивает его беседу с самим собой.

– Мой отец умер на полуслове. – Санти хмурится, кусает ногти. – Я постоянно об этом думаю. Почему Бог не дал ему хотя бы закончить мысль?

«Потому что Бог тут совершенно ни при чем». Тора относит эту реплику к категории «все равно не помогло бы» и пробует другую:

– А что он говорил?

– Ничего важного. Спорил с мамой про следующий поворот. – Санти дрожит. – Когда я думаю о том, что́ он мог сказать, если бы был готов…

– Я думаю… – Тора медлит, не зная, вправе ли вообще говорить на эту тему. – Не знаю, хочу ли я быть готовой. Мне кажется, лучше просто – уйти. Прямо в разгаре всего. Умереть живой, понимаешь?

– Ты боишься смерти? – Санти смотрит на нее.

– Да, – отвечает она тотчас. – Жутко боюсь. Потому что я думаю, что после смерти ничего нет. – Тора пожимает плечами. – Но ты смотришь на это по-другому. Ты думаешь, что встретишься со своими родителями и со своей… своей сестрой.

Санти кивает, глядя на берег. Тора представляет, как они оба умирают. Здесь и сейчас с неба прилетает комета и отправляет каждого из них туда, куда, по его убеждениям, попадают люди после смерти. И ей становится невероятно одиноко, когда она представляет, что Санти окажется в идеальном загробном мире со своей родной семьей, а она в это время… Она одергивает себя. Ведь ее не станет, и она не будет скучать по нему.

Санти роет песок, словно старается найти что-то, что закопал и забыл. Тора обхватывает колени и думает об аварии, которая избавила ее от одиночества в обмен на боль Санти. Она уже сотни раз об этом думала – если бы можно было вернуть семью Санти, отказавшись от него, Тора пошла бы на это. И теперь опять утверждается в своем решении – закрывает глаза и представляет, что она на пляже одна, а Санти со своей настоящей сестрой, матерью и отцом. Тора любит размышлять о том, что ее ранит, – все равно что впиваться себе в кожу, пока от ногтей не останется пара отметин-полумесяцев. Но Санти больше не позволяет ей этого.

– Я тебе не рассказывал, – говорит он, – но после их смерти я сначала думал, что мне тоже суждено умереть. – Он смеется, как будто по-детски дразнится. – Я думал, Бог ошибся. Что он в любую секунду это осознает и придет за мной. – Санти хаотично тычет в песок. – Первые несколько ночей в нашей комнате я не спал. Просто лежал и ждал.

Тора помнит. Она тоже не спала. Она лежала на кровати в своей комнате, смотрела на светящиеся созвездия на потолке и удивлялась тому, как все поменялось – пустое пространство в ее комнате неожиданно заполнилось темным силуэтом Санти, его неглубоким осторожным дыханием.

– Мне было несложно представить себе, как это случится. Я про смерть. Казалось, будто я помню, каково это – умирать.

Тора неожиданно дрожит, у нее кружится голова – и тут же все проходит. Голос Санти вибрирует:

– Но я продолжал думать обо всем том, чего никогда не смогу добиться. О том, что никогда не научусь летать. Никогда не увижу мир, не говоря уже о звездах.

Он плачет, Тора не может на него смотреть, она не из тех, кто умеет утешить. Она хочет нырнуть в озеро, спрятаться в голубом мире, где тишина и все невесомое.

Санти трет лицо рукой, оставляя разводы песка.

– Я хотел снова увидеть свою семью. Очень сильно. Но я не хотел умирать. И я… не знаю, простят ли родные меня за это когда-нибудь.

Он безмолвно рыдает, его тело сотрясается. Тора как будто парализована. «Помогите», – думает она, но не знает, к кому обращается: может, к призраку родной сестры Санти, может, к человеку, который должен успокоить Санти из-за охватившего его горя, в котором виновата сама Тора. Что ей делать? Ответ приходит, но это не слова и даже не идея, а объятия. Она обнимает его, он сам тянется к ней, словно она сможет починить то, что в нем поломано. Тора наблюдает, как безразличный мир продолжает существовать, – какой-то ребенок строит замок из песка, мужчина спит с книгой на лице, длинноволосый мужчина в синем плаще бежит по кромке берега. Тора никогда прежде так не злилась: на родных Санти – за то, что они умерли, на Бога – за то, что он бросил Санти, на глупую вселенную, которая помешала Санти стать тем, кем он должен был стать. Она не знает, откуда возникает этот четкий образ Санти – кем бы он стал, если бы его родители не умерли, версия, которую Тора никогда не видела. Спокойнее нынешнего, не такой злой и более жизнерадостный: Санти, каким он должен быть. И себя: какой она была бы без него – более одинокой, язвительной, не готовой прощать. Может, они оба очутились бы здесь на озере, сидели бы порознь, не обращая внимания друг на друга – он – на угрюмую девочку с волосами цвета морской волны, она – на смеющегося мальчика в кругу друзей. Тора представляет, как они проплывали бы мимо друг друга под водой, словно два незнакомых размытых очертания в голубой толще.

Санти отстраняется от нее. Он спокойнее, дышит легче, лицо горит от смущения.

– Прости, – говорит он. – Черт, как стыдно!

– Я никому не скажу. – Тора погружает кончики пальцев в прохладу песка.

Мгновение они смотрят друг на друга, у Санти красные глаза и глупая улыбка, Тора чувствует облегчение и триумф, словно сдала тест, к которому не готовилась. Мужчина в синем плаще падает на колени между ними.

– Простите. Что-то надвигается, – говорит он, переводя взгляд то на одного, то на другого. – Простите, я пытался…

Тора не понимает, что происходит дальше. Она точно слышит звук чего-то разрывающегося, что-то сотрясается на мгновение, которое, кажется, длится целую вечность. Время словно разворачивается вспять: ей шесть лет, огни машины отражаются от мокрой дороги, и затем происходит столкновение, которое повлияет на всю ее жизнь – от рождения до отдаленного момента смерти – и поменяет все. Они с Санти падают, его голова утыкается ей в плечо, Тора вцепляется в него, словно это спасет их, когда наступит конец света. «Не сейчас» – единственная мысль в ее голове, прежде чем все заканчивается.

Она открывает глаза – они лежат на песке у озера Фюлингер-Зее, дети играют на мелководье, все как и было.

Хотя нет. Тора улавливает звук поверх болтовни ничего не замечающих отдыхающих, поверх всплеска воды: перезвон, мягкий, но настойчивый, как часы, которые бесконечно отбивают время. Мужчина в синем плаще сидит рядом, увязнув руками в песке. Тора замечает свечение краем глаза, но когда поворачивает голову, оно уже исчезает. Она вдыхает дым, кашляет, пытается отдышаться. Рядом с ней Санти – сгорбленный, ловит ртом воздух, но она не смотрит на него: ее загипнотизировал незнакомец в синем плаще, его встревоженное лицо, его неподвижность.

Звук пропадает, запах дыма улетучивается. А может, ей все показалось? Но в голове мутится, как будто она пробыла под водой слишком долго. Рядом Санти вдыхает и выдыхает, его тяжелое дыхание постепенно успокаивается.

Мужчина в синем плаще вскакивает, он явно потрясен.

– Вы в порядке, – заверяет он Санти, касаясь руки Торы. – Вы в порядке. – Он произносит это так, будто рассказывает строчку из стихотворения на иностранном языке.

– А вы? – спрашивает Санти. – Вы…

У мужчины закатываются глаза, он падает на песок. Санти склоняется над ним:

– Эй! Что с вами?

Лицо незнакомца жутко меняется от радости к страданию, а потом он смеется. Тора нутром чувствует опасность:

– Мне кажется, у него удар.

– Черт! – Санти смотрит на нее. – У тебя есть телефон?

Она качает головой. Тора не взяла телефон, чтобы не оставлять без присмотра, пока они с Санти плавают.

– Беги, – говорит она. – Попроси кого-нибудь вызвать «скорую». Я побуду с ним.

Санти вскакивает и убегает. Тора еще долго будет помнить это мгновение: синий плащ, распростертый вокруг мужчины, словно крылья оттенка бледнее, чем небо, и песок из-под пяток убегающего Санти.

– Что-то случилось, – повторяет мужчина снова и снова.

– Я знаю, – отвечает Тора, думая, что ему станет легче, если кто-то будет его слушать. – Как вас зовут? – спрашивает она.

Лицо мужчины дергается, выражение по-прежнему меняется, он смотрит так, словно она сама знает все ответы, словно может его спасти.

– Перегрин, – говорит он.

– Перегрин, вам скоро помогут, – заверяет она. – Просто держитесь.