Увидимся в другой жизни

Исчезающее сейчас

Тора дремлет в объятиях Джулс. Лучи летнего послеобеденного солнца льются сквозь пыльные окна эренфельдской квартиры. Ребенок в соседней комнате спит, поэтому пока они в благословенном оазисе тишины.

Тора пытается обуздать поток мыслей и сконцентрироваться на том, каково это – проживать настоящую жизнь и понимать, что она хороша, быть счастливой и сознавать свое счастье. Вероятно, такое возможно, только если помнить все другие сценарии: Джулс кричит на нее с порога, пьяная Джулс плачет за столиком на террасе «Кентавра», Джулс называет ее эгоистичной, неспособной быть счастливой в настоящем. И вот теперь Тора здесь: голова на груди Джулс, пальцы Джулс в ее волосах. Тора хочет остановить мгновение. Раз уж в ее распоряжении вечность, так, может, вечностью станет настоящий момент?

Тора знает ответ на этот вопрос. Однажды эта жизнь прекратится и начнется следующая. Тора думает повторить нынешний сценарий. План такой – она вскружит голову Джулс фразами, которые оттачивала на протяжении нескольких жизней. Ничего сложного, ведь Тора прекрасно знает Джулс и палитру ее настроений.

Джулс что-то шепчет во сне и переворачивается, и Тору покалывает сомнение. Нынешняя идеальная жизнь получилась не с первой попытки. Иногда ей не удавалось найти Джулс, сколько бы она ни искала. Порой Тора возвращалась в мир не лучшей версией себя – слишком нетерпеливая, злая или циничная, чтобы все сработало. В некоторых жизнях она еле выживала под тяжестью всего, что на нее валилось. Тора смотрит на лицо жены. Даже если попытаться воссоздать все в точности, абсолютного сходства не добиться.

Звонок, громкий, как сигнал тревоги.

– Я открою.

Тора целует Джулс в лоб, выскальзывает из объятий и идет к домофону.

– Кто это?

Раньше Торе и в голову не пришло бы спрашивать, но сейчас, когда на их попечении малыш Оскар, каждый поступок может отразиться на всем его будущем.

– Похититель вашего сына.

Голос Санти: несомненное доказательство, что после этой жизни Тору ждет новая.

Она вздыхает. «Неправильно, – думает она. – Важно то, кто он для меня сейчас». Санти – друг, который пришел познакомиться с ее ребенком.

– Поднимайся, – радостно говорит Тора и жмет кнопку на домофоне.

Санти пришел не с пустыми руками.

– Привет, Волчонок. – Тора обнимает его и забирает сумку с подарками.

Он целует ее в щеку.

– Ты ангел! – восхищается она, разбирая готовые блюда и быстрые перекусы – целое изобилие всего, что можно сразу положить в рот.

– Не я, а мама. Это она подсказала, что тебе принести, поэтому благодари ее за то, что тут нет ничего для ризотто.

– Боже, храни Марию! – Тора берет Санти за руку. – Идем, его величество принимает подданных.

Они тихо проходят в бывшую гостевую. Тора никак не привыкнет, что теперь это детская. Джулс, позевывая, сидит у кроватки, Оскар сжал ее палец в крошечном кулачке.

– Смотри, какие красивые карие глаза! – шепчет Джулс Санти.

Тора толкает его локтем:

– Мы знаем, кого благодарить.

– Я же вам советовал найти анонимного донора, выбрать ДНК лучшего викинга в базе данных, – пожимает плечами Санти.

– Ты идеальный и сам это знаешь, – отвечает Джулс и целует его в щеку. – Кто хочет чая?

Тора с Санти кивают, не отрывая взгляда от малыша.

– Он похож на Эстелу, – говорит Санти.

– Ш-ш-ш! – Тора смотрит на дверь, хотя Джулс на кухне.

– Это правда.

Санти в своем репертуаре: как обычно, подталкивает Тору к тому, чтобы она признала – это не единственная ее жизнь. Их давняя игра, давний спор, но он каждый раз звучит по-новому, преломляясь сквозь призму всего, что они помнят.

Тора тянется к Оскару, позволяет ему ухватиться за палец.

– У Эстелы никогда не было такого носа, – произносит она тихо.

Причина, почему Санти обычно выигрывает в этой игре, – Тора любопытная и не может устоять перед загадкой их жизней.

– Ты просто не хочешь вспоминать наш последний раз, – тихо смеется Санти.

– А что, был последний раз? – спрашивает Джулс, вернувшись с чаем. – Впервые об этом слышу.

Тора бросает на Санти предостерегающий взгляд. Он смеется и берет кружку у Джулс.

– Конечно, мы не стали рассказывать тебе про свой тайный плод любви. Это наше личное дело.

– Ну признайтесь хотя бы, когда у него день рождения, – говорит Джулс, садясь рядом с Торой. – Отправлю открытку.

Тора нервно, но с облегчением смеется. Притягивает Джулс к себе и целует ее.

Джулс тычет Санти в плечо:

– Эй, ты зачем притащил столько еды?

– Это меньшее, что я могу сделать для любимого племянника, – отмахивается Санти.

Джулс встревожена:

– Но ты не можешь себе этого позволить.

– Мне достаточно платят.

– Неправда! Тебе платят установленный минимум, – возражает Джулс. – Кстати, моему начальнику нужен ассистент. Деньги невелики, но уж точно больше, чем у тебя сейчас. И есть перспектива карьерного роста. – Джулс подается вперед, смотрит Санти в глаза. – Ты хотя бы задействуешь свой крутой мозг. Хватит уже морозить его на производстве.

– Благодарю, – смеется он, – но я нашел свое дело. Просто оно не приносит дохода.

– Звучит загадочно, – приподнимает бровь Джулс.

– Не так-то просто найти правильный путь, – отвечает Санти.

Он смотрит на Тору, пока та не отводит взгляд.

После его ухода Джулс и Тора сидят за кухонным столом, Джулс хмурится. Тора наклоняется, чтобы поцеловать жену в небольшую складку между бровями, которая ей очень нравится.

– Что случилось?

– Обратила внимание, что Санти опять похудел? Заметила его дырявый свитер? – спрашивает Джулс.

– Нет. – Тора моргает.

Она видит Санти вполне ожидаемым для себя образом – вместо реальной версии из настоящей жизни перед ней человек, сплетенный из наложенных друг на друга воспоминаний.

– У Санти все в порядке, – заверяет Тора. – Он сам выбирает, как ему жить. Если бы ему нужна была помощь, он бы сказал.

– Думаешь?

– Он уже обращался к нам, помнишь? Иначе нам не досталась бы его ужасная кошка.

– Вовсе не ужасная.

Словно пытаясь доказать обратное, кошка в ту же секунду запрыгивает на стол, едва не роняя кружку Джулс.

– Господи, Фелисетт!

– Мне жаль, что твой хозяин сошел с ума. Но ты не волнуйся, мы о тебе позаботимся. – Тора гладит кошку, смотрит в зеленые глаза.

Фелисетт трется о ладонь Торы и мягко, но укоризненно мяукает.

– Я просто переживаю за него, – продолжает Джулс, подпирая подбородок рукой. – Он никогда не отдыхает. Или пропадает на своей ужасной работе, или волонтерит, или пишет в блокноте. Что у него там?

Тора смотрит на жену. В такие моменты ей очень хочется все рассказать. «Я ждала тебя много жизней». Но тогда ей придется рассказать и про другие сценарии их отношений, про другие, скверные версии себя. А Тора хочет, чтобы Джулс знала только то, что происходит сейчас.

– Без понятия, – говорит Тора. – Наверное, теорию всего.

Санти пропадает на месяц. Тора привыкла, что он исчезает на несколько недель, затем снова появляется. После возвращения у Санти много вопросов в голове и много записей и рисунков в блокноте. Она не знает, чем именно он занимается. В основном потому, что слишком поглощена своей семейной жизнью и не интересуется им. Но иногда исследователь внутри Торы просыпается. В следующий раз, говорит она себе. Тора не торопится. Ее жизнь больше не ограничена ни рождением, ни смертью – возможно, вообще ничем не ограничена.

Ночью она кормит Оскара, и тут раздается звонок домофона.

– Санти, сейчас два часа ночи.

– Знаю. Можно подняться?

– В чем дело? – спрашивает она, открывая дверь. – Тебя выгнали?

– Как ты умерла?

– Прости? – Тора моргает.

– В той жизни, где я был твоим учителем. Я умер от сердечного приступа спустя год после твоего перехода в другую школу. Как умерла ты?

– Говори тише!

Тора хватает его за руку и тащит на кухню. Санти достает кисет с табаком и начинает скручивать папиросу.

– Даже не думай тут закурить.

– Я и не собирался. – Он смотрит на нее. – Прекращай увиливать и отвечай.

Тора усаживается на стул с Оскаром на руках.

– Несчастный случай, когда мне было восемь, – рассказывает она. – В первом семестре в новой школе. Думаю, родители получили по заслугам за то, что перевели меня. Помнишь случай, когда фуникулер упал в реку?

Санти кивает.

– Я была в том фуникулере.

– Ты утонула? – Все его внимание сосредоточено на ней.

– Да. И больше не хочу умирать такой смертью.

Конечно, Торе стало легче, когда она выговорилась. Санти заканчивает скручивать папиросу и достает блокнот воспоминаний из кармана истрепанного плаща.

– Джулс интересовалась, что ты туда все время записываешь. Лучше не показывай ей этот блокнот.

Санти ничего не отвечает. Он аккуратно заносит сказанное Торой в расчерченный квадрат.

– У тебя другой почерк, – замечает она, наблюдая за тем, как он выводит слова.

Буквы сильно наклонены вправо, будто стремятся передать сообщение как можно скорее.

– Хотя неудивительно. Ты и сам сейчас другой, – добавляет она.

– Графология – псевдонаука, – шепчет он.

– Значит, ты все еще намерен быть неизменным Санти целую вечность? – улыбается Тора.

Он не отвечает. Тора тянется свободной рукой к блокноту. Санти, не скрывая удивления, придвигает его к ней. Тора листает страницы, испещренные бесконечными версиями их обоих: здесь они напарники-полицейские и фейерверки горят ярким гало у них над головой; здесь они подростки, гоняющиеся за своими тенями по берегу озера. Он прогрессирует. Тора помнит его первые робкие рисунки, сейчас же перед ней почти работы мастера. Надо думать, у Санти было время практиковаться.

– Я по-прежнему думаю, что если все нарисую, то смогу отследить закономерность, – объясняет Санти. – И выяснить, что из этого было настоящее.

– Ты о чем? – Она буравит его глазами. – Санти, либо все версии настоящие, либо ни одна из них. Не ищи бриллианты в осколках стекла.

Он выдерживает ее взгляд, смотрит устало.

– Не понимаю. Тебя действительно устраивает не знать причину?

Тора кусает губу. Хочется рассказать ему, что она, бывает, просыпается ночью и ей мерещатся звезды – они стремительно кружат под потолком и образуют все созвездия, которые она помнит. Но на руках лежит Оскар, в комнате спит Джулс – ее Джулс наконец.

– Я могу потерять все это, – шепчет она.

– Мне кажется, дело еще кое в чем, – качает головой Санти. – Я думаю, ты боишься.

– Ну и чего же я боюсь? – фыркает Тора.

– Что я прав. И это испытание. И от нас что-то требуется, что-то, чего мы, может, и не захотим отдавать.

– А я думаю, это ты боишься, – огрызается Тора. – Ты просто не можешь принять, что множество жизней могут ничего не значить. Что это какая-то космическая ошибка. – Тора перекладывает Оскара и продолжает шепотом: – Ты пробовал пройти это испытание, выбрать правильный путь много раз – несколько жизней. И что это тебе дало?

Они злобно смотрят друг на друга, и тут Фелисетт запрыгивает на стол. Санти рассеянно почесывает ее.

– Думаешь, она помнит?

– Может, Фелисетт ключ ко всему? – Тора гладит кошку по мягкой черной шерсти.

Когда Санти собирается уходить, Тора дает ему запасной ключ.

– В другой раз не звони.

Он целует ее в щеку и исчезает.

Спустя два месяца Тора, отправляя фотографии Оскара по электронной почте родителям, слышит поворот ключа в двери.

– Ты сегодня рано, – говорит она, думая, что это Джулс.

– А что случилось, когда ты была моим научным руководителем?

– Я тоже рада тебя видеть. – Тора приветствует Санти, входящего в гостиную. – Надо думать, опять интересуешься, как я умерла?

Он кивает, садится на диван и открывает блокнот.

Тора вспоминает, как ей было одиноко в той жизни.

– В своей кровати, от старости. Кажется, так. Конечно, есть вероятность, что ко мне вломился преступник и убил меня во сне. – Она смотрит, как Санти что-то черкает в блокноте. – А ты?

– От инсульта, – отвечает он без раздумий. – Мне было всего тридцать пять.

– Везет же тебе! – Она опускается на диван рядом с ним. – Что ты собираешься со всем этим делать?

– Есть одна идея. – Он почесывает щетину, смотрит на Тору безумными глазами. – А что, если мы умираем каждый раз, потому что нам суждено?

Ей требуется мгновение, чтобы переварить услышанное. Тора задыхается:

– Прости? Ты опять завел старую пластинку про судьбу? Я думала, вся наша ситуация доказывает, что понятие судьбы несостоятельно.

– Я уже говорил, что ты ошибаешься, считая каждую жизнь автономной. Надо рассматривать картину в целом. – Он широко разводит руки, словно одних слов недостаточно. – Когда мы были напарниками и гнались за типом с ножом, ты вспомнила, что я умер, сорвавшись с башни, и потом не дала мне на нее взобраться, попытавшись спасти. Но потом я все равно умер. – Санти ударяет по подлокотнику дивана, чтобы подчеркнуть сказанное. – Потому что мне было суждено умереть.

– Я не… – Тора в отчаянии закрывает глаза. – Как вообще опровергнуть такую теорию?

Санти безучастно смотрит на нее, как будто вопрос совсем не имеет отношения к делу. На короткое мгновение Тора видит его глазами Джулс: пугающе худой, в старой грязной одежде, под глазами темные круги.

– Санти, взгляни на себя, – вздыхает она. – Ты еле живой. Спишь меньше, чем я, а у меня трехмесячный ребенок. – Она кладет свою руку поверх его. – Тебе нужно заботиться о себе.

– Так, как делаешь это ты?

– Ты вообще о чем? – выкатывает глаза Тора.

Санти молчит, словно не желая начинать этот разговор.

– По какой-то причине нам даны знания о прошлых жизнях, – говорит он наконец. – И как ты их используешь? Манипулируешь Джулс, чтобы она хотела быть с тобой? Используешь воспоминания, которых у нее нет, чтобы казаться лучше в ее глазах?

– Прости? – Тора отстраняется.

– Я хочу сказать… – начинает Санти, но тут они слышат поворот ключа в замке и замирают.

– Сделай нормальное лицо, – шипит на него Тора, поднимаясь. – А то она решит, что у нас роман.

Входит Джулс.

– Привет, дорогая, – говорит Тора, заключая Джулс в объятия и целуя.

– По какому поводу? – смеется Джулс.

– Просто так, захотелось поцеловать любимую жену, – отвечает Тора, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Джулс смотрит на нее с ласковой снисходительностью:

– Самую любимую из всех твоих жен?

– Да, – тотчас отвечает Тора.

– Ладно. – Джулс, нахмурив брови, разглядывает ее.

Ну почему она такая наблюдательная?

– Твоя любимая жена сейчас быстро примет душ. Привет, Санти, – говорит она и машет ему из-за плеча Торы.

– Привет, – отвечает он; в глазах вселенская грусть.

Джулс уходит. Когда дверь ванной закрывается, Тора снова садится на диван.

– Прости. Тебя прервали, когда ты рассказывал мне, что я использую свою жену.

Санти потирает глаза.

– Забудь.

– Нет. Ты ведь это сказал, теперь не отказывайся от своих слов. – Тора ударяет себя по лбу. – Объясни мне, я все правильно понимаю? Жить отшельником и что-то черкать в блокноте – правильный путь, а мне растить ребенка с Джулс неправильно? – Она сверлит его глазами, от ярости готовая нервно захохотать. – Твоя жизнь – жизнь эгоиста, Санти. Ты думаешь, что ты герой, благородный мученик, жертвующий комфортом, чтобы другие считали тебя достойным. Но знаешь что? На самом деле из-за этого всего ты просто дерьмовый друг. Джулс и я постоянно переживаем за тебя. Твоя бедная мама…

Лицо Санти становится непроницаемым.

– По крайней мере, я не только живу в свое удовольствие, как некоторые, но еще стараюсь для нас обоих.

– Ты даже не слушаешь! – Тора взмахивает руками. – Ты же всегда все знаешь лучше всех! Честно говоря, ты был мне отцом всего один раз…

– А ты до сих пор ведешь себя как мой научный руководитель. – Санти смотрит на нее со злостью, которую редко показывает.

Тора помнит, как однажды увидела его – в той жизни своего брата – в гараже: он изо всех сил пинал старую стиральную машину.

– А что насчет следующей жизни? – выдыхает он. – Что ты будешь делать?

– Я уже говорила. Я хочу делать все на свете и быть всем на свете. Может, в цирк пойду. Может, разбогатею и куплю особняк в округе Роденкирхен. Может, наконец стану астронавтом. – Она следит за выражением лица Санти. – Что, тебе и это не нравится?

– Все будет бессмысленно, если мы не докопаемся до сути, – качает головой он.

Тора смеется. Санти терпеливо ждет, когда смех закончится, – как всегда. Ее злит, что она помнит это.

– Почему именно ты решаешь, что имеет смысл, а что нет?

Санти встает:

– Бесполезно говорить с тобой, когда ты такая.

– Какая? – Тору трясет от злости. – Ты не имеешь права вот так врываться ко мне и заявлять, что моя жизнь не имеет смысла.

Санти ходит по комнате.

– Давай скажу, на что ты не имеешь права.

– Говори тише, черт тебя подери, – предупреждает она его.

Но Санти не слушает Тору, он поворачивается к ней, глаза горят от злости.

– Ты не имеешь права проводить передо мной черту и заявлять: «Я хочу от тебя только это, и больше ничего». Мы выше всего этого, Тора. Мы были слишком многим друг для друга.

Тора должна остановить Санти, заставить его замолчать, но он неудержим, как ураган.

– Не надо использовать меня, словно я аксессуар к твоей идеальной жизни! Затыкать, когда тебе удобно, и слушать, когда скучно.

Как же Тора ненавидит его за то, что он может забраться к ней в голову и сказать то, в чем она не признается даже самой себе.

– Мне не бывает скучно.

– Лгунья! – выплевывает он. – Ты такая же, как я. Ты хочешь знать. Понимать. Ты хочешь искать и найти и… и прикоснуться к тому, чего не можешь объяснить. И уж точно ты не из тех, кто закапывает голову в песок и прячется от правды! Почему ты притворяешься?!

Санти кричит ей в лицо, но она не вздрагивает, лишь пристально смотрит на него. Она не может ему сказать: «Потому что Джулс нужна такая я». Она не знает, откуда у нее это убеждение – что нельзя искать и быть с Джулс одновременно. Что ей придется выбрать одно из двух.

– В чем дело?

Тора оглядывается, ее сердце готово выпрыгнуть из груди. Сколько уже мокрая, завернутая в полотенце Джулс стоит здесь?

– Черт! – В панике Тора бросается к двери. – Мне нужно уйти.

– Куда? – Джулс протягивает к ней ладонь. – Давай поговорим об этом?

Тора отстраняет ее руку и натягивает ботинки.

– Мне уже достоверно известно, что со мной бесполезно разговаривать, когда я в таком состоянии.

Джулс дрожит, капли воды стекают по плечам. Тора хорошо знает это измученное и настороженное выражение лица. Именно так Джулс выглядит, когда все идет наперекосяк.

– Тора, пожалуйста…

Тора стоит на пороге в нерешительности. На эту жизнь у нее был всего один план – отношения с Джулс. Но она не может здесь оставаться, балансируя на грани бездны, которая из-за Санти разверзлась во всех их жизнях. Она слетает по ступеням. Топот отдается эхом множество раз, – кажется, сотни лестничных пролетов накладываются один на другой и она бежит по всем одновременно. Тора выбегает на улицу, где ее встречает маяк, устремленный в небеса, словно обвиняя их в чем-то. И сейчас все кажется неправильным: город, который она так старалась видеть настоящим, на глазах разваливается на части.

– Тора!

Она оглядывается и видит, что за ней мчится Санти. Тора сворачивает в переулок и оказывается у мечети на краю парка. В высоких стеклянных окнах здания она видит сотни своих отражений. Тора продолжает бежать, словно это поможет ей избавиться от всех своих версий.

Санти находит ее в церкви, где они поженились в одной из прошлых жизней. Она уверена, что это он, когда слышит скрип открывающейся двери. Тора не оборачивается, продолжает смотреть на алтарь, на фигуру Христа, лицо которого ничего не выражает. Боковым зрением видит, что Санти остановился в проходе, чтобы перекреститься.

– Я была уверена, что здесь ты меня искать не будешь, – говорит она.

Санти садится на скамью рядом с ней.

– Поэтому пришел сюда в первую очередь.

– Джулс в порядке? – вздыхает Тора.

Он качает головой.

Тора больше ничего не спрашивает – ей и так все понятно. Она грызет накрашенные ногти, чувствует горечь лака, который нанесла в надежде избавиться от вредной привычки.

– Я наконец-то ее изучила. Я знаю, какой надо быть, чтобы она оставалась со мной. И в этот раз я нигде не прокололась. Сейчас виноват ты. – Тора судорожно вздыхает. – Ты ей рассказал?

– Нет, – отвечает он мягко.

Тора смотрит на мерцающие свечи. Она щурится, пока пламя не начинает расплываться, сливаясь с ярким свечением в уголках глаз. Тора помнит, как шла по этому проходу в кроваво-красном платье, Санти стоял у алтаря. Разрыв между той и этой ее версиями просто колоссальный – она может провалиться в него и пропасть.

– Когда ты была моей дочерью… – начинает Санти.

Тора готовится к мудрому совету.

– То?..

– Помнишь, как мы умерли?

– Конечно помню. – Тора обхватывает себя руками спиной ощущает жесткую скамью. – Мы были в машине. Ее занесло на льду, и… – Она вздрагивает, чувствует снова ту жуткую невообразимую боль. – Ты умер первым. Я была одна в машине тридцать минут. – Ожесточение той ее версии завладевает Торой, как мстительный призрак. – Ты обещал никогда не бросать меня. Но бросил.

Санти смотрит на нее печально.

– Я вернулся.

– Надоедливым братом-близнецом, – усмехается она.

– Старшим братом.

– Всего-то на полчаса… – закатывает глаза Тора.

Они смотрят друг на друга. Ничего не говоря, Тора тянется за блокнотом. Он открывает нужную страницу и передает ей. Тора внимательно читает каждый пункт.

– Да, так и есть, – говорит она. – Если ты умираешь раньше, то в следующий раз ты старше. Если я умираю раньше, то я старше. Если мы умираем одновременно, то возвращаемся одного возраста.

Она встречается взглядом с Санти, потрясенная открытием.

– Я знал, я знал, что это что-то значит! – восклицает он.

Радость Торы исчезает так же мгновенно, как и появилась. Она отдает ему блокнот.

– И что? Мы снова умрем. Какая разница, кто из нас будет старше в следующий раз? – Она продолжает грызть ногти, потом сует руку под бедро, чтобы перестать. – Мне вообще без разницы, главное, чтобы мы с Джулс были одного возраста.

– Думал, всегда так и получалось.

– Не совсем. Она на год младше меня, – улыбается Тора. – Она всегда говорит, что это вроде ошибки в заводских настройках, потому что из нас двоих она более взрослая.

Санти молчит, потом снова заговаривает:

– Я хотел сказать, что тогда не имел в виду… В общем, не мне указывать тебе, как жить.

– Мог бы и промолчать, – фыркает Тора.

– Но кое на чем я настаиваю. Твои отношения с Джулс построены на знаниях, которые у тебя есть, а у нее нет. Так нечестно. И мне кажется, ты тоже это понимаешь.

Тора отводит взгляд. Внутри разверзается пропасть пустоты. Пустоты и одиночества, которое ей не вынести.

– Я просто хочу быть с ней, – признается она жалобно.

– Так будь с ней, – отвечает Санти. – Но оставайся честной. С ней и с собой.

Он поднимается. Тора смотрит на его протянутую руку, словно ей предлагается выбор. Но это не так. Она жила с Джулс внутри стеклянного ящика. Теперь ей придется разбить его, чтобы вызволить их оттуда, и посмотреть, смогут ли они что-нибудь склеить из осколков.

– Я правда хочу знать причину, – прерывает она молчание. – Тебе кажется, что я перестала задавать вопросы, но это не так. Прошу тебя, вернись, когда на кону будет стоять меньше.

– Хорошо. – Взгляд Санти серьезен.

Она принимает его руку, и он помогает ей подняться.

– А может, мы оба просто сумасшедшие, – говорит Тора, когда они идут мимо темных витражных окон. – Заперты где-то в маленькой комнате и мечтаем о других жизнях.

Они окунаются в летний вечер, идут через Старый город в Эренфельд. В парке Тора поднимает голову к небу. Блеск звезд кажется фальшивым, они похожи на лампочки на слишком низком потолке.

– Помню, как я испугалась, – признается она. – Когда впервые поняла, что звезды изменились.

Он направляет взгляд туда же, куда она.

– А я испугался не тогда, когда они изменились, – замечает он, – а когда перестали меняться.

– Что? – Тора щурится, стараясь соотнести рассеянные по небу огни с огромным количеством карт звездного неба в памяти. – С каких пор?

– Уже несколько жизней.

Тора смотрит на него, стараясь понять, шутит он или нет. Но она отлично знает нынешнего Санти. Он бы не стал шутить, по крайней мере не на эту тему.

– Наверное, я перестала смотреть, – говорит она.

Его молчание достаточно красноречиво.

– Скажи мне тогда, что это значит? – вздыхает она.

– Все, – пожимает плечами Санти.

– Ответ вполне в твоем духе, – фыркает Тора. – И так как я давно тебя знаю, то заявляю об этом со всей ответственностью.

Она моргает, и звезды исчезают. Потом возвращаются – неизменные и выжидающие.

– Как думаешь, почему мы никогда там, наверху, не были?

Санти отрывается от звезд и смотрит на Тору, нежно улыбаясь.

– Нет понятия «никогда», по крайней мере для нас, – говорит он.

Тора вздрагивает от этих слов, чувствуя, с одной стороны, ужас, а с другой – облегчение, что это не последний их шанс. Она смеется: ее охватывает странное веселье.

– Что?

– Знаешь, что мне нужно прямо сейчас? – Она смотрит на него: эти затравленные глаза никогда не оглядываются назад, они всегда сфокусированы на вечности. – Мне нужен друг, которым ты, по идее, должен быть в этой жизни. А не тот, кто ты в этой своей глобальной картине. Можешь побыть моим другом? Хотя бы раз?

Взгляд Санти на мгновение задерживается на небе. Затем он протягивает Торе руку.

– Пойдем. Провожу тебя домой, – предлагает он.

Джулс ждет Тору в квартире.

Тора замирает на пороге. Может, именно сейчас она все испортит, именно сейчас Джулс уйдет и больше никогда не вернется? У Торы два выхода. Смириться – закрыть глаза, понимая, что падаешь, или побороться – попытаться устоять вопреки гравитации, всесильной до самых звезд.

– Прости, – произносит она. – Мне не стоило уходить. Нужно было остаться и поговорить.

Джулс молчит. Торе неловко, словно жена может видеть сквозь все ее слои и версии и заглянуть прямо в пустоту внутри.

– Санти был прав? – спрашивает Джулс. – Когда сказал, что ты притворяешься? Потому что, если ты на самом деле считаешь, что попала в ловушку, если ты хочешь чего-то другого, я… – Она качает головой, смахивая слезы.

Тора приподнимает подбородок Джулс и смотрит ей в глаза:

– Это все, что мне нужно.

Она говорит с полной убежденностью. Потому что в нынешней версии в этот конкретный момент так и есть.

Джулс обнимает ее и вздыхает.

– Мы все еще вместе? – спрашивает она.

Тора целует ее в губы:

– Всегда.

Впервые с рождения Оскара они занимаются любовью. После, лежа в объятиях Джулс, Тора чувствует, будто вот-вот расплачется, но слезы не идут. Она никогда не плачет. Жизнь за жизнью она лишь ощущает жжение в горле и сухость в глазах, словно в ней недостает чего-то важного.

Джулс накручивает на палец волосы Торы – от ярко-оранжевых кончиков к корням, которые та не успела подкрасить.

– Что с тобой, любимая?

Тора смотрит в лицо, знакомое по стольким жизням, в глаза, которые знают лишь нынешнюю ее версию. Санти прав – это нечестно. Как Джулс может простить ее за все ошибки и промахи, если для Джулс тех жизней не было?

– Я должна сказать тебе кое-что… – начинает Тора.

Джулс поворачивается на бок.

– Что?

Тора закрывает глаза.

– Я не помню, как все началось, – продолжает она. – Я не помню, что стало отправной точкой и существует ли такая точка вообще. Но все было вот как.

Закончив рассказ, Тора чувствует странное облегчение оттого, что поделилась с кем-то, кроме Санти. Вышел целый монолог, ведь ее никто не прерывал и не навязывал свою точку зрения, как это делает Санти. Все это время Тора не смела взглянуть в лицо Джулс и лежала с закрытыми глазами.

Она ждет, что Джулс что-нибудь скажет, но слышит лишь шорох в постели. Тора открывает глаза и видит, что Джулс сидит к ней спиной.

– Джулс! – Первый приступ паники. – Поговори со мной.

Джулс не шевелится. Тора приподнимается, разворачивает ее к себе. Джулс пристально смотрит на нее. Она не злится. Все гораздо хуже: ее лицо пустое, растерянное. Она мягко отстраняет руки Торы:

– Я не знаю, что сказать.

Она встает, начинает одеваться.

Сердце Торы замирает. Она помнит другую ночь, когда протискивалась сквозь толпу накануне Нового года. Санти рассказал о себе и Элоизе. «Я попытался объяснить ей, что чувствую. Она ответила, что не знает, что сказать. И сразу после этого ушла».

– Джулс!

Тора направляется вслед за ней в детскую. Джулс укладывает Оскара в переноску.

– Ты не… – запинается Тора. – Ты не можешь…

Убитая горем Джулс смотрит на нее:

– Я не могу оставить его с тобой. Ты не ты.

Тора бессильна. Она начинает судорожно смеяться, содрогаясь, как в родовых схватках:

– Если я не я, то кто я?

Она ходит за Джулс – сначала в ванную, потом в коридор.

– Прошу тебя, Джулс, скажи, кто я.

Джулс качает головой и закрывает за собой дверь. Тора вздыхает. Она снова тонет, ее затягивает ледяная вода. Тора матерится, одевается и бежит вниз по ступеням, пытаясь отыскать телефон. Она набирает Санти, он сразу отвечает. Он что, вообще не спит?

– Джулс, – выдыхает Тора на последнем пролете. – Она ушла. Это ты виноват. Ты должен прийти и все исправить. Ты должен…

– Тора, тише, тише. Ты где?

Как же она ненавидит его спокойный голос!

– Дома. Ты должен, она…

Тора прерывает звонок, увидев Джулс в машине и Оскара, пристегнутого к детскому сиденью позади. Джулс заводит двигатель. Тора замирает. Но потом решается и бежит к велосипеду. Какая нелепость! Ей никогда их не догнать! Но второй вариант – просто стоять и смотреть, как лучшая из всех ее жизней ускользает, словно ее никогда и не было. Это точно не выход.

Спустя пять минут Тора лежит в канаве, ее трясет от боли и ярости.

– Ты сказал мне это сделать, – хрипит она между приступами мучительного смеха. – Ты сказал, что если я хочу быть с Джулс, то нужно открыть ей правду. Я так и поступила. И она ушла. Ты знал, что она уйдет, как Элоиза. Ты знал, что я помчусь за Джулс. И ты, наверное, знал, что долбаный грузовик расшибет меня ко всем чертям. Ты ведь все это знал!

Конечно, Санти здесь, с ней, он стоит недалеко от искореженного велосипеда, от медиков, которые суетятся, как размытые оранжевые мухи.

– Держись, – говорит он ей.

– Ты ошибся. – Она хватает ртом воздух. – Все неправильно. Я не должна сейчас умереть. Я должна жить, любить Джулс, растить Оскара, пить чай, бездельничать и – о боже, как же больно! Где Джулс?

– В пути сюда, Тора, она едет сюда с Оскаром, просто держись.

– Держаться? – повторяет она. – Именно это я и пыталась делать.

Мир исчезает, загорается и гаснет мерцающей свечой.

– Я даже не могу попрощаться с ними. Как же это нечестно!

– Увидишь их в следующий раз, – дрожащим голосом произносит Санти.

– Нет, она больше не будет той же Джулс, а я той же Торой, а Оскара вообще не будет… – Ей тяжело дышать, но она не хочет, чтобы последнее слово оставалось за ним. – Ты, может, думаешь, что я привыкла умирать, но нет! Мне все равно жутко страшно!

Санти стискивает ее ладонь. Конечно, он плачет. Он всегда плачет по ней, а она по нему – никогда.

– Я присмотрю за ними, – обещает он.

Тора смеется, хотя от этого становится еще больнее.

– Да пошел ты! – произносит она со всей искренностью, на которую способна.

Она вдруг кое-что понимает, и озарение накатывает волнами боли – все выборы, которые она делала из-за Санти; то, как ее жизнь искажалась из-за него.

– Дело в тебе, – зло говорит она. – Проблема в тебе! Ты всему виной.

– Тора. – Голос Санти пронизан болью. – Мы поговорим об этом. Я найду тебя в следующий раз.

Сирены надрываются, как дикие птицы. Тора заставляет себя держать мысль и шевелит губами, чтобы сказать последние слова:

– Никогда больше не хочу тебя видеть.

Никогда значит никогда

Санти видит свое отражение – хмурый, в надвинутом капюшоне – и разбивает стекло. Аккуратно сует руку в отверстие с острыми краями, открывает окно и смахивает осколки с подоконника. Он проникает в помещение и садится на корточки, ждет, пока уляжется шум. Удостоверившись, что в комнате никого, Санти встает. Он залез в кабинет отдела связей с выпускниками университета. Где-то в этом пыльном помещении, заваленном старыми компьютерами и шкафами, он отыщет след Торы.

Он пытается найти ее с тех пор, как появился в Кёльне полгода назад. На этот раз Санти добрался до города не на поезде, а на пассажирском сиденье в машине незнакомца. Перед этим он долго вынужденно колесил по Европе автостопом. Санти пришлось сбежать из Испании после всего того, что он там натворил. Он и не думал, что Кёльн будет конечной остановкой, он собирался путешествовать и дальше. Но, увидев очертания города, заплакал, не зная почему.

Озадаченный водитель смотрел на него сочувственно.

– Парень, ты давно путешествуешь?

– Похоже, что так.

Город приближался, и Санти не мог избавиться от ощущения, что он его знает.

Водитель высадил его на главном вокзале. По пути к соборной площади в голове Санти начали всплывать обрывки воспоминаний. Он сидит на ступенях и зарисовывает в блокноте два соборных шпиля. Он торопливо уходит с вокзала морозным утром и допивает кофе по пути в главное полицейское управление. Санти все еще ничего не понимал, когда к нему подошел мужчина в синем плаще и коснулся его руки:

– Вы здесь.

Санти смотрел на него, на его испуганное лицо, длинные волосы, спутанные на ветру. Он не мог отбросить мысль, что незнакомец прозрачный: что стоит Санти хорошенько к нему приглядеться и он сможет увидеть его насквозь, до самой сути.

– Вы здесь, – снова сказал незнакомец.

Санти посмотрел на собор.

– Я здесь, – повторил он эхом.

Слова проникли в его разум и сформировали образ – яркие заглавные буквы на стене. Буквы поменялись. Теперь «я» поменялось на «мы».

Он вспомнил Тору в их последнюю встречу. Ей было очень больно, она цеплялась за Санти, за жизнь, она очень не хотела умирать.

Мужчина в синем плаще уходил.

– Стойте! – крикнул Санти ему вслед. – Где Тора?

Незнакомец посмотрел на Санти так, словно тот задал дурацкий вопрос.

– Здесь, – сказал он.

Санти все рассчитал, пока бежал через Старый город, пытаясь найти ту, которая была ему нужна. В прошлый раз он пережил Тору на сорок пять лет. Ему сейчас тридцать пять, значит ей должно быть восемьдесят. Боже, пусть она окажется жива. Он ускорил шаг, ее последние слова вспыхнули в памяти: «Никогда больше не хочу тебя видеть».

Он не верил, что Тора на самом деле имела это в виду, пока не добрался до «Кентавра». Он дважды обошел все столики, пытаясь найти пожилую женщину с глазами Торы, но ее там не было.

– Могу вам помочь? – спросила знакомая, как призрак, Бригитта.

Санти с облегчением протянул к ней руки, но она сделала шаг назад и вскинула ладони.

– Простите, – сказал он, сжав кулаки. – Я кое-кого ищу. Она… она здесь завсегдатай. Пожилая женщина, высокая, английский акцент. Волосы, возможно, окрашенные.

– Не припоминаю никого подходящего под описание, – покачала головой Бригитта.

Санти вышел из бара и, глянув на другой конец площади, рассмеялся. На башне с часами он прочитал сообщение Торы: «НИКОГДА ЗНАЧИТ НИКОГДА».

Надпись должна была убедить его, что Тора не передумала. Но сообщение, где она велит держаться от нее подальше, все-таки осталось сообщением: она выбрала именно эти слова, зная, что он их прочитает. Санти счел это вызовом.

Именно из-за брошенного ему вызова он и стоит сейчас в темном офисе, а ветерок проникает сквозь разбитое окно и гоняет по полу бумажные листы. Какое-то движение в коридоре. Санти прижимается к стене, сердце едва не выпрыгивает. Он помнит, что в других жизнях был спокойным, уверенным, цельным человеком. А сейчас он распускается, как один из вязаных пледов матери, и торчащие нитки начинают цепляться за каждый звук. Санти тихо дышит, старается взять себя в руки и отдаться на милость силы; он уже не знает, можно ли назвать эту силу Богом.

Сначала он попытался найти Тору законным способом. После полугода безуспешных поисков в «Одиссее», арт-кинотеатре, ЛГБТ-центре[8], турецком кафе в Эренфельде, тату-салонах в Бельгийском квартале – в каждом месте, связанном с Торой, – он в отчаянии пошел в университет.

– Я пытаюсь кое-кого найти, – сказал он. – Вероятно, она училась здесь шестьдесят лет назад.

Администратор посмотрел на него поверх очков:

– А имя вы знаете?

– Тора Лишкова.

Имя прозвучало как молитва. Санти произнес его по буквам и вспомнил, как она выводила буквы одну за другой на башне, много-много жизней назад.

– Простите, ничего не нахожу, – нахмурился администратор.

Ну конечно. Если она пряталась от Санти, то в первую очередь поменяла бы свое имя.

– А можно мне посмотреть фотографии? Я узнаю ее, если увижу, я…

Администратор внимательно изучил Санти: ветхая одежда, говорит с акцентом, руки трясутся.

– Простите. А вы выпускник университета?

Санти покачал головой. Не в этот раз.

– Тогда я боюсь, что не могу вам помочь. Мы обязаны защищать конфиденциальность наших выпускников. Думаю, вы меня понимаете.

И Санти ушел, а потом вернулся ночью, влез через окно, которое приметил еще днем на случай, если понадобится попасть в здание. Очень сложно избавиться от привычек криминальной жизни. Санти садится за компьютер, всплывает экран авторизации. В другой жизни он здесь работал – летом, когда был студентом инженерного факультета. Ему нужно сконцентрироваться и все делать быстро, как умел делать прежний он. Почему Санти не может заставить себя измениться даже сейчас, когда помнит свои прежние версии? В первые несколько недель, когда только прибыл в город, он радовался воспоминаниям. В этой жизни он ощущал себя таким потерянным: все десять лет на свободе после тюремного заключения его преследовали собственные провалы. Открывшееся знание, что он не всегда был таким, стало подарком. Но сейчас оно больше напоминало проклятие: память переполняли лучшие версии его самого, которыми он никогда не станет.

Санти вспоминает решения, которые привели его сюда. В юности он совершил кражу, чтобы впечатлить девушку, связался не с той компанией, все время повышал ставки, пока в один прекрасный день не оказался в тюрьме. Решения принимал вслепую, без укоренившегося за многие жизни убеждения, насколько важно то, что они с Торой делают в каждой версии событий. Но как же все это несправедливо! Как Санти искать правильный путь, если, прежде чем вспомнить, он уже стал тем, кто есть, и ему не поменяться?

«Санти, соберись». Он воображает голос Торы, ее руку на своем плече – это точно его успокоило бы. Экран авторизации продолжает светиться, требуя ввести данные. Прежний пароль «heimweh» – на немецком «тоска по родине» – срабатывает. Санти ищет записи о выпускниках, которые учились здесь шестьдесят лет назад. Он листает страницы, поглядывая в стекло офисной двери – вдруг загорится свет и кто-то войдет? Наконец Санти находит Тору. Вот она – на фотографии с плохим разрешением, в верхнем правом углу экрана.

– Джейн Смит, – читает он и, не в силах сдержаться, громко хохочет.

Имя, которым она собиралась представиться в шутку. Имя, которое он предложил как вариант в той жизни, где они поженились. Тора могла бы выбрать что-то другое. Это подтверждает то, что Санти подумал, увидев сообщение на башне, – Тора отчасти хочет, чтобы ее нашли.

Он читает ее досье. Санти помнит, как раньше просматривал подобного рода информацию без усилий, но сейчас его мозг не может сосредоточиться, перескакивает с одного на другое. Предметы, которые она выбрала на последнем курсе, удивляют его: литература, экономика, театр. Адрес Торы недавно обновлен, указан номер телефона, а также есть комментарий: «Постоянный донор – будьте на связи».

Трясущимися руками он достает блокнот воспоминаний и записывает номер телефона с адресом в Роденкирхене. Это богатый южный район недалеко от Рейна. Санти никогда не встречался с этой Торой. Он снова слышит ее низкий и язвительный голос: «Может, разбогатею и куплю особняк в округе Роденкирхен». Еще одна подсказка от нее. Он смотрит на адрес посреди своих набросков и еле сдерживается, чтобы не засмеяться при виде чуда: необъяснимое кристаллизовалось, воображаемое стало осязаемым.

Внезапно в комнату проникает свет фонарика. Санти ругается. Он засовывает блокнот в карман куртки, охранник уже отпирает дверь. Санти не удастся незамеченным добраться до окна. Он безмолвно молит о чуде. Бежит прямо на охранника, собираясь сбить его с ног, но тот уклоняется. Санти не успевает сменить направление, он вот-вот ударится о стену, но нет, проходит сквозь нее, перескочив из бытия в небытие и обратно.

Он оказывается на улице, под ногами трава, вокруг деревья, а над головой – ночное небо. Посмотрев наверх, Санти тяжело дышит от удивления и страха – там снова те же самые звезды, яркие и неизменные.

На следующее утро он звонит из своей сырой квартиры в округе Кальк, на другом берегу реки. В ушах пульсируют гудки, и серые занавески, запачканный ковер – все размывается до нереалистичности.

– Алло! – отвечает бодрый голос, который явно принадлежит не Торе.

Санти прочищает горло.

– Я… я хотел бы поговорить с Джейн Смит.

– Это ее дочь, – объясняет голос. – Боюсь, мама очень больна. Простите, а кто спрашивает?

Дочь. Санти представляется взрослая Эстела, которую он так и не увидел. От сильного потрясения он забывает собственное имя.

– Я… Сантьяго Лопес. Передайте ей, пожалуйста, что звонил Санти. Она поймет.

Пауза.

– Хорошо, – сухо отвечает дочь Торы и отключается.

Он не верит, что она ему перезвонит. Санти направляется к двери, чтобы пойти по указанному адресу в Роденкирхен, и тут раздается звонок.

– Она не хочет вас видеть. – У дочери Торы расстроенный голос. – Она сказала, что ясно дала это понять.

Санти колеблется. Как до нее донести, что его не волнует желание умирающей женщины, что он увидит Тору, даже если ему придется разбить все окна в городе, чтобы ее найти? Но разговор не окончен: призрачно знакомым сухим тоном дочь Торы продолжает:

– Она также попросила сообщить вам, что лежит в центральной больнице, посещения до шести.

Санти смеется.

– В каком отделении?

– Онкологии, – отвечает она и отсоединяется.

Рак. Жалко, что у Бога плохо с фантазией. Зато на этот раз Тора протянула до восьмидесяти. Санти помнит, как в одной из жизней посещал своего молодого физиотерапевта в том же отделении и как в его старом усталом сердце от этих визитов образовалась трещина.

Он садится на автобус до больницы, и тот еле ползет через реку. Санти жалеет, что не пошел пешком. Он выходит на остановку раньше и бежит. Весенний ветер раздувает его куртку. В приемной Санти называет свое имя и садится. Спустя вечность на пластиковом стуле к нему подходит измученная женщина:

– Мистер Лопес?

Он встает:

– Да.

– Меня зовут Андромеда, я дочь Джейн. Идемте со мной.

Андромеда совершенно не похожа ни на Эстелу, ни на одну из Тор, которых он помнит. Санти идет следом за ней и впервые гадает, не ошибка ли все это: вдруг умирающая женщина случайно оказалась похожа на его воображаемую подругу? «Она попросила тебя прийти», – напоминает он себе. Санти входит в коридор, где полно родственников Торы.

Дочь оборачивается. Она расстроена, но хорошо это скрывает; сейчас он видит в ее лице черты Торы.

– Мама хочет поговорить с вами наедине. Мы уважаем ее желания, но времени осталось мало. Будем рады, если вы не пробудете там долго.

«Может, признаться Андромеде, что как раз времени у них с Торой в избытке?» – размышляет Санти.

– Я постараюсь, – отвечает он, заходя в палату, и прикрывает за собой дверь.

Тора лежит на койке, шишковатыми пальцами держится за одеяло. Ее волосы кремово-голубого цвета – пожилые женщины любят такой оттенок – и завиты в неестественные кудри. Санти никогда прежде не видел ее такой старой. Вероятно, на этот раз она прожила хорошую, спокойную жизнь. Он вспоминает о своем безрадостном подростковом периоде, который закончился двумя годами заключения, и ему обидно и больно. В этой жизни Санти не доведется дожить до ее возраста.

– Ты опоздал.

Голос пожилой женщины звучит едва слышно, но он, несомненно, принадлежит Торе. Вот она здесь, настоящая, но скоро он снова ее потеряет.

Санти садится на стул возле кровати.

– Зато тебе больше никуда не надо торопиться.

Санти рад, что ему удается ее рассмешить. Он проводит рукой по волосам. Тора смотрит на него раздраженно, и это разбивает ему сердце.

– Прости, – говорит он. – Я бы пришел раньше. Но ты очень хорошо спряталась. Я уже решил, что ты права и все это моя выдумка.

Тора фыркает, его слова не произвели на нее впечатления.

– Ты серьезно? Думал, что мог меня выдумать?

– Ты права.

Санти встречается с ней взглядом – те же голубые глаза.

– В голове не укладывается, что ты решила назвать ребенка Андромедой.

Тора стискивает зубы.

– Я бы тебя ударила, если бы могла поднять руку.

Он смеется. Она меняет положение руки, и Санти замечает, что у нее нет татуировки. Ему стыдно показать свою татуировку. В последнем из тату-салонов Бельгийского квартала, которые он обошел в поисках Торы, Санти попросил набить сделанный по памяти узор.

– Сколько ты прожила в Кёльне? – спрашивает он.

– Шестьдесят два года.

Санти содрогается: сколько времени потеряно! Ему сейчас тридцать пять лет, пятнадцать из которых он уже взрослый и на свободе. Он мог появиться здесь и найти ее, пока не стало слишком поздно.

– Я вспомнил, только когда сюда приехал. А у тебя как было?

Она кивает, глаза закрыты.

– Что такого в этом месте? – Он подается вперед. – Почему мы всегда оказываемся здесь? Почему мы никогда ничего не вспоминаем, пока не приедем в город?

– Может, если уедем, то все забудем? – Она кашляет глубоким жутким кашлем смертельно больного человека. – Ты должен попробовать, – добавляет она, отдышавшись. – А мне уже слишком поздно.

Санти совершенно не хочет забывать. И не хочет, чтобы забыла она.

– Я о них заботился, – признается он. – О Джулс и Оскаре, когда ты умерла. Как и обещал.

Туманный взгляд Торы не меняется.

– Я должна быть благодарна за это?

– Да.

Санти трясет от злости: на какой-то момент он не потерянный Санти в этом воплощении, а одержимый Санти из прошлой жизни.

– У меня была миссия. Я пытался найти правильный путь. Но я отказался от нее, чтобы заботиться о них. И все потому, что они много значили для тебя.

– Как же ты любишь строить из себя мученика! – Тора возится с одеялом, руки со вздутыми венами трясутся. – Если бы не ты, я бы сама о них заботилась.

На него наваливается прежнее чувство вины. Тора обрела счастье с Джулс, ему не следовало вмешиваться. Но он был так увлечен поиском глобальной истины, что не мог понять, почему ее не хочет узнать она. «Твоя жизнь – жизнь эгоиста, Санти». Он вспоминает ее слова, но сейчас ему кажется, что их произносит он сам. Озарение ослепляет его, словно солнечный свет: а что, если их не испытывают, а наказывают? А что, если он теперешний – это наказание за его провал в прошлой жизни?

Он закрывает глаза, потирает ноющую шею. Он так устал. Одному Богу известно, когда это закончится, когда увиденного, сделанного и прожитого окажется достаточно.

– Кстати, думаю, ты уже испытываешь терпение моей семьи, – замечает Тора.

Санти следует за ее взглядом – она смотрит за стекло, где ее близкие наблюдают за ними с вполне понятным подозрением. Мужчина по крайней мере в два раза младше Торы, которого они раньше не видели, появляется у ее смертного одра. Санти машет собравшимся. Они смотрят на него с каменными лицами. Он встает:

– Оставлю тебя, чтобы ты могла попрощаться с ними.

– Правильно. Не знаю, увижу ли их снова, а от тебя никуда не деться.

Тора будто шутит, но Санти слышит в ее словах настоящую злость. Ему хочется спросить, почему она пряталась от него, почему бросила. Но их разделяет ее гнев, как стена из прочного гладкого стекла.

Санти бережно берет ее за руку: тонкая кожа обтягивает хрупкие кости. Он помнил ее высокой, сейчас она ссохлась и стала миниатюрной. Тора откидывается на подушку и закрывает глаза.

– До следующего раза, – говорит она.

У двери Санти оборачивается в последний раз, злой и опечаленный одновременно. Тора не открывает глаз. Он спешно проходит мимо ее семьи, чтобы ему не задавали вопросов.

Тора умирает на следующей неделе. Санти узнает об этом из сообщения Андромеды, в котором она неохотно приглашает его на похороны. Он решает не идти. В его памяти свежо воспоминание, когда Тору опускали в землю, а Джулс плакала рядом с ним. Вместо похорон Санти отправляется по адресу, который нашел в университетском компьютере. Он не верит глазам, глядя через дорогу – на большой квадратный дом, увитый плетистыми розами. В таком доме не могла жить ни одна из Тор, которых он знал. Судя по всему, Тора посчитала, что единственный способ спрятаться от него – стать кардинально другой. Он припоминает свои собственные слова на башне, и ему кажется, что та молодая Тора с синими волосами насмешливо шепчет ему их: «Мы останемся такими же, несмотря на любые события, которые произойдут с нами». Тора превратила всю свою жизнь в предмет их вечного спора.

Санти замечает, что за ним кто-то наблюдает. У окна стоит соседка с телефоном в руке. Санти оценивает себя ее глазами: мужчина в толстовке с капюшоном и грязных джинсах изучает пустой дом умершей женщины. Он сует руки в карманы и уходит.

Той же ночью Санти возвращается и вламывается в дом. Через заднее окно он попадает в комнату, похожую на библиотеку. Санти благодарит свое криминальное прошлое за полученные навыки. Ощущение, что за всем этим таится закономерность, скрытый замысел, успокаивает. Он закрывает окно и, отойдя от него, включает фонарь.

Дом огромный, но еще больше тревожит идеальный порядок, который в нем царит. Интересно, что случилось с Торой на этот раз, почему она стала человеком, который коллекционировал подковы? Санти насчитывает пятьдесят подков, прибитых в строгом порядке над большой кухонной плитой. А еще она играла на пианино. Санти еле удерживается от смеха, представляя, как его вспыльчивая, нетерпеливая Тора повторяет гаммы.

Санти освещает фонариком фотографии, развешанные на стене у лестницы, – жизнь, выставленную напоказ. На большинстве снимков Тора одна. На некоторых она стоит рядом с высоким широкоплечим мужчиной – с мужем, решает Санти. Необычно видеть ее с мужчиной, но он вспоминает, что когда-то тоже был ее возлюбленным. Нынешний Санти находит это очень странным, совсем не то, чего он от нее ожидал. Похоже на сон, после которого просыпаешься с ухмылкой и пожимаешь плечами, вспоминая трюки подсознания.

Муж, с годами все седее и сутулее, долго остается с Торой, а потом исчезает из кадров. Санти задерживается у последней фотографии: Торе за семьдесят, она все еще высокая и сильная, серо-стальные волосы доходят до плеч. Только серьезному недугу удалось превратить ее в то, что Санти видел в больнице.

Судя по фотографиям, Тора прожила совсем обычную жизнь. Санти вспоминает слова ее прошлого воплощения: «Вернись, когда на кону будет стоять меньше». Но на этот раз Тора могла много потерять: мужа, дочь, огромный дом. Нынешний Санти впервые побывал внутри такого особняка, а уж о том, чтобы обладать подобным, он даже не мечтал. Он отворачивается от фотографий и исследует второй этаж.

Фрагменты Тор, которых он знал, разбросаны в этом незнакомом доме осколками шрапнели. Диплом по физике, который она получила уже зрелым человеком, висит в рамке над пианино; коллекция ретрофантастики задвинута за лиану как позорная тайна. Тора не смогла подавить все части неизменной себя. Всякий раз, как Санти удается обнаружить отголоски прежней Торы, он воспринимает это как победу. «Видишь, Тора? Ты все еще та, кто ты есть. Ты могла бы родиться на другой планете, но все равно осталась бы собой. Тебе от этого никуда не деться, не спрятаться даже в самом большом доме Кёльна». Теперь Санти играет в прятки. Тело Торы покоится в земле, но, если поискать, что она оставила после себя, может, ему удастся восстановить ее образ.

Так он оказывается у запертой двери на втором этаже. Он сбился со счету, сколько комнат обыскал, но закрыта только эта. За дверью нечто важное для Торы. Санти трясет замок, отказывается от мысли вскрыть его ножом. Он нутром чует: эта комната предназначена для него. Тора наверняка оставила ключ там, где он сможет его найти.

Он делает шаг назад, выключает фонарик. Когда они жили в Бельгийском квартале, их запасной ключ всегда лежал снаружи у входной двери под ковриком в форме кота.

Санти вглядывается в стекло входной двери, нет ли света от фар машин, затем осторожно ее открывает. Там на ступени обнаруживает практически идентичный коврик.

– Привет, Фелисетт, – говорит он, скучая по кошке, которой у него нет в этой жизни.

Он осторожно поднимает коврик и находит ключ.

Тайная комната открыта. Чувствуя себя женой Синей Бороды, Санти толкает дверь. На ощупь проходит к окну мимо громоздких предметов и опускает штору, затем включает фонарь.

И расплывается в улыбке. Так и есть, вот дом Торы. Мещанский порядок остальных комнат отступает перед хаосом, который он помнит. Луч фонаря скользит по детским игрушкам (некоторые из них ему знакомы); по переполненным книгами полкам; по непонятной коллекции фарфоровых осколков – Тора словно в один прекрасный день в приступе гнева разбила всю свою посуду. Он замечает приставленный к манекену череп как символ того, что необходимо помнить о смерти. Санти уважительно ему кивает. На шее манекена аккуратно повязан знакомый горчично-желтый шарф.

Взгляд Санти привлекает стол у камина. К нему прислонена пробковая доска, к которой прикноплены клочки бумаги, соединенные между собой ниткой. Санти вспоминает комнату в хостеле, где на стене висела его безумная карта. И хотя Тора никогда ее не видела, она бессознательно воспроизвела ее в этой жизни, где хотела максимально отдалиться от Санти. Среди аккуратных комнат особняка есть тайная комната, предназначенная специально для него. От этой мысли Санти улыбается. Какая-то часть Торы не устояла и попыталась разобраться в их загадке, невзирая на то, что она могла потерять.

Записки выходят за пределы доски и занимают часть стены. Санти все тщательно изучает. В отличие от него, Тора не художница. И вместо изображений Санти видит обрывки снова изменившегося почерка – точно на обоях уважаемой пожилой леди разросся грибок. Он хочет впитать ее мысли, но нынешний он плохой читатель, к тому же резкие небрежные буквы этой Торы усложняют задачу. «Мы те, кто мы есть», – удается ему разобрать. «Мы бы стали совсем другими людьми». «Джулс» – подчеркнуто. «Кёльн» – обведено в кружок, словно она собиралась составить ассоциативную карту, но не нашла никаких связей. Дальше: «Почему мы оба хотим одного и того же, но никогда не получаем этого?» И наконец, уже на стене, как запоздалая мысль: «Я внутри этой птицы». Санти берет ручку и быстро набрасывает дикого попугая, а текст заключает в облачко.

След заканчивается у книжных полок. Санти рассматривает корешки, узнает произведения, которые советовал ей. На нижней полке коллекция книг о памяти, прошлых жизнях и реинкарнации. Он достает одно из многочисленных изданий нью-эйдж[9] и открывает титульный лист. «Чушь собачья», – написала Тора и трижды подчеркнула.

Он чувствует покалывание на кончиках пальцев: должно быть что-то еще. Санти возвращается к стене: наполовину скрытая записками, там висит карта звездного неба. Он просовывает руку под карту и достает адресованный ему конверт. Разворачивает письмо трясущимися руками.

Оно не было написано женщиной, с которой он говорил в больнице. Бумага старая, ее разворачивали и сворачивали столько раз, что на линиях сгиба лист рвется. Но даже если бы бумага была в идеальном состоянии, прочитав письмо, он все равно понял бы, что писал кто-то молодой.

Санти смотрит на ее подпись-торн и понимает, что плачет.

Он перечитывает письмо, представляя, что эти слова произносит женщина, которую он видел на фотографиях. Кажется, эта версия Торы ему бы понравилась. Легкая жизнь дала ей возможность цвести, подавив горечь, которая с такой поразительной готовностью прорастает в ней. Может, она и права, но только сама этого не поняла – может, без него она лучше.

Погруженный в эти мысли, Санти не замечает, что сквозь края штор пробивается синий свет проблесковых маячков. А потом полицейские стучат в дверь.

Санти матерится. Наверное, его заметили соседи. Он сует письмо Торы в карман и бежит вниз по лестнице. Он слышит, как дверь выламывают, раздаются тяжелые шаги. Санти закрывает глаза и молит о чуде во второй раз. Но сейчас Бог ему не отвечает. Один из офицеров хватает его и швыряет на пол. В ярком свете фонарика Санти видит и другой свет – ослепительное пламя, а потом оно исчезает.

Слушание по делу проходит стремительно – ни Санти, ни адвокат не стараются его защитить. Большинство местных присяжных настроено недоброжелательно к молодому нарушителю, вломившемуся в дом умершей старушки. Судья зачитывает приговор – три года заключения. Мать Санти плачет и обещает переехать в Кёльн, чтобы быть поближе, сестра Аурелия злится. Санти старается их успокоить, но думает, что нет смысла печалиться из-за неизбежного. С момента, когда он вспомнил Тору, никакого другого пути не существовало.

Санти пишет ей из тюрьмы. Он знает, что письмо можно отправить только на могилу Торы, но все равно думает, что оно пронзит завесу и каким-то образом достигнет места, где они увидятся в следующий раз.

Санти прерывается. Он хочет сказать Торе слишком много, но словами всего не передать. Он складывает письмо и прячет под матрас, намереваясь дописать в другой раз.

В перерывах между постоянными дежавю в тюрьме, между приездами матери, после которых он мрачнеет, и звонками от Аурелии, которые напоминают ему о жизни за пределами камеры, он думает об их с Торой загадке. Полиция конфисковала письмо Торы, вероятно, его передали Андромеде. Санти представляет, как она стоит посреди беспорядка в тайной комнате в доме матери, уставившись на свидетельства ее безумия. Жаль, он не может туда вернуться, прочитать заметки Торы, тогда было бы с чем работать. Остается складывать пазл как есть – когда недостает половины кусочков, а одна рука привязана за спиной, ведь в этой жизни ум у него неполноценный: он хрупок и не может сфокусироваться на деталях. Санти записывает все, что ему удается вспомнить, и расклеивает листки бумаги на стене, воссоздавая хаотичность заметок Торы. В центре он размещает рисунок, который набросал по памяти с одной из фотографий: молодая Тора, какой он ее еще не видел. Верхом на лошади, лицо круглое и лучится здоровьем, в глазах веселье. В те дни, когда от попыток понять, кто они с Торой и какова их цель, становится больно, Санти смотрит на рисунок, будто бы Тора может взглянуть на него в ответ.

– Ты мне нужна, – тихо говорит он. – Мне нужна твоя помощь, чтобы в этом разобраться.

– Подружка? – В камеру заходит Джейми, вспотевший после упражнений во дворе.

Хорошо, что Санти сидит со старым другом, хотя Джейми и думает, что они только познакомились.

– Нет, – отвечает Санти. – Это старая леди, у которой я кое-что украл и оказался здесь.

– Лопес, у тебя не все дома, – смеется Джейми и запрыгивает на нары.

«А может, мы оба просто сумасшедшие». Тора сказала это в тот последний раз, под неменяющимися звездами. «Заперты где-то в маленькой комнате и мечтаем о других жизнях».

Санти приподнимает бровь:

– Это одна из вероятностей.

Он листает блокнот воспоминаний с изображениями его самого в каждой из прожитых жизней: его лучшие «я», более умные «я», у которых был бы шанс найти правильный путь. Ему казалось, что из-за этого испытание стало нечестным, но он ошибался. Взгляд Санти задерживается на рисунке старого кабинета естествознания: Тора, смущенная, с ровной спиной, сидит во втором ряду. Он слышит собственный голос: «Если бы Бог давал легкие испытания, в них не было бы смысла». Нынешний он постарается пройти это испытание с помощью доступных ему инструментов. Если его постигнет неудача, то, вероятно, успех придет в следующем воплощении. Каждый раз, когда они с Торой пробуждаются, у них появляется шанс сделать все правильно.

Санти закрывает блокнот и смотрит Торе в глаза. Она уже использует новый шанс. Пока он здесь томится, она растет, формируется в личность, которую он встретит в следующий раз. К тому времени, как Санти перевоплотится, Тора уже будет взрослой, а он только начнет узнавать все заново. Одно успокаивает – в этой жизни он явно не доживет до восьмидесяти. И замечательно! Санти отыщет Тору раньше.

А можно не ждать и сразу отправиться следом за ней. Санти иногда об этом думает – петля из простыни на перекладине, и пусть вину на себя берет сила притяжения. Мыслями, правда, все и заканчивается. Несмотря на свою уверенность в перевоплощении (он убежден в этом так же, как, например, в восходе солнца), Санти не перестает верить в то, что самоубийство – самый тяжкий грех. Его испытывают, и он должен пройти испытание.

Выйдя из тюрьмы, Санти переезжает с матерью в квартиру на окраине города. Периодически берется за случайную работу – красит дома, копает огороды. В свободное время волонтерит – собирает мусор на улицах Старого города. Работа на воздухе успокаивает Санти, помогает ему утвердиться в реальности своих мыслей. Санти пытается разгадать загадку, которую оставила ему Тора, но его разум не может ухватить суть. Правда для нынешнего Санти необъятна.

Начатое письмо так и не дописано. Однажды он обязательно поймет, что хочет сказать. Тогда и допишет, а перед смертью будет перечитывать снова и снова, пока не запомнит наизусть слова, которые станут его первым воспоминанием в следующей жизни.

Нечего терять

Тора сбегает.

Она натягивает капюшон, прислоняется к автобусному окну, и оно запотевает от ее дыхания. Она уже несколько раз была семнадцатилетней, поэтому знает, что путешествие в одиночку привлекает внимание. Тора видит окраины города, мелькающие за стеклом; серые и пустые, как сон.

Она выходит на конечной, в промышленной зоне, с картой в руках. Все выглядит как-то не по-настоящему и настораживает. Тора идет на север, оставляя заходящее солнце слева от себя. Город не может тянуться вечно. Он должен где-то закончиться, у всякого начала есть конец. Тора не забыла, как они пересекли невидимую полосу в воздухе, прилетев сюда с родителями два месяца назад.

На этот раз Тора вспомнила быстро. Она впервые отправилась на прогулку по Старому городу, и вдруг за спиной зашагал страх, а тень легла не в ту сторону. Когда гулко зазвонили соборные колокола, отдаваясь в костях, Тора остановилась там, где была, под руинами башни с часами.

– Нет, – сказала она тихо, – только не это.

Санти хотел выяснить, почему они вспоминали только здесь. Для Торы в этом нет никакой тайны. В городе столько слоев их совместных жизней, что не вспомнить невозможно.

Она смотрит на стрелки часов, застывшие на полуночи. Тора слышит эхо собственных слов, сказанных Санти в последний раз: «Может, если уедем, то все забудем?»

Сначала она попыталась уехать на поезде. Тора даже не думала о том, куда именно. Она просто села в первый попавшийся поезд и стала ждать, пока он тронется. Смотрела в окно и размышляла, чем все закончится. Может, она сразу все забудет и проснется в каком-нибудь великолепном месте, не понимая, как там оказалась? Или все случится постепенно: наступит что-то вроде благословенной деменции, которая будет откусывать фрагмент за фрагментом от других жизней, пока воспоминания о Санти не исчезнут? Торе стало больно от этой мысли, но она не дрогнула. От воспоминаний они с Санти несчастны. Лучше начать заново, даже если это значит, что они вовсе не встретятся.

Поезд пробудился к жизни. Тора вскинула голову. Наконец начался ее побег.

Но тут гул замолк, огни погасли. Чей-то голос из динамиков сообщил о неисправности. Пассажиры, ворча, выходили из вагонов, а Тора сидела как приклеенная, злясь и едва сдерживая смех.

После того случая она пробовала снова и снова. Иногда поезд даже пересекал реку, но потом ломался. Один раз остановился на мосту Гогенцоллернов: взорвался предохранитель. Тора смотрела на висячие замки на перилах – сорока тысячам отношений суждено ржаветь. Когда поезд дал обратный ход, ей показалось, что время отматывается назад, унося ее к стартовой точке.

Сойдя с поезда, Тора решила, что теперь будет полагаться только на себя. Она не сломается. Она будет идти, пока не кончится дорога, и после этого тоже не остановится.

Тора перелезает через живую изгородь и шагает по заросшему лугу. Сейчас она уже за пределами города, в бесконечном сне из полей и ограждений. Задевая колючую проволоку, она ранит большой палец, слизывает кровь и продолжает идти.

Неизменно на север. Закатывающееся за горизонт солнце отбрасывает ее тень на поля. Темнеет, появляются звезды, но Тора не смотрит наверх. Иногда она оглядывается, но город нисколько не отдаляется, хотя она перелезла множество ограждений, протиснулась сквозь множество веток и кустов. Тора представляет, как громадный Кёльн отрывается от фундамента и медленно следует за ней на бетонных ногах. Она идет быстрее, почти бежит. Спрыгивает с очередного забора и замечает темное пятно на проволоке. Это ее кровь.

Она останавливается, смеется от отчаяния. То же самое поле. Она все время шла через одно поле.

– Это нелепо, черт побери! – кричит она. – Почему я здесь застряла? Что я сделала?

Ей никто не отвечает. Но даже так вопрос становится откровением. Это наказание, придуманное специально для нее. Что может быть хуже мира, где ты застрял в одном месте?

Она ложится на холодную землю. Здесь, вдали от городских огней, звезды выглядят так, словно внутри купола распылили серебристую краску. Можно остаться и умереть от жажды или простуды. Так она еще не умирала. Она подозревает, что будет больно. Или можно попытаться еще раз. Тора встает и звонит матери.

Сидя в машине, Тора смотрит сквозь окно, сквозь мир, узнавая симулякр, каким он был всегда. Она вспоминает непонятные для нее дыры из других жизней: окно в детстве, выходившее на что-то невозможное, зеркало за барной стойкой в «Кентавре», в котором видна площадь сверху. Вероятно, где-то на окраине города есть одна из этих дыр и Торе удастся убежать через нее.

– Тора, ты меня слушаешь? – спрашивает мать с нисходящей интонацией, присущей исландскому языку.

Тора моргает:

– Да.

– Тогда ответь. Куда ты направлялась?

– Никуда, – говорит Тора, наблюдая за проносящимся мимо городом. – Совсем никуда.

Мать Торы так сильно сжимает руль, что пальцы белеют. Тора научилась справляться со злостью матери и презрением отца. Но сейчас ей не хочется. Почему именно она должна всегда меняться, а они остаются такими же? Почему именно она проклята все вспоминать?

– Ты иногда такой подросток, – тихо досадует мать.

Тора пристально смотрит на нее. Она хочет сказать, что она другая, что она не стареет, что она бессмертная. Но ее мать ни о чем не подозревает. Она, как всегда, слышит лишь свою мрачную дочь, которую встречает из жизни в жизнь. Тора вспоминает то непростое воплощение, когда сама была матерью Эстелы, и сейчас нехотя сочувствует собственной матери. Значит, вот так теперь будет? Придется ощущать все возрасты одновременно, то и дело проваливаясь из настоящего в отражения?

– Прости, – говорит она. – Больше не буду.

Но конечно, Тора не отступается, просто с тех пор действует осторожно, чтобы родители ничего не узнали. На выходных она составляет карту границ города, добирается до его окраин, где реальность размывается. Тора натыкается на бескрайние леса, шагает по одной и той же дороге много раз, бредет вброд по реке – глубина сменяется мелью, и она снова оказывается там, откуда начала. Тора как одержимая ищет дыру, которая позволит ей выбраться из лжи. Но ее тюремщики очень старательно выстроили клетку. Если между решетками клетки и есть зазоры, то они недостаточно велики, чтобы позволить Торе сбежать.

Торе девятнадцать лет, она идет через заросшее поле, садящееся солнце отбрасывает ее тень на восток. Круг замыкается. Она исследовала каждый сантиметр границ города и не нашла выхода.

Что-то надламывается внутри. Она откидывает голову и кричит, ухватившись за колючую проволоку, пока руки не начинают кровоточить:

– Выпустите меня отсюда! Вашу мать, выпустите меня!

Ветер уносит ее голос. Здесь ее никто не слышит. Пока что.

В голове Торы всплывает образ Санти, неуклюже сидящего у ее койки. Ему было около тридцати пяти. Она считает, сколько он мог прожить до смерти – дни, месяцы или десятилетия, а затем – сколько он мог прожить после ее рождения. Возможно, он уже в городе. Или ей придется ждать еще лет тридцать.

Она обматывает кровоточащие руки отцовским шарфом и садится на автобус до университета. В общежитии перевязывает раны, вглядываясь в зеркальную темноту тюрьмы, где она ждет прибытия своего сокамерника. Сделав перевязку, Тора садится на велосипед и едет в Старый город. Она ставит велосипед недалеко от башни с часами и думает – может, Санти, которого она встретила в больнице, все еще жив, но как раз за той чертой, куда могут дотянуться ее пальцы. Тора вспоминает, как он выглядел в их последнюю встречу – неряшливый, усталый, со следами лишений на лице. Она добавляет девятнадцать лет к его возрасту, представляет, что он сейчас здесь, рядом с ней, смотрит наверх, где стрелки часов сомкнулись, как в молитве.

Тора достает аэрозоль из рюкзака и пишет «НЕЧЕГО ТЕРЯТЬ» большими буквами, чтобы их было видно с площади, издалека, между мирами. Когда Санти прочитает, он поймет, что она наконец-то готова искать выход вместе с ним.

Проходит достаточно времени, и Тора, убедившись, что его еще нет в городе, заново учит испанский, чтобы обзванивать родильные отделения города, где Санти обычно появляется на свет. Тора уверена, что среди местных стала посмешищем – иностранка, которая бесконечно расспрашивает о несуществующем ребенке. Испания – не единственный вариант. В некоторых жизнях родители Санти переезжают в Кёльн до его рождения. Каждую неделю Тора просматривает местные газеты, а именно колонку с информацией о родившихся малышах, изучает их с дотошностью человека, пережившего ураган и штудирующего списки без вести пропавших. Спустя пару лет она оставляет надежду найти упоминание о Санти в газетах. У нее появляется новая забава, которую друзья считают странной, – за чашкой кофе она листает газету «Штадт-Анцайгер» и зачитывает самые нелепые имена.

Тора уже выучилась на врача, дальше выбирает специализацию хирурга. Она собиралась сделать это еще до того, как все вспомнила, а после уже не хотела отказываться от плана. Тора листает газету и чувствует себя лет на пятьсот, пока Лили плачется о парне, по которому страдала все остальные жизни.

Лили заглядывает подруге через плечо.

– Деннис, – говорит она. – Только представь. Крошка Деннис.

Тора смотрит на нее:

– Как ты думаешь, откуда берутся все взрослые Деннисы?

– С фабрики, – отвечает Лили, но Тора едва ее слушает.

Вот оно, небольшое объявление наверху страницы: «Сантьяго Лопес Ромеро». В ушах звенит. Он здесь. Он жив.

– Тора?

Лили водит рукой перед ее лицом. Она смотрит туда, куда направлен взгляд Торы.

– О! Испанец, горячее имя, – замечает она, потом хмурится. – Так вообще можно говорить о детях?

– Да, – отвечает Тора и переворачивает страницу, обдумывая, как с ним встретиться.

Сначала она идет в больницу и узнает, что Санти с мамой уже выписались. Теперь Торе нужно выяснить, где они живут. В тех жизнях, где его семья в Кёльне, мама Санти обычно работает в магазине в центре города. Изо дня в день в обеденный перерыв Тора ищет ее среди продавщиц. Спустя два месяца Тора заходит в минимаркет рядом с церковью, в которой они с Санти однажды поженились. Она видит его мать за прилавком.

Тору парализует страх. Наконец она притворяется, что ее интересуют журналы. Мария Ромеро – ее свекровь, мать ее лучшего друга, голос на том конце подслушанного телефонного разговора. Тора мало что о ней знает, но этого должно хватить. Она выбирает журнал по вязанию крючком и несет на кассу.

– Я только учусь вязать, – заявляет она.

Мария бормочет что-то неопределенное.

Тора ищет мелочь.

– Не знаю, поможет ли мне этот журнал, но…

Мария берет деньги и улыбается.

– Удачи! – дружелюбно желает она.

Тора уходит, потерпев поражение, но сдаваться не собирается. Она вспоминает, что Мария медленно открывается людям, особенно за границей. Единственный способ добиться успеха – терпение.

Тора каждую неделю покупает журнал. Иногда просто дружески улыбается Марии. Иногда что-то говорит о вязании, которое не терпится начать, или жалуется на технику, которую не смогла освоить. Спустя шесть недель Мария с ней заговаривает:

– Мы с подругами собираемся у меня дома по понедельникам, вяжем. Я вас приглашаю.

Тора словно решила чертовски сложную задачку. Она пытается скрыть ухмылку и искренне улыбнуться:

– Вот здорово! Спасибо!

Мария выводит адрес на клочке бумаги.

– До встречи в понедельник.

Тора выбегает из магазина.

– Это было несложно, – поздравляет она себя, но затем осознает, что у нее всего два дня, чтобы научиться вязанию.

Все выходные она не выходит из дома, ворчит и путается в нитках. Она ненавидит вязание с тех самых пор, как Санти, будучи ее многострадальным отцом, пытался научить дочь этому делу, и спустя несколько жизней ненависть никуда не делась. Но к понедельнику Тора уже знает основы достаточно, чтобы сойти за восторженного любителя. Не поднимая головы, она подходит к третьей из нескольких одинаковых высоток. В руках корзина с вязаньем. Тора стучит в дверь Марии и пятится, борясь с желанием убежать. Санти – ребенок. И что она будет делать? Продолжит оттуда, где они закончили?

Мария открывает дверь. За ногу женщины цепляется маленькая фигурка.

– Тора, если я не ошибаюсь. Добро пожаловать. Это моя дочь Аурелия.

– Рада познакомиться.

Тора смотрит на темноглазую малышку. Аурелия, которая в девять лет погибла в автокатастрофе. Аурелия, которая переехала в Кёльн, чтобы помочь вырастить Эстелу после смерти Санти.

Аурелия бросает на гостью недоверчивый взгляд и убегает.

Мария смеется:

– Не обращайте внимания, у нее плохое настроение. Проходите.

Хозяйка проводит Тору через прихожую, устланную ковром и усыпанную детскими игрушками, на кухню, где четыре женщины болтают за кофе.

Тора не рассчитывала сейчас же увидеть Санти, но и не ожидала провести час за вязанием. Все это время она неумело вертит крючок в руках, не участвует в общей беседе, но прислушивается – может, раздастся плач ребенка. Тишина. Ну конечно, Санти даже в три месяца само спокойствие. Тора представляет, как он безмятежно созерцает вселенную, лежа в колыбели, и так злится на него, что в конце концов прокалывает себе палец.

Гости начинают расходиться. Тора уверена – Мария хочет, чтобы она тоже ушла.

– Хотите еще кофе? – с намеком предлагает хозяйка.

Тора уже выпила три чашки, и у нее трясутся руки.

– Нет, благодарю. – Она откладывает вязанье, и, преодолевая тошноту, спрашивает: – А у вас есть еще дети?

Мария смотрит на нее удивленно:

– С чего такой вопрос?

– Мне показалось, что я слышала малыша, – неубедительно улыбается Тора. – Обожаю детей.

Тора сама себе не верит и ждет, что Мария ее выставит. Но та неожиданно смеется:

– Простите, по вам не скажешь, что вы любите детей. – Мария встает. – Пойдемте, познакомлю с младшим.

В темной комнате они подходят к кроватке возле занавешенного окна. Торе хочется смеяться от абсурда ситуации. Мария берет на руки крошечный спеленутый комочек.

– Это Санти, – говорит она. – Хотите подержать?

Тора сдерживает порыв убежать с воплями и протягивает руки к ребенку.

Она и раньше держала малышей: Эстелу, Оскара, Андромеду. Но сейчас все иначе. Когда Тора чувствует тепло его тела, ее охватывает всепоглощающая паника: только она сейчас может не дать Санти упасть.

В дверь кто-то звонит.

– Простите, мне нужно открыть, вы не против?.. – просит Мария.

– Нет, конечно, – отвечает Тора, хотя разум кричит: «Нет, не уходите!»

Мария торопится в коридор, оставляя Тору с ребенком.

Он смотрит на нее большими карими глазами. На мгновение это Санти, которого она знает, запертый в беспомощной оболочке, как муха в янтаре. А потом снова младенец – сопит и извивается в ее руках. Тора держит его крепче, пресекая побег.

– Ну, ну… – шепчет она. – Я только нашла тебя. Ты от меня так просто не отделаешься.

Она мурлычет мелодию, которую то ли сама узнала от него, то ли он узнал от нее. Когда Мария возвращается, Санти улыбается.

– Вы ему нравитесь! – восклицает она. – Невероятно! Он не каждому позволяет себя держать.

Тора смотрит малышу в лицо, позволяет ему ухватиться за палец крошечной сильной рукой.

– Я польщена.

С Марией легко подружиться. Теперь Тора не просто ходит в кружок вязания, но и заглядывает на кофе, предлагает посидеть с детьми раз в неделю. В этом мире отец Санти умер от сердечного приступа, и Мария еле держится на плаву. Тора пытается убедить себя, что она прекрасный человек, потому что помогает Марии, хотя и отдает себе отчет в том, что ею руководит чистый эгоизм. Тора не сомневается, что Санти ее простит, когда повзрослеет. Но сейчас он даже имя свое назвать не способен. Тора наблюдает, как он ползет по полу за мячом, который едва может ухватить, и чувствует такую беспомощность, как будто ребенок пытается удержаться за нее саму.

Она помнит из других жизней, какое это потрясение – знать кого-то ребенком, а потом встретить взрослым, видеть, что стихийное начало упорядочилось в личность. Сейчас, впервые в жизни, Тора наблюдает обратное. Она знала много версий Санти: он был ее измученным, но старательным отцом; ее пытливым студентом с философским складом ума; ее рассеянным напарником-полицейским. А сейчас есть только этот сгусток загадочных ощущений, который периодически нужно спасать от саморазрушения. Внутри его – ростки всех тех Санти, которые могли существовать. Или не совсем всех: траектория этой жизни, переезд его родителей в Кёльн, смерть отца – все это развело его с теми, другими личностями, которыми он мог стать. Неохотно Тора добавляет в список и себя. Как на него может повлиять время, проведенное вместе с ней – с человеком, который точно знает, каким он должен стать? Может ли ее реакция на самые простые действия – скажем, он прижимает звездочку к ее ладони – кардинально повлиять на него? С десяток раз Тора решает отстраниться и вернуться к Санти, когда он повзрослеет. Но Мария рассчитывает на нее, даже Аурелия смягчилась: девочка любит посидеть с Торой, заплести ей волосы и рассказать о своих плюшевых игрушках и их приключениях. И хотя Санти еще не Санти и едва может произнести ее имя, Тора не в силах добровольно разжать руки и отпустить единственную зацепку, отделяющую ее от бесконечного падения.

И ей кажется, что это обоюдное чувство. Каждый раз, когда она уходит на работу, Санти хватается за нее и горько хнычет.

Мария выручает ее.

– Тора уходит, чтобы помогать людям, mi hijo[10], – говорит она, отцепляя его. – Прости.

– Фора! – требует Санти.

В глазах малыша неестественный ужас, как в тот раз, когда Санти сидел рядом с ней в больнице или когда держал ее изувеченное тело в канаве.

– Я вернусь, – обещает она с долей сарказма, который ему пока не понять. – Я всегда возвращаюсь.

Она учит Санти писать ее имя. Сейчас ему пять лет, это неугомонный любознательный мальчик. Заставить его сидеть спокойно и фокусироваться – непростая задача. Но Санти старается ради Торы. Она показывает ему букву «торн». Он старательно копирует.

– Ее нет в других словах, – объясняет Тора. – Это специальная буква, которая есть только в моем имени.

– Знаю, – отвечает он раздраженно. – Я помню.

Тора замирает. Мария находится тут же в комнате, расчесывает волосы Аурелии.

– Ты помнишь? – спрашивает Тора.

– Да. – Он пишет буквы «торн», как высекает. – Ты мне показала, когда мы были на верху башни.

Тора смотрит на Марию, но та смеется:

– Санти, ну какой же ты выдумщик!

– Я не выдумываю, – хмурясь, настаивает он.

– Ты прав, – говорит Тора и смотрит Санти в глаза. – Это правда было.

С тех пор Санти смотрит на нее по-новому. Тора заново переживает одиночество вспоминающего, когда единственный, кто мог бы тебя понять, в другом мире. Как бы она ни влияла на Санти, он, по крайней мере, вырастет рядом с человеком, который подтвердит, что он не сумасшедший.

Она старается воспитывать Санти, не повторяя его промахов, когда он был ее отцом. В ситуациях, когда Санти проявлял строгость, Тора мягкая; когда он отстранялся, давая ей возможность самой найти ответы, Тора честно говорит ему, что думает, и позволяет решить, согласен он или нет. С каждым разом он вспоминает все больше и больше, но Тора жаждет поторопить события и делится истинами, к которым он не готов. Санти всего восемь, когда он заявляет, что однажды отправится в Австралию, на что Тора сердито отвечает:

– Нет, не поедешь, мы никуда не можем поехать. Так устроено для нас с тобой.

Санти смотрит на нее, губы дрожат.

– Почему?

Она знает, что надо его успокоить, сказать, что она пошутила. Но Тора вне себя от ярости, и на миг вся эта ярость направлена на Санти. «Вырастай! – хочется ей крикнуть. – Вырастай и помоги мне найти выход».

– Очень хороший вопрос, Санти, – говорит она. – Знаешь, что я думаю? Мне кажется, что нас наказывают.

– Что мы сделали? – хмурится он.

– Кто знает? – весело произносит Тора. – Но вероятно, что-то очень плохое.

У Санти испуганные глаза.

– Я не плохой, ты все врешь.

Он убегает к себе в комнату и не разговаривает с ней остаток дня.

Когда Мария приходит домой, она в недоумении.

– Что ты ему сказала?

«Что его мечты – прах и тлен». Тора беспомощно пожимает плечами:

– Он чувствительный, ты же знаешь.

После этого инцидента Санти становится тише. Торе стыдно, но не жаль. Лучше ему узнать всю правду об их положении, пока он не вырос. И вот он вырастает. Торе казалось, что из-за ее нетерпения все будет тянуться вечность, но вот ему уже двенадцать, пятнадцать, а вот он студент первого курса. И это Санти – такой знакомый и незнакомый одновременно, он расцветает, а она, наоборот, увядает.

Смерть матери становится потрясением, он бежит за утешением не к Аурелии, а к Торе. В три часа ночи, пьяный, в слезах, он появляется на пороге ее дома. Тора впускает его и держит в объятиях, пока он не успокаивается.

– Ты снова с ней встретишься, – уверяет она Санти.

Он сидит на полу, уткнувшись лицом в ее рубашку. Тора гладит его по спине. Она чувствует себя одновременно матерью, сестрой и возлюбленной, и это должно сбивать с толку. Но после всех прожитых жизней ее ничего не смущает.

– Она вернется в следующий раз, точно такая же.

– Мне все еще больно ее терять, – бормочет Санти, утыкаясь в ее мокрую от слез рубашку.

Тора не может отделаться от навязчивой мысли: Марии не стало, Санти вырос, значит больше нет никаких препятствий к тому, чтобы они искали выход.

– Так и должно быть, если это наказание, – бормочет она.

Санти отстраняется от нее. Он хмурится, трет тату, которое сделал на восемнадцатилетие, – звезды, что исчезли с неба и ее запястья вот уже много жизней назад.

– Давай куда-нибудь сходим. Нам нужно поговорить.

Тора моргает:

– О чем?

– Обо всем. – Санти смотрит на нее, горько улыбаясь. – Теперь нам уже ничего не помешает.

Тора дрожит от эха собственной мысли.

– Давай.

В этот раз она живет в районе Агнесфиртель – тщетная попытка увидеть Кёльн по-новому. Улицы до жути знакомые, и бродить по ним – все равно что затягивать петлю на шее. Санти идет впереди, в сторону собора и Старого города.

– Наверное, хорошо, что нам больше не нужно разговаривать шифром.

– Шифром?! – Тора смеется. – Как когда ты кричал на меня: «В этот раз ты мне не сестра!»?

– Нечестно, – укоряет Санти. – Мне было шесть.

Тора чувствует, что расстроила его, но не понимает чем. Разве она не должна уже научиться понимать его? Разве не должна уметь заглядывать внутрь его, находить проблему и устранять ее?

Санти с вызовом смотрит на нее:

– Тебе все еще кажется, что нас наказывают?

– Все еще?

Тора озадачена, но наконец догадывается – она вспоминает его заплаканное лицо в восемь лет и свой стыд, который долго не проходил.

– Ох! Я думала, ты забыл.

Санти смотрит угрюмо:

– Конечно я помню. Мне было восемь, когда ты сказала: я в ловушке, потому что сделал что-то плохое. Такое не забывается.

Тора отводит взгляд:

– Прости, что ранила тебя правдой.

Он направляет на нее весь свой подростковый гнев, перед ней Санти, которого она не узнает.

– Откуда тебе знать, что это правда?

Тора разводит руками:

– А что же это тогда? Возьми двух людей, которые хотят все увидеть и везде побывать, и запри их в одном городе до конца их бесконечных жизней. Мне кажется, все логично.

– Так за что нас наказывают? – спрашивает Санти. – Что мы сделали?

– Я уже говорила, что не знаю. Может, мы кого-нибудь убили, – отвечает она полушутя.

– Мы не убийцы, – качает головой Санти.

– Говори за себя. – Тора достает сигарету – совпадение или судьба, что она всегда курит в мирах, где посвятила себя медицине? – и зажигает ее. – Мой настрой убить кого-нибудь крепнет с каждым прожитым днем в этом месте.

– Если ты считаешь, что это наказание, – спорит Санти, – то должна думать и о том, кто нас наказывает. То есть ты полагаешь, что все это намеренно. Спланировано.

Тора фыркает:

– Ну да. Я выяснила, что мы окружены стеной, за которую не выбраться, и да, мои взгляды изменились. – Не давая Санти вставить слово, она продолжает: – Вряд ли нужно искать руку Бога, если ты об этом. Такая злокозненная муть очень напоминает дело рук человеческих.

– Что бы это ни было, – замечает Санти, когда они проходят средневековые Айгельштайнские ворота, – если нас наказывают, значит должна существовать и вероятность искупления. Наши каратели должны были придумать выход.

– Говорю же тебе, я сотни раз пыталась выбраться отсюда…

– Я не про физический побег.

Тора смеется. Может, нынешний Санти не так уж и отличается от обычного.

– Ах да, ну как же, правильный путь, – язвит она.

Они заходят в туннель под железнодорожными путями. Голос Санти отдается странным эхо.

– Я больше не думаю в таком ключе. Если все наши действия имеют какое-то значение, то это приводит к огромному количеству путей и невозможно, чтобы только один из них был правильным.

– Рада, что тут мы согласны. – Тора следует за его тенью. – И какие тогда у тебя идеи?

– Что нам нужно сделать что-то конкретное, чтобы искупить свою вину.

– Искупить вину? – Тора догоняет его, когда они выходят из туннеля. – Как мы можем искупить вину, если даже не знаем, за что нас наказывают?

Санти вздергивает подбородок:

– Мы это поймем, когда увидим.

– Как? Каким образом?

Он сворачивает к собору, и Тора следует за ним.

– Вспомни последний раз, – продолжает она. – Если следовать твоей логике, то мы потерпели неудачу, потому что снова тут. Но что помогло бы добиться цели? Мне нужно было продать особняк и перебраться в жилище попроще? А тебе вернуть людям все, что ты у них украл? И что тогда? Вспыхнул бы яркий свет, запел хор ангелов и мы бы наконец стали свободны?

Санти смотрит на нее неуверенно, будто вот-вот расплачется. Тора забывает, что в нынешнем воплощении он очень уязвим и нуждается в ее одобрении. Причем виновата она сама.

– Я не знаю, – отвечает он. – Но в любом случае будет непросто. Невозможно искупить вину, не принося жертву. Не отказавшись от того, что тебе действительно дорого. По собственному выбору, без принуждения.

По соборной площади гуляет холодный ветер. Тора застегивает куртку и уходит вперед. Она очень злится на Санти и не сразу понимает почему. Тора разворачивается и пятится, идя против ветра.

– Значит, ты теперь думаешь, что у нас есть выбор? – набрасывается она на Санти. – А как же идея о Божьем замысле? О том, что все случается, потому что этому суждено случаться?

– Тогда я думал, что вселенная одна.

Запрокинув голову, Тора хохочет и со стороны выглядит как рехнувшаяся ведьма. Санти смотрит сердито:

– Я сказал что-то смешное?

– Смешно то, что мы поменялись местами. – Она скалится. – Давай же, спроси, что я думаю.

Санти надувает губы, словно угрюмый подросток, кем он, собственно, и является.

– Что ты думаешь?

Ветер швыряет Торе волосы в лицо. Они с Санти поднимаются по ступенькам в собор.

– Все наши выборы несущественны, – отвечает она. – Наши действия не имеют значения, ведь что бы мы ни делали, результат всегда одинаковый. Мы умираем, мы возвращаемся, мы снова умираем. Вечно.

На лице Санти гримаса отчаяния.

– Почему?

Тора выразительно пожимает плечами:

– Потому что кто-то решил, что мы такой участи заслуживаем. Ты хочешь думать, что нас это чему-то научит, что нам это где-нибудь зачтется в итоге. Но ничего подобного, все просто будет длиться и длиться…

– Тора! – кричит Санти.

Он протягивает руку. Тора без раздумий хватается, позволяя Санти притянуть ее к себе: она вспоминает его крошечные пальцы, которые цеплялись за нее, словно она была единственным существом во всем мире.

Пронзительное пение, невозможно громкое. «Хор ангелов», – думает Тора, и что-то разбивается вдребезги позади нее. Она оборачивается и видит, что на лестнице полно обломков черного сланца.

– Какого хрена?

– Черепица упала с крыши. – Санти тянет Тору вниз по ступенькам. – Наверное, от ветра ослабла. Она могла попасть в тебя.

Санти ведет ее к железнодорожным путям, Тора не смеет ослушаться.

– Ты в порядке?

Он выглядит странно, лицо осунулось, словно он видел что-то, чего не может вынести.

– Нормально. А ты? – Тора вглядывается в его черты. – Вряд ли мне стоит знать, о чем ты думаешь…

Он смотрит на собор.

– Ты чуть было не погибла, а я тебя спас. Как ты меня у башни с часами, до того… – Он вздрагивает и касается горла.

– Черт! – Тора пристально смотрит на него. – Что ты хочешь сказать? Что мне суждено умереть сейчас и что мир так и будет стараться убить меня, пока ему это не удастся?

– Может быть… – Санти замолкает на полуслове и отводит взгляд. – Может быть, это часть плана.

Тора выдохлась, ей не до смеха. Она смотрит мимо Санти на собор, который наслал на нее песнь смерти.

– И что же? В другой раз мне снова ждать твоего возвращения, только еще дольше? – Ее голос дрожит. – Да на хрен! Я не хочу проходить все это снова!

Она отталкивает его руку и продолжает идти, как тогда по полю, которое никогда не заканчивалось.

Санти догоняет ее.

– Мы ничего не можем поделать.

Тора думает ответить: «Конечно можем. Это называется „самоубийство“. Что скажешь?» Но она знает, что Санти никогда на подобное не согласится. Некоторые вещи остаются для него священными. Торе невыносима мысль умереть первой, но она не может требовать от него такого.

– Почему? – спрашивает она вместо этого. – Потому что нам суждено? Плевать. Я помешаю судьбе.

На встревоженном лице Санти появляется улыбка.

– Из всех кандидатов в подобной авантюре я бы поставил на тебя.

– Приму такой комплимент от кого угодно, но только не от тебя, – фыркает Тора.

Они выходят через узкие улочки Старого города к площади, к башне с часами. Сейчас сердце Торы бьется ровно, разум тоже почти спокоен. В тени башни она обводит буквы своего послания «НЕЧЕГО ТЕРЯТЬ». Тора делает вдох и ныряет в неровное отверстие в стене.

– Что ты делаешь?

Она оглядывается. Санти стоит, залитый светом, и кажется, что она видит его через портал в другое пространство. Интересно, какой видит ее он – смутный силуэт в темноте, уже почти исчезнувший?

– То единственное, что можно сделать в моей ситуации.

Тора знает это выражение лица Санти. Та часть ее, которая растила его, громко протестует. Она не хочет ранить его.

– Ты о чем? – спрашивает Санти.

– Я не собираюсь тут прохлаждаться, дожидаясь, пока вселенная меня убьет. – Она смотрит наверх в темноту. – Если я должна умереть, то сама выберу, как именно.

Торе становится спокойно. Словно она находится внутри пикирующего самолета и ее руки держат рычаги управления.

Она взбирается наверх. Спустя мгновение слышит позади шум – Санти. Тора оглядывается, встречается с ним взглядом.

– Не хочу, чтобы ты проходила через это одна, – говорит он.

Надо велеть ему уйти. Санти еще пьян, он может поскользнуться и упасть, и на ее совести будет еще одна его смерть. Но Тора смиряется, потому что всякая ужасная затея находит отклик в ее страдающем сердце.

Башня выше, чем она помнит. Тора делает остановку на осыпающихся ступенях, где места едва достаточно для двоих. Она переводит дух, а Санти, конечно, и не запыхался. Тора предвидит свое будущее: еще одно отвратительное детство, еще один прилив воспоминаний, еще полжизни в одиночестве в городе-дежавю. Она водит рукой по кирпичу, пока не обдирает кожу. Много жизней назад, спускаясь с башни, она увидела бесконечные отражения себя самой.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Санти.

Тора смотрит в его обеспокоенное лицо. Да к чертям: если она не скажет ему сейчас, то не скажет и вовсе.

– Я никогда не признавалась в том, каково это – ждать. – Она смотрит на свои ботинки, свисающие над брешью в ступенях. – Двадцать пять лет, Санти. Дольше, чем ты живешь на свете. Все это время я была одна. Ждала, когда ты появишься. И ты наконец появился, – смеется она, – новорожденным. Можешь себе представить? Ты здесь, но ты – не ты, а просто комочек, который не умеет даже говорить. Потом я начинаю видеть в тебе кое-какие проблески, но этого недостаточно, и все, что я пытаюсь делать, чтобы помочь тебе стать самим собой снова, все это может… – Она прерывается, сглатывает ком в горле и наконец признается, чего испугалась, когда впервые взяла его на руки. – Я боюсь, что перестаралась. Я боюсь, что пыталась превратить тебя в кого-то другого и что у меня получилось.

Кажется, Санти не сильно переживает по этому поводу.

– Что бы ты ни делала, ты не можешь превратить меня в кого-то другого. Я – все еще я.

– Знала, что ответишь именно так.

Тора не может выразить, в чем ужас этого ответа: единственный человек, которого она не способна видеть насквозь, становится ее зеркальным отражением, созданием ее собственных рук. Она выдыхает, словно пытаясь сбросить нескончаемое напряжение нынешней жизни; всю тяжесть, которая лежит на ее плечах.

– Я ведь не шутила. Я больше так не выдержу. Я не могу быть настолько старше тебя. Я не могу ждать, пока ты вырастешь.

Откуда-то снизу доносится шорох опавших листьев.

– А помнишь, я раньше говорил, что мы ничего не можем поделать? Я тогда ошибался, разве нет? – спрашивает Санти дрожащим голосом.

Тора смотрит на него. Он опускает взгляд. Тора леденеет. Она пристально смотрит на Санти: нет, не на Санти, а на кого-то жуткого, на монстра, которого она сама создала из своих представлений. Что же она с ним сделала?

– Не глупи. Ты… ты только начинаешь жить…

– Я хочу поступить правильно, – мотает головой он. – Я хочу… хочу помочь тебе.

На мгновение Тора заглядывает внутрь Санти и понимает, что он не знает, как следует поступить. А еще он хочет, чтобы она подтолкнула его к смерти, которой он умирал прежде. Упадет еще один Санти. Еще один Санти будет стоять у подножия башни и оплакивать собственную смерть, принимая ее как Божью волю. В этой жизни он тот, кого она из него сделала. Прикажи ему Тора спуститься, он бы послушался. Но она не решится на самоубийство в одиночку.

– Ладно, – говорит она прерывающимся голосом.

Ветер со свистом носится сквозь щели в башне. Поет несуществующий город. «Сделай это». Такая мысль могла зародиться в голове другого Санти, того, который маниакально подсчитывал замки́ на мосту. Тора не слышит этих слов, но уверена в одном: если они сейчас спустятся, этот момент больше никогда не повторится.

Кровь стучит в ушах. Она столько раз умирала, но так – никогда. Но ей знаком характерный хруст и удар в момент падения, а еще она знает, что делает это по своей воле. Все внутри ее кричит, ее тело – дворец тревожных колокольчиков, приказывающих отступить. Но она никогда не следовала ничьим приказам.

Тора поворачивается к Санти, целует его в лоб. Они берутся за руки.

– Найди меня, как только вспомнишь, – говорит она. – Я оставлю тебе послание.

Санти прижимается лбом к ее лбу, она чувствует его дрожь.

– Я буду ждать тебя.

– Я буду ждать тебя.

Тора крепче сжимает его руку.

Они прыгают вместе. Во время падения Тору настигает тошнотворное сожаление. «Нет! Беру свои слова обратно». Но уже слишком поздно. Санти отпускает ее руку. Он кричит до того, как они ударяются о землю.

В момент удара Тора что-то видит – невероятно, до боли в глазах, яркое. Потом в подступающей темноте различает лицо человека, который смотрит на нее.

Следуй за светом

Санти ждет Тору под маяком в Эренфельде. Та эффектно проходит сквозь стену и оказывается перед ним.

Она смотрит на него как всегда, словно он материализовался из снов. Такое потрясение видеть ее. Она его возраста, – конечно, на этот раз они, должно быть, родились в одну и ту же секунду.

– Ты понял мое послание! – ухмыляется она.

Санти кивает. Лучше ему молчать, а то наговорит лишнего. Идя к башне с часами, он словно приближался к богомерзкому месту и с трудом заставлял себя передвигать ноги. Он пробыл там ровно столько, чтобы прочитать ее сообщение: «СЛЕДУЙ ЗА СВЕТОМ». Жестокая шутка. Разве не это он делал на протяжении стольких жизней? А Тора только снова и снова затягивала его в темноту.

Она хлопает его по руке с дружеским упреком:

– Почему так долго?

– Я только приехал.

Тора хмурится. Она определилась с цветом волос – радуга, которую он помнил, сменилась синевой вечернего неба. Интересно, это такой образ, ее способ поверить, что каждый раз она один и тот же человек? Когда она начала так думать? А когда Санти стал считать себя множественным, чередой акварельных портретов на стекле? Тора в прошлый раз подметила, что они медленно меняются ролями.

– Не понимаю, – заявляет она. – Мы умерли вместе. Мы очевидно одного возраста. Так почему мы все так же прибываем в разное время?

«Мы умерли вместе». Как легко она это сказала – словно они разбились в одной аварии или стали жертвой одинаковой, медленно развивающейся болезни. Санти помнит, как взял ее за руку, как стремительно падал в темноте, объятый страхом и запоздалым сожалением. Но он не узнает человека, который решился на этот шаг. Поступок был жуткий и настолько чуждый ему, что Санти, наверное, никогда не простит себя.

Он помнит момент удара о землю и того, кто смотрел на него, когда он умирал. Это был человек с длинными волосами, его лицо скрывалось в тени, но Санти разглядел глаза, которые видели его в худшие времена и знали его настоящего.

Санти был уверен – и уверен до сих пор, – что им с Торой надо искупить свою вину тем, что они принесут осмысленную, обдуманную жертву. Тогда на башне он считал, что ему нужно пожертвовать собой. Санти удивляется, как Торе удалось полностью поменять его мышление. Совершить вместе с ней самоубийство было легким выходом. Истинный путь к искуплению сложнее: настолько сложный, что его душа будет плакать и протестовать. Санти уверен, что на этот раз у него все получится.

– Ты в порядке? – спрашивает Тора, склонив голову набок.

Санти моргает.

– Ты только что прошла сквозь стену, – подчеркивает он.

– Да. Я была занята.

Она протягивает руку. Он мешкает. Она нетерпеливо хватает его ладонь и проходит с ним сквозь каменную стену.

Санти испытывает странное, но знакомое чувство – гул в ушах, кратковременный провал. Он внутри маяка и удивлен, как в тот раз, когда прошел сквозь стену университета и оказался под звездами.

– Чудо, – тихо говорит Санти.

– Ошибка. – Тора отпускает его руку. – У нас не должно получаться проникать сюда.

– Во всяком случае, не на нижний уровень.

Санти уже взбирался на маяк, когда был подростком, много жизней назад, через разбитое окно в помещении с прожектором. Внутри все так, как он и запомнил, – набросок в оттенках серого с почти зловещим отсутствием деталей. Правда, теперь обстановка разбавлена матрасом на полу и ведром, в котором полно пачек с чипсами и хлеба.

– Ты здесь живешь?

– Решила, что маяк, доступный только через мистический портал, – с азартом кивает Тора, – это максимально близко к тому, чтобы вырваться из города.

Ведро настораживает Санти, и он решает изучить содержимое. Нет, ему не показалось – три одинаковые, необычной формы булочки, четыре одинаковые упаковки чипсов с паприкой и еще несколько абсолютно одинаковых яблок с одинаковыми вмятинами на одной стороне. Санти смотрит на Тору:

– Где ты все это достала?

– Пойдем покажу, – ухмыляется она.

На Старом рынке полно народа. Санти наблюдает, как Тора берет булочку с хлебного прилавка.

– Тора… – начинает он.

– Не зови полицию, просто подожди.

Она уверенно указывает на прилавок. Санти смотрит и видит: вместо булочки, которую стащила Тора, появляется точно такая же.

Он моргает, ему на память приходит чашка кофе, которая неожиданно оказалась наполненной.

– Такое всегда случается?

– Хлеба и рыбы[11], – улыбается Тора.

Санти удивленно качает головой.

– Как ты это выяснила?

Тора откусывает кусочек своего трофея.

– Я здесь уже пять лет, – объясняет она. – Поверь, этого достаточно, чтобы изучить уловки этого места. – Она берет еще одну булочку и сует в карман. – Стоит уловить суть, и все становится очевидно. Просто нужно смотреть на ситуацию под правильным углом. – Тора хватает Санти за руку, ее лицо светится. – Кстати говоря. Тебе стоит кое-что увидеть.

Санти отстраняется от нее:

– Мне нужно идти, Элоиза будет волноваться.

– Элоиза? – Тора смотрит недоуменно. – Мне казалось, она в прошлом. Ты же сам говорил, что быть в отношениях с ней нечестно.

Санти потирает глаза, все еще не оправившись после двадцати пяти лет, которые прошли и не прошли с тех пор, как они виделись с Торой в последний раз. Он помнит, как переехал в Париж, встретился с Элоизой. Они сыграли свадьбу на Монмартре в церкви в стиле ар-нуво с фантастическими витражами. Все это была эмоциональная иллюзия, которую переживала та его личность. Если его с Торой жизни в этом городе – мелодия, то, наверное, и перерывы тоже важны, как паузы в музыке.

– Я уже был женат, когда оказался здесь, – пожимает плечами он.

Он не ответил, и Тора это понимает. Но даже если она чувствует, что он недоговаривает еще чего-то, ей, похоже, все равно.

– Ладно. Но прежде чем ты уйдешь и станешь дальше болтаться без дела с фальшивой женой, я покажу тебе кое-что.

Тора хватает его за руку и ведет обратно к башне с часами. Санти еле тащится, но Тора непреклонна. Она ведет его на заросший внутренний двор, где они однажды встретились первокурсниками.

– Вот, – говорит она, указывая в пустоту.

Санти наклоняет голову:

– На что смотреть?

– Наблюдай.

Тора достает остаток булочки и бросает перед собой. Санти видит, как выпечка растворяется в воздухе. Потрясенный, он делает шаг вперед.

– Это что-то вроде невидимой двери, – объясняет Тора. – Предметы тут исчезают.

Санти смотрит в траву. Он вспоминает, как в одной из жизней изгрызенными грязными ногтями рыл землю целый час, не понимая, куда могла бесследно исчезнуть карточка.

– Моя карточка от комнаты в хостеле, – шепчет он.

– Что?

– Ничего.

– Я, конечно, сама пыталась пройти через дверь, – говорит Тора беззаботно, – но у меня ничего не вышло. Думаю, и у тебя не получится. – Она машет рукой. – Попробуй.

Санти колеблется. Может, это еще одна ловушка Торы, которая закончится вторым самоубийством? Но он верит, что мир нужно воспринимать как будто он существует на самом деле. Здесь ему нечего бояться. Он проходит через невидимую дверь.

Все остается по-прежнему.

– Я назвала ее порталом аннигиляции, – весело рассказывает Тора. – В нем есть что-то терапевтическое. Как-то раз я принесла сюда нелюбимые библиотечные книги и просто стала бросать их туда одну за другой.

Тора садится в траву по-турецки, подбирает сосновые шишки и яростно кидает их в портал, обрекая на небытие. Санти становится тошно.

– Тора, что ты делаешь? – спрашивает он.

Она удивленно моргает:

– О чем ты?

– Ты сказала, что живешь здесь пять лет. И ты все время вот так? Крадешь еду и бросаешь предметы в пустоту?

– Мне казалось, ты любишь чудеса! – В глазах Торы безмерное удивление.

Санти проводит рукой по лицу, выдыхает:

– Я думаю, мы не так должны жить.

– А как тогда? Мне устроиться на работу? – усмехается она. – Кроме того, технически я ни у кого не ворую. Если только у эфира нет прав собственности.

– Все это неправильно, – качает головой Санти. – Как будто бы жульничество.

– Да, если бы это была игра, в которую мы согласились играть. Но я не помню, чтобы на что-то подписывалась. – Тора бросает последнюю шишку и встает. – В прошлый раз я тебе сказала, что все наши выборы несущественны. Но я поняла, что это не так. Кое-что выбрать можно. Отказаться играть по правилам.

В Санти поднимается гнев, скопившийся от прежних воплощений, когда он следовал за Торой и подчищал за ней.

– Это не игра, – говорит он. – По крайней мере, для меня. – Санти, полный сожаления, указывает на башню. – Я совершил самоубийство. И оставил Аурелию жить с этим. Можешь представить, как ей было больно? – Он давит пальцами на виски. – Как я мог так поступить? Как ты мне позволила?

– Это было твое решение. – Тора скрещивает руки на груди.

– Как я мог что-то решать, если ты сделала меня тем, кем я был?

Он не знает, как объяснить, что она стала центром его мира с раннего детства, кем-то между второй матерью и святой.

– Ты сам сказал, что будешь собой в любом случае! – закатывает глаза Тора.

– Я ошибался.

От этого признания она замолкает, и в других обстоятельствах Санти рассмеялся бы. Наконец-то он нашел способ прекратить их бесконечный спор.

Тору трясет.

– Санти, не важно, что ты сделал. Потому что на самом деле ты этого не делал. Ничто из этого не настоящее. – Она кивает на незримые очертания портала аннигиляции. – Какие еще доказательства тебе нужны?

– Я настоящий. – Он делает шаг к ней. – Ты настоящая.

Тора качает головой, на лице блуждает странная улыбка.

– Настоящие люди не умирают, чтобы потом вернуться. Настоящие люди не перерождаются в сотни версий себя, пока от них не остается только злость и страх. – Она начинает уходить. – Может, мы и были когда-то настоящими, давным-давно.

Санти смотрит на жесткую линию ее плеч. Тора отступила, залегла в берлоге этого мира, снова оставив его одного. Но одному ему не справиться. Его действия бессмысленны без нее: если наказывают их двоих, то вину нужно искупать обоим.

– Я тебе докажу, – говорит он. – Я покажу тебе то, что ты не сможешь назвать ненастоящим.

Тора поворачивает голову. На лице появляется улыбка – она никогда не могла устоять перед брошенным вызовом.

– Ну давай, показывай.

– Мне нужно время. Встретимся через неделю в «Кентавре».

Тора возвращается к Санти, с любопытством рассматривает его непроницаемое лицо.

– Хорошо. – Она смотрит на башню. – Не буду спрашивать во сколько.

– Точно не в полночь, лучше днем, – кивает он.

Тора смеется. Она целует его в щеку и перемахивает через ограждение и бежит прочь, пока не исчезает за башней.

Дома Санти застает Элоизу с бонсаем. Она сидит у окна в последних лучах зимнего света и тихо ругается на французском, пытаясь придать дереву более презентабельный вид. Элоиза даже не подозревает, что ее занятие растянулось на многие жизни. «Как мое рисование», – думает Санти. Он считает, что без возможности помнить и расти у Элоизы так ничего и не выйдет.

Миг он стоит и наблюдает за ней. Каждая версия их отношений новая для Элоизы, в то время как для него это отголоски прошлого. Но правда существует, ее нужно искать там, где пересекаются все их истории.

– Ты припозднился, – замечает Элоиза, не глядя на него.

Санти наклоняется погладить Фелисетт, которая вьется у ног.

– Встретился со старым другом.

Элоиза бросает дерево и идет поцеловать Санти. Карие глаза изучают мужа, и она отстраняется.

– Хм… Уклончиво. – В уголках ее рта играет улыбка. – Ты мне так намекаешь, что собираешься сбежать с горячей немкой?

Санти мог сказать «да». Или мог уйти тотчас, ничего не объясняя. Или поступить так же, как и в последний раз, когда они были вместе, так, как Тора поступила с Джулс, – рассказать Элоизе правду, которую та не выдержит. Санти смотрит на жену – ему кажется, ни один из возможных сценариев ее не удивит. Он подмечает константу в их отношениях, – так или иначе, Элоиза всегда ждет, что он ее оставит.

Может, ему хоть раз удастся удивить ее?

– Не сейчас, – отвечает Санти и притягивает Элоизу к себе.

Спустя неделю в «Кентавре» они спорят с Торой. На улице прохладно, но ей захотелось сесть снаружи, чтобы покурить. В Санти просыпается призрак его предыдущего «я», который, завидев Тору, смахивающую пепел, тоже с удовольствием закурил бы.

– Не понимаю, как ты не понимаешь! – Она наклоняется к нему через стол. – Я хочу сказать, что ты был прав про нас с тобой. Нам не суждено жить так, как остальные. Мы не перестанем хотеть того, что находится за пределами этого мира. Мы всегда будем хотеть выбраться.

– Согласен, – отвечает он. – Но то, что ты делаешь, – живешь в прорехах мира, отказываешься воспринимать происходящее как реальность – не выход. Ты только запутываешься.

Тора делает глоток вина.

– Ты думаешь, если мы будем притворяться, что все настоящее, мы выберемся?

Санти колеблется. Он думает, стоит ли говорить ей об искуплении, о добровольной жертве, которая приведет к прощению грехов. Но он боится, что Тора вынудит его отказаться от этой цели, как много раз прежде.

– Я все еще жду доказательств, между прочим, – добавляет Тора, барабаня пальцами по столу. – Надеюсь, ты не вино имел в виду. Оно казалось мне подозрительным еще до того, как мы начали вспоминать.

Санти смотрит на часы:

– С минуты на минуту.

Он поднимает глаза и замечает женщину, идущую к ним через площадь.

Тора следит за его взглядом.

– Нет. – Она резко встает, отчего бокал падает со стола, а вино разливается на камни. – Нет, я не буду этого делать.

Санти идет за ней, хватает ее и разворачивает. Джулс останавливается.

– Привет, – говорит она и неуклюже машет рукой. – Я Джулс. Вы, должно быть, Тора.

Тора отворачивается и опускает глаза, словно боится даже взглянуть на Джулс.

– Скажи ей, что она не настоящая, – шепчет Санти на ухо Торе. – Ты ведь не можешь?

Тора делает вдох, словно собирается прыгнуть в ледяную воду. Она смотрит на Джулс секунду, затем закрывает глаза. А открыв, яростно смотрит на Санти.

– Ты мне как-то сказал, что это не ад, – говорит она. – Но ты ошибался. Что может быть хуже того, чтобы видеть любимого, который тебя не помнит?

Джулс хмурится, в глазах читается замешательство.

– Извините, мы раньше встречались?

Санти чувствует себя чудовищем. Он хочет сказать Торе: «Прости, что преследую тебя от одной жизни к другой, как голодный пес. Прости, что мучаю тебя призраком твоей жены». Но он должен заставить ее понять и поэтому произносит:

– В этом и дело. Будь все нереально, тебе бы не было больно.

Тора стряхивает его руку.

– Я покажу тебе, что такое боль. – Она окидывает его убийственным взглядом, прежде чем уйти.

Джулс подходит к Санти, смотрит вслед уходящей Торе.

– С ней все нормально? Ты вроде говорил, что она хочет с кем-нибудь познакомиться.

Санти смотрит на Джулс, озадаченную и дружелюбную, всегда готовую выдать кредит доверия незнакомцу. Он думает о том, как заманил ее сюда: отыскал ее на работе, набился в приятели под ложным предлогом, с помощью старых воспоминаний сделал так, чтобы она захотела помочь ему. И чем он лучше Торы?

– Прости, – говорит он. – У нее плохой день.

Череда плохих жизней, если быть точнее.

– Ничего страшного. Познакомимся в другой раз.

Джулс крепко сжимает ему плечо, словно какая-то часть ее помнит те жизни, где они прекрасно знали друг друга.

– Передай ей, что она милая, – просит она, подмигивает и уходит.

Санти возвращается к пустому столику, садится и смотрит на отпечатки ботинок Торы, очерченные вином. Эта кровавая дорожка следов на брусчатке и успокаивает, и пугает: он уже думает, что такова суть самой Торы. «Я покажу тебе, что такое боль». Он ее прекрасно знает и понимает, что она сдержит слово.

Санти не получает от Торы ни одной весточки на протяжении нескольких недель. Он бродит по городу в поисках возможности искупить вину и слышит обрывки разговоров, касающихся Торы. Это рассказы о женщине, которая может проходить сквозь стены. Она воришка, мошенница, неуловимая, как призрак. Санти страшно боится столкнуться с ней, но одновременно жаждет встречи. Он не знает, по какой из этих двух причин его сердце стучит быстрее, когда, придя домой с кофе и выпечкой для Элоизы, он находит записку на кухонном столе.

«Встретимся у башни», – написано широким округлым почерком Торы. Санти удивлен, что узнал его. Тора становится более постоянной – почерк, синие волосы, стиль одежды. За всем этим стоит она настоящая, отраженная в кривом зеркале. Ему в голову приходит библейская фраза на испанском языке: «Como enigmas en un espejo». «Сквозь тусклое стекло». Санти хочется верить, что с каждым новым воплощением они начинают лучше понимать друг друга. Но сейчас ему кажется, что Тора убегает от него, растворяясь во тьме.

В квартире тихо. Даже слишком. Элоиза в это время обычно встает и поет, накладывая завтрак Фелисетт.

– Милая? – зовет он.

Никто не отвечает. Он бросает кофе и выпечку на стол и спешит в спальню. Кровать наспех заправлена, платяной шкаф открыт. У входной двери на привычном месте он не видит туфель Элоизы.

Санти хватает ключи и уходит из квартиры с дурным предчувствием. Он уже недалеко от Старого города, с улиц впереди доносится грохот, словно Кёльн охватила война. Санти боится, что виновата Тора, что она натворила что-то ужасное, но затем вспоминает, что в городе карнавал. Он попадает в шумную полупьяную толпу.

Санти проталкивается к башне. «СЛЕДУЙ ЗА СВЕТОМ», – кричат слова Торы, но ее там нет. Он тщетно кружит вдоль стены. Барабаны грохочут, вторя пронзительному реву толпы. Старый рефлекс срабатывает, и Санти нащупывает в кармане куртки рукоятку ножа. От сильного головокружения ему кажется, что из глаз сыплются искры. Тут он замечает Тору во внутреннем дворе.

Она нарядилась для карнавала – на ней маска дьявола и рога. Санти не сразу различает предмет в руках Торы. Это оказывается переноска, внутри которой жалобно мяукает Фелисетт. По всему видно, что кошка не выносит замкнутых пространств. Затем Санти замечает, где именно стоит Тора.

– Подходите, подходите! – зазывает Тора, увидев Санти. – Сейчас вы станете свидетелями лучшего трюка на всем белом свете!

Рядом с Торой стоит Элоиза, которая выглядит озадаченной и радостной одновременно. Она всего в нескольких метрах от смерти и даже не подозревает об этом. Любовь, которую испытывает к ней Санти на протяжении многих жизней, превращается в ледяной ужас.

Он перепрыгивает через ограждение и идет к Элоизе, берет ее за руку:

– Что ты здесь делаешь?

– Тора – надеюсь, не ошиблась в имени – сказала, что вы с ней друзья. Так вот, Тора собирается показывать фокусы, но боялась, что никто не придет.

Элоиза смеется привычным теплым смехом, от которого все внутри у Санти трепещет, и добавляет:

– Это карнавал, а значит, может произойти все что угодно.

Тора вежливо ей кланяется:

– Вы абсолютно правы, моя леди. Будьте готовы к сюрпризам.

Она открывает переноску и достает Фелисетт.

– Прекрати! – Санти слышит отчаяние в своем голосе. – Тора, пожалуйста.

– Не переживай, коты везучие, – злобно ухмыляется Тора.

Фелисетт извивается в руках Торы, воет. Тора хватает животное крепче.

– Ну же, нас ждет приключение. – Она несет Фелисетт к порталу.

Кошка громко мяукает, фыркает, пытается высвободиться, но Тора не дает ей вырваться и выпускает только у самого портала. Фелисетт выскакивает из ее рук и исчезает.

Элоиза подпрыгивает. Она смотрит на Тору, затем смеется и аплодирует, поглядывая на Санти.

– Трюк с зеркалами? – спрашивает она полушепотом.

Санти беспомощно смотрит в пустоту, где только что была его любимая кошка. Он не понимает, почему происшедшее кажется ему такой жестокостью – бесчеловечнее, чем если бы Тора утопила Фелисетт у него на глазах.

– Почему ты так расстроился? – Тора изображает недоумение. – Она была ненастоящая, вот тебе доказательство.

– Тора! – Он шагает вперед, хватает ее за руку. – Я знаю, что все из-за Джулс. Я знаю, как тебя ранила та встреча. Но именно поэтому ты должна понять: сейчас ты поступаешь неправильно.

Элоиза касается его плеча. Он понимает, что скрывается за ее хмурым взглядом: «Почему ты так странно себя ведешь?»

– Санти, успокойся. Это просто трюк. – Она с улыбкой смотрит на Тору. – И очень хороший.

Тора посылает Элоизе воздушный поцелуй:

– Я рада, что есть почитатели моего искусства. – Она протягивает ей руку. – А сейчас, мадам, ваша очередь! Вы готовы бросить вызов порталу аннигиляции?

– Уже думала, ты не попросишь, – смеется Элоиза.

Бросив заговорщический взгляд на Санти, она вместе с Торой идет к порталу.

– Не переживайте, – говорит она. – Если вы настоящая, у вас нет причин волноваться.

Санти смотрит, как Тора ведет радостную Элоизу по траве. Он хочет дотянуться до жены, оттащить ее обратно, но тогда это будет означать, что в душе он признает – Тора действительно отважится на такой поступок. Но он не верит. Тора просто пытается его напугать. В любой момент она отступит.

Элоиза оглядывается и тепло улыбается мужу:

– Санти, что, если…

Она исчезает. На полуслове, как его отец в аварии много жизней назад. Тора напугана.

– Черт, – произносит она тихо.

И именно это – признание того, что для нее все отчасти игра, а отчасти эксперимент с неизвестным концом, – ломает Санти. Он ревет и бежит к Торе, хватает ее за плечи, видит под маской ужас в глазах: в глубине души она потрясена тем, что сделала. Но в голосе только триумф и попытка оправдаться:

– Видишь? Я доказала. Они ненастоящие. И никогда не были.

Санти весь трясется от бешенства. Вот это она и делает – раз за разом отнимает у него надежду, веру и стремление к смыслу, а потом топит их в небытии. Многие жизни он пытался убедить ее, что их поступки имеют значение, он верил, что это испытание, которое они должны пройти вместе. Но возможно, настоящее испытание было в том, чтобы разглядеть ее такой, какая она есть: она враг. Причина, почему он все еще не может выбраться отсюда.

Наконец Санти понимает. У него сводит живот от осознания того, что нужно сделать. Проще простого пожертвовать собой. Но действительно тяжело добровольно отказаться от Торы, наконец искупить ее грехи и свои собственные.

– Прости, – говорит он и достает нож.

Тора видит острие, но понимает, в чем дело, не сразу. Ее лицо будет преследовать его много жизней.

– Санти, нет. Подожди…

Он быстро и точно ударяет в сердце.

Из ее горла вырывается жуткий звук. Санти вырывает нож, с него стекают капли крови, он чувствует их тепло на руке. Тора смотрит на него, рот раскрыт, на лице застыло недоверие. Санти притягивает полуживую Тору к себе.

– Прости? – хрипит она, и Санти кажется, что он чувствует металлический привкус крови в ее голосе. – Прости? Да пошел ты!

– Ш-ш-ш, – говорит он, придерживая ее. – Ничего не говори. Скоро все кончится.

– Да ни хрена.

Судя по всему, каждый вдох невыносимо болезненный, но Тора остается верна себе – последнее слово должно быть за ней. На миг Санти кажется, что у него на руках его мрачная дочь и она смотрит на фальшивые звезды.

– Думаешь, я не заберу тебя с собой?

Тора пытается нащупать нож, и Санти ей не мешает. Может, и это грех, но он правда не хочет пережить ее. Он крепко держит Тору, и, когда она наносит удар, приветствует тьму.

Кто мы

Тора сидит на краю дыры в небе, потягивая красное вино из бутылки и болтая ногами над двадцатиметровой пропастью. За ней по ту сторону зеркала в неведении гудит от разговоров «Кентавр». Один прыжок, и она окажется внизу на мощеной площади. Мысль упасть ее больше не пугает. Но это не выход. Она просто проснется и вспомнит и будет снова и снова следовать за Санти во тьму.

Тора не знает, в городе ли он. Впервые она не оставила ему послания. Боль пылает за ребрами, словно сердце все еще восстанавливается после удара ножом. Она делает глоток вина, смотрит вниз, где мерцает миниатюрный фонтан, похожий на тщательно прорисованный симулякр. Но больнее фантомной боли в груди – лицо Санти после того, как Элоиза исчезла и Тора поняла, что совершила непоправимое. Она зажмуривается, желая стереть воспоминание, но ничего не выходит.

Тора считала себя бесконечностью, но теперь она знает, кто на самом деле, – она спираль, вбирающая в себя все пороки. Она видит себя со стороны – сидит тут на клочке ничего и напивается краденым вином в одиночку. Ей становится мерзко. Повинуясь импульсу, Тора переворачивает бутылку, чтобы обрушить винный дождь на мощеную площадь. Красная жидкость пузырится, выходя из горлышка, и застывает в воздухе.

Тора моргает.

– Ух ты! – говорит она вслух завывающему ветру и ненастоящему небу. – Похоже, я сломала гравитацию.

Слова эхом отзываются в ее памяти. Сгорбившийся над компьютером Санти говорил то же самое о своей симуляции, сидя в астрономической лаборатории.

Тора резко выпрямляется, едва не потеряв равновесие. Наполнившаяся кофе чашка Санти. Чудесная еда, на которой Тора прожила два последних воплощения. Дыра, где она сидит сейчас, – портал между двумя пространствами, чего в принципе не может быть. Все это ошибки в симуляции, причем более сложные, чем она могла себе представить. И вот пожалуйста, еще одна ошибка, только теперь Тора тому виной.

Тогда студент Санти, откинувшись на стуле, напевал раздражающую мелодию. «Я ввел в симулятор данные, которых он не ожидал». Тора всматривается в красный винный след, застывший между ней и брусчаткой.

– Наверное, разработчики не ожидали, что кто-нибудь додумается пролить вино через дыру в небе.

Она смеется от эмоций, захлестнувших ее с открытием. Давно она не испытывала подобного! Если Тора может нарушить гравитацию в отдельно взятом клочке воздуха, значит должен быть способ сломать всё. Уничтожить город изнутри. Торе просто нужно вводить данные, с которыми симуляция не способна справиться, пока не возникнет катастрофический баг, который приведет к полному краху.

В приподнятом настроении Тора возвращается через зеркало в «Кентавр». Бригитта таращится на нее:

– Что ты делаешь у меня за стойкой?

Тора просовывает руку сквозь зеркало:

– А что делает эта дыра за твоей стойкой?

Растерянная Бригитта моргает. Тора вспоминает такое же выражение лица у Джулс – ощущение, будто растревожили старую рану.

– Конечно, ты не знаешь, что сказать, – вздыхает Тора.

Она хлопает барменшу по плечу и выходит, обдумывая следующий шаг.

Тора снимает еще один замо́к с моста Гогенцоллернов и швыряет в реку. Дождавшись всплеска воды, она возвращается, чтобы проверить, насколько продвинулась. Три четверти перил уже зачищены, оставшаяся часть все еще пестрит ужасными сентиментальными замками всех цветов радуги. Скоро Тора и с ними разделается, а симуляции реки придется как-нибудь справиться с двумя тоннами металла.

– Ну посмотрим, как ты это решишь, вселенная, – шепчет Тора.

Она приседает и гаечным ключом пытается зацепить следующий замок. Тора так увлечена, что не сразу замечает прохожего, напевающего знакомую мелодию.

Она поворачивает голову. Тора не увидела лица, но узнала походку. Она следит, как Санти направляется на противоположный берег. Встреча с ним – последнее, чего ей хотелось бы. Но Тору снедает желание узнать, куда он идет. Вдруг он пытается найти выход?

Тора убирает ключ в рюкзак и следует за Санти. Сохраняя безопасное расстояние, она идет за ним в «Одиссей». Он неторопливо обходит планетарий и зал астронавтов, а затем сворачивает в тихий коридор, где находится помещение с вывеской «На реконструкции». Санти садится на скамью напротив изображения с телескопа «Кеплер» и начинает делать набросок. Время от времени он поднимает глаза, словно ждет кого-то. «Может, меня?» – предполагает Тора и прячется, чтобы он ее не заметил. Но почему он тогда не пошел в «Кентавр», где она точно отыскала бы его?

Через полчаса Санти покидает «Одиссей». Тора следует за ним через мост к соборной площади; через Старый город к башне с часами; едет на поезде до Фюлингена, там он садится на берегу искусственного озера, где они когда-то плавали, будучи братом и сестрой. В каждом месте он ведет себя одинаково – делает набросок, останавливается, тщетно высматривает лицо в толпе. Покинув озеро, Санти пересекает главную дорогу и направляется через ржавые кованые ворота в заброшенный трехэтажный особняк.

Торе становится жутко любопытно. Она устраивается в кустах заросшего сада и начинает ждать.

На закате появляется Санти. Тора ждет, пока он уйдет, и проскальзывает через арочную крытую галерею в дом.

Она даже не знает, что ожидала там увидеть. Но сквозь пустые окна внутрь льется вечерний свет, и Тора совсем не удивлена. Санти превратил этот дом в блокнот воспоминаний. Муралы покрывают осыпающиеся кирпичные стены – здесь каждая прожитая ими жизнь, город, собор, башня с часами. И звезды, которые заполняют пространства между ними.

Тора следует за изображениями вверх по лестнице. Некоторые воплощения встречаются снова и снова – вот Санти с Торой в полицейской форме и фейерверки взрываются у них над головой; здесь они брат и сестра: Тора под водой, а Санти пытается схватить ее за пятку; а вот два студента на башне смотрят на непостижимые звезды. На одной стене нарисованы их родители. Лица родителей Торы выписаны с фотографической точностью, а вот изображения родителей Санти передают лишь образ, общее впечатление, словно художнику было легче ухватить то, что ему не так близко. На противоположной стене другие константы их жизней: Лили, Джейми, Аурелия, Элоиза и Джулс. Тора проскакивает мимо, и голова кружится, она не смеет заглянуть им в глаза. Она останавливается под изображением длинноволосого мужчины в синем плаще и с тревожным лицом.

– Я тебя знаю, – говорит она тихо, – но откуда?

Она роется в воспоминаниях. Рука на плече Санти и ее, когда они стояли под башней с часами. Вспышка синего на песке, когда он упал рядом с ними на берегу озера. И вдруг все это увязывается между собой. Берег озера. Башня с часами. «Одиссей». Санти искал этого человека везде, где видел его.

– Тора!

Она оборачивается. На пороге стоит Санти. Тора застывает у стены:

– Не подходи ко мне!

– Я тебя не обижу. – Он поднимает руки. – Я видел тебя на мосту. Я знаю, что ты следила за мной.

Она пристально смотрит на него:

– Почему ты ничего не сказал?

– Я был в ярости. – Его гримасу можно почти принять за улыбку.

– Ты в ярости? – Тора едва не задыхается. – Ты заколол меня ножом в сердце!

– Ты испарила мою жену!

Тора чувствует, что глаза нарисованной Элоизы сверлят ей спину. Женщина, которая однажды была ей матерью. Женщина, которую она повела к порталу аннигиляции. На Тору накатывает тошнота.

– Мне не следовало этого делать, – говорит она, отворачиваясь. – Но… ты всегда легко выводишь меня из равновесия. Как в прошлый раз. Просто показал мне Джулс, и все – я стала сама не своя. А ты такой, черт возьми, неизменно спокойный, все контролируешь. Я просто хотела, чтобы ты отреагировал – хоть раз. – Тора глубоко вздыхает. – Я это сделала, чтобы разозлить тебя. Но и думать не могла, что ты осмелишься меня убить!

Санти не смотрит ей в глаза.

– Я тебе уже говорил: нам нужно что-то сделать, чтобы искупить вину. Нам нужно отказаться от того, что мы не хотим терять. – Он беспомощно пожимает плечами. – И в тот момент я подумал, что не хочу терять тебя.

Тора хватается за голову:

– Позволь уточнить. Ты ударил меня в сердце, потому что думал, что так хотел Бог?

Надо отдать ему должное, Санти выглядит пристыженным.

– Испытания должны быть тяжелыми, – подчеркивает он.

Тора выразительно обводит обоих рукой:

– Ну, мы все еще здесь. Очевидно, ты не прошел испытание.

Между ними воцаряется тяжелая тишина. Тора оглядывается и смотрит на портрет незнакомца в синем плаще.

– Значит, ты его ищешь, – заключает она. – Зачем?

Санти нерешительно подходит ближе.

– Все остальные знакомые связаны или с тобой, или со мной. А этот человек знает нас обоих. Мне кажется, он сможет рассказать нам, что на самом деле происходит. – Санти косится на Тору, правильно понимая ее молчание. – Что?

Иногда Торе хочется, чтобы он не знал ее так хорошо.

– Ничего, – говорит она. – Хорошая идея. В твоем духе. Найти главного и попросить его все разъяснить.

Тора видит, как Санти пытается сдержать улыбку.

– Что ты делала на мосту?

Тора объясняет. Он слушает привычно сосредоточенно.

– Пытаешься отыскать чудо, которое уничтожит мир, – подытоживает Санти, когда Тора заканчивает свой рассказ.

Она закатывает глаза:

– Ты в своем репертуаре – знаешь, что сказать, чтобы я возненавидела собственную идею. – Она следит за выражением его лица. – Ну давай. Объясни, что с планом не так.

– Думаешь, если мы уничтожим симуляцию, то выберемся отсюда? – спрашивает Санти. – А если нет? А если это просто разрушит единственную реальность, которая у нас есть?

Тора кусает губу. Почему Санти всегда находит слабые стороны в ее планах?

– Возможно. Но прямо сейчас у меня нет идей лучше.

Снова неловкое молчание – и ни один не решается продолжить разговор. То, что произошло в прошлой жизни, – открытая рана между ними.

– Мне пора, – объявляет Тора. – Мир сам себя не уничтожит.

– Держи в курсе. – Санти облокачивается о стену с изображением незнакомца в синем плаще. – Если я не здесь, значит я ищу этого человека.

Тора задерживается на верхней ступени.

– Зачем? – спрашивает она, указывая на остальную часть картинной галереи. – Зачем эти рисунки?

– В прошлый раз ты сказала, что все нереально.

Тора чувствует боль, скрытую за его словами: Джулс в замешательстве стоит на площади; рука Элоизы исчезает из ее руки. Санти поворачивается к своим работам.

– Я не согласен. Мне кажется, это части реального, разбросанные в каждой из жизней. – Он смахивает пыль с уголка рисунка. – Эти части я и пытаюсь найти.

– Ты как-то сказал, что поэтому завел блокнот воспоминаний.

Полумрак на кухне в их с Джулс квартире, два часа ночи, Тора кормит Оскара, а Санти составляет свод их смертей. Воспоминание ранит. Интересно, это была последняя жизнь, которую она прожила как хотела?

Та Тора кажется теперь такой далекой, едва различимой за всеми ошибками, совершенными с тех пор.

– И если мы выясним, что настоящее, – размышляет она, – как это поможет нам выбраться?

Санти закрывает глаза.

– Помнишь ту жизнь, где мы встретились в хостеле? Я тогда думал, что если узнаю, кто я, то пойму, к чему я иду. – Он открывает глаза, встречается с ней взглядом. – Если мы поймем, что настоящее, мы найдем выход.

Тора отводит взгляд. Она не уверена, что хочет знать, кто она на самом деле. Ей совершенно не нравится нынешняя ее версия, но она все еще может найти утешение в тех жизнях, где совершала другой выбор. А что, если настоящая Тора сделала выбор, который нельзя отменить? Если она перестанет пытаться и попробует разобраться в том, кем они являются на самом деле, то, наверное, распадется на части.

Тора сдержанно кивает:

– Удачи! Если увижу парня в синем плаще, дам тебе знать.

Санти смотрит, как она уходит, словно не ждет, что она когда-нибудь вернется.

Тора сидит в траве с пульверизатором в левой руке и одеялом в правой. Перед ней тарелка с просом, позади – клетка с дикими попугаями.

Скоро прилетает еще одна ярко-зеленая птичка. Тора не шевелится, пока попугай не начинает клевать просо. Она надвигается на ничего не подозревающую птицу и распыляет на нее воду. Попугай пытается взлететь, но Тора накидывает сверху одеяло и запихивает его в клетку.

Она закрывает дверцу и пересчитывает попугаев. Пожалуй, достаточно. Тора собирает снаряжение и спиной вперед идет в Эренфельд через парк. Она демонстративно приподнимает клетку перед пожилой женщиной, которая идет вслед за ней.

– Никогда не видели, как люди пятятся с клеткой попугаев? – кричит Тора на невообразимой смеси исландского и плохого чешского.

Пожилая женщина качает головой и сворачивает на другую дорожку. Тора громко смеется, ей кажется, что она вот-вот сойдет с ума.

У подножия маяка она ставит клетку на землю. Тора просовывает каждого извивающегося попугая сквозь бетонную стену. Опустошив клетку, она достает сумку с зернами и просовывает голову вслед за птицами. Внутри царит хаос – кружащийся хаос из попугаев. Она рассыпает несколько добрых горстей зерен, доливает воду в поилку и уходит оттуда.

После попыток уничтожить мир очень хочется поесть. Тора идет в Старый город, хватает чудесную сосиску с соусом карри из фургончика у собора, слабо веря, что это поможет утолить голод. Несколько последних жизней еда просто лежит в ее желудке и не насыщает ее. Она не признается Санти: он ведь наверняка скажет, что это метафора ее духовного голода, или выдаст еще что-нибудь глубокомысленное.

Тора стоит, опершись о стеклянную стену здания главного вокзала, когда замечает его на ступеньках собора – он рисует в блокноте. Она ловит себя на мысли об особняке воспоминаний – дом пустой, он ждет. Тора садится на поезд до Фюлингена. Она не понимает, зачем это делает, пока не оказывается внутри и ноги не приводят ее к портрету Джулс.

Та смотрит на нее со стены как живая, от искренней улыбки вокруг глаз собрались морщинки. Тора вспоминает все версии Джулс – и каждая, если Санти прав, отголосок настоящей. А еще Тора вспоминает, как со временем сформировалась убежденность, что она может быть с Джулс только в том случае, если не будет искать выход. Интересно, она уже сделала этот выбор или все еще делает?

Перед уходом Тора задерживается у портрета незнакомца в синем плаще. Ей нужно вспомнить слово, которое вертится на языке. Она закрывает глаза. Яркая вспышка, которую она замечает краем глаза, неожиданный запах дыма в горле. Песок под пальцами и вспышка синего.

Берег озера. Мужчина в синем плаще лежит на песке, повторяя: «Что-то случилось». Она спросила, как его зовут, он сказал: «Перегрин».

Тора пишет имя на стене под изображением, чтобы Санти его увидел. Он точно найдет в этом смысл.

На следующий день Тора, стоя на лестнице в планетарии «Одиссея», терпеливо выкручивает с потолка лампочки, выполняющие роль звезд. Телефон подает сигнал – входящее сообщение.

От Санти. Лучше удалить, не читая. Проклиная свое любопытство, Тора все же читает.

Не похоже на приглашение, но Торе плевать. Она слетает с лестницы и несется к особняку.

Зайдя в дом воспоминаний, Тора видит Перегрина посередине комнаты. Санти сидит у стены, обхватив голову руками.

Мужчина в синем плаще растерянно смотрит на Тору. Она поворачивается к Санти:

– Где ты его нашел?

– Я вызвал его. – Санти указывает на надпись Торы рядом с портретом. – Произнес его имя, и он появился.

Ну конечно, Санти и его вера в чудеса. Как же иначе?

– И?.. – спрашивает Тора нетерпеливо.

Санти качает головой. Впервые она видит отчаяние в его глазах.

– Все без толку. Он несет какую-то чушь.

Тора этого не выдержит – она никогда не видела Санти таким беспомощным. Она направляется к Перегрину.

– Так. Скажи мне, что происходит, – требует она.

– Вы здесь, – хмурится Перегрин.

– Спасибо, мы это уже поняли. – На Тору накатывает гнев. – ГДЕ «ЗДЕСЬ»?

– Я… – Он замирает с открытым ртом. – Я не могу сказать.

– Прекрасно можешь.

Тора чувствует, как превращается в концентрированный клубок бешенства. Легче принять свой нрав, чем бороться с ним. Легче наброситься на этого человека и уничтожить его – так, как она пытается сделать с миром. Тора отходит на несколько шагов, поднимает с пола кусок бруса и направляется обратно к Перегрину.

– Можешь и скажешь.

Санти встает:

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь получить ответы. – Тора надвигается на Перегрина. – Он сейчас расскажет нам, что происходит.

– Тора, – предупреждает ее Санти.

– Он что-то знает. – Тора произносит эти слова, будто молит о чем-то, хотя и сама не знает о чем. – Он что-то знает и скрывает это от нас.

Санти подходит к ней.

– Посмотри на него, – увещевает он. – Он сбит с толку. Он не…

– Он сбит с толку?

Тора бьет брусом об пол. Санти подпрыгивает. Перегрин не шевелится. Тора ненавидит его за это и за то, кто он – пустой шифр, обещающий ответы и ничего не раскрывающий.

Санти поворачивается к Торе. Только тот, кто его знает, заметил бы напряжение в плечах.

– Это не ты, – произносит Санти.

– Уверен? – Тора смеется. Как плохо он ее знает спустя столько времени! – Мы убивали друг друга, Санти. Я заставила твою жену исчезнуть, а тебя смотреть на это. Мы в самом деле не знаем, кто мы. И думаю, не хотим знать. – Она яростно указывает на стены, на те красивые образы их жизней, которые он предпочел запомнить. – Ты говоришь, что пытаешься выяснить правду. Ну а вдруг ты пытаешься выяснить лишь то, что мы желали бы видеть правдой? Ты не можешь собирать те фрагменты себя, которые тебе нравятся, и говорить, что это ты, а все остальное считать отклонением от истины. Мы оба творили жуткие вещи. Это часть нас, нам от этого никуда не деться.

– Так и есть, – отвечает Санти.

Тора видит, что он правда с ней согласен, и видит, как перепахало его убийство.

– Но не это одно должно нас определять, – добавляет он.

Его слова отзываются в ее сердце. Тора очень сильно хочет верить Санти, но все, что она чувствует, – то, как ладонь Элоизы исчезает, как ее собственная рука вонзает нож в грудь Санти.

– Какая разница? – спрашивает она дрожащим голосом. – Если я стала убийцей, разве важно, кем еще я была?

– Важно, – горячо возражает он. – Важно, Тора. Нельзя все сводить к одному сделанному выбору. Каждый день мы совершаем сотню выборов, и каждый выбор имеет значение. – Санти стойко выдерживает ее взгляд и добавляет: – Я научился этому у тебя.

Тора теряет весь боевой настрой. Она беззвучно смеется. Бросает брус.

– Прости, – говорит она Перегрину. – Можешь идти.

Перегрин смотрит на Санти, словно ему нужно одобрение. Санти кивает. Мужчина в синем плаще бредет вниз по лестнице. Тора выдыхает и садится, ощущая себя победительницей и проигравшей одновременно. Санти садится рядом. Они вместе наблюдают, как их единственная настоящая зацепка исчезает. Торе больно, как тогда, когда ей было одиннадцать лет и ее попугайчик улетел.

– Молодец, – хвалит Санти, словно поздравляя ее со сданным тестом.

– Я думала, ты отказался от своей теории про испытания, – нервно хихикает она. – После того, как зарезал меня и это не помогло нам чудесным образом выбраться.

Санти смотрит на нее насмешливо:

– Ты думаешь, я поступаю так или иначе из-за убеждения, что прохожу испытание? – Он качает головой. – Я поступаю так или иначе из-за того, что это единственный выбор, который у меня остался.

Тора смеется – собственная мысль возвращается к ней, видоизмененная сознанием Санти. Санти отворачивается к окну. С каждой жизнью Санти становился все прозрачнее и понятнее, и Тора начала видеть сквозь меняющуюся внешность неизменное внутри. Она ошиблась сто жизней назад, когда смеялась над его словами, что два человека навсегда остаются загадкой друг для друга. Тора знает Санти так хорошо, как один человек может знать другого, она знает все его грани, стороны и углы. Но его сердце недоступно ее пониманию. Тени, которое оно отбрасывает, создали невозможный объект, больше и необычнее всего, что, казалось бы, он может вместить. Но Тора совсем другая. Жизнь за жизнью она становилась меньше, превращаясь в откровенную ворчунью, единственным желанием которой было сбежать. Может, именно такой Тора и была, даже в самом начале, хотя и не помнит этого, а остальное служило слабой маскировкой, как, например, ее оранжевый сарафан и острые реплики, сметенные ураганом всего, что им пришлось испытать. Или, может, Санти прав. Может, она все еще выбирает, кем хочет быть.

– Его имя, – произносит она, глядя на нарисованного Перегрина, – означает «бродяга».

– «Пилигрим», – тихо поправляет Санти.

Они встречаются взглядами. Тора видит печаль глубже своей собственной – Санти правда верил, что Перегрин поможет им узнать правду.

– Мне жаль, что у него нет ответов, – признается она.

– Но это не означает, что ответов нет вообще, – мимолетно улыбается Санти. – Просто надо продолжать искать.

Тора смотрит на свои пальцы – нити, управляющие ее бедным телом-марионеткой.

– Жаль, что я не такая, как ты. Как бы мне хотелось видеть смысл.

– Я его не вижу, – тихо возражает Санти. – Я его ищу. Ты думаешь, это легко. Тебе кажется, у меня выходит все само собой. Но это не так, всякий раз я выбираю. Всякий раз.

Они продолжают искать. Тора играет в опасные игры с этим миром, пытаясь разжечь искру, от которой сгорит дотла вся ложь и вскроется правда. Санти сводит воедино все ниточки прожитых ими жизней, отыскивая общее.

Странным образом Тора счастливее сейчас, чем в предыдущих жизнях. У нее есть миссия, шанс найти выход, и в этом она не одинока: Санти тоже в поисках. И все же Тора не удивляется, что одна и та же цель преломляется в его и ее сознании по-разному. Санти все еще, как и всегда, продолжает искать смысл в мире. Тора же пытается взломать его изнутри. Так или иначе, эта странная работа подходит их натурам. Они всегда были исследователями, хотя каждый по-своему.

Тора все утро срывала оставшиеся замки с моста, и, закончив с этой задачей, она отправляется в Фюлинген под странными тучами, сгущающимися на небе. Она добирается до особняка раньше, чем начинается дождь. Усевшись на подоконник, ждет появления Санти. На улице творится что-то невероятное. Идет дождь, но необычный – что-то тяжелое шлепается на поросшую травой подъездную дорогу и разбрызгивает воду из луж. Тора высовывается из окна и радостно наблюдает за происходящим.

Спустя несколько минут она видит Санти – тот бежит через сад, укрыв голову курткой. Он возникает на лестнице, тяжело дыша, и отряхивается.

– Тора, почему идет дождь из рыб?

– Потому что мой подход работает.

Она спрыгивает с подоконника и идет взглянуть на его последний рисунок. Набросанный в общих чертах портрет мужчины, которого Тора не узнает: борода, длинные темные волосы, лицо окутано тенями.

– Кто это?

Санти отходит от стены.

– Когда мы упали с башни, я видел это лицо.

Тора подмечает, что Санти не говорит «прыгнули», и пристально смотрит на него:

– Серьезно? Я тоже видела лицо.

– Это?

Нынешний Санти быстро переходит от рассеянности художника к сосредоточенности ученого. Видимо, за все это время он успел достаточно побыть и в той, и в другой ипостаси.

– Я точно видела женщину, – качает головой Тора. – И не такую иисусоподобную, как этот парень. – Она морщит нос. – Может, мы оба видели то, что ожидали увидеть?

– Почему ты ожидала увидеть женщину?

– Может, потому, что, кто бы ни стоял за всем этим, он, должно быть, умный? – пожимает плечами Тора.

Санти смеется, но потом закрывает глаза и опирается о стену.

– Что с тобой? – хмурится Тора.

Он медленно открывает глаза:

– Голова кружится. Донимает меня уже несколько жизней.

– Я все время голодная, – настораживается она, – что бы ни ела. Я бы и раньше тебе это сказала, но думала, ты ответишь в своем духе, мол, это что-то значит.

Санти обмакивает кисточку в краску, устало улыбается Торе:

– Наверное, ничего хорошего.

Подавив беспокойство, Тора идет мимо Санти и рассматривает стены. Не осталось почти ни одного нетронутого кирпичика.

– У тебя скоро места не останется. Ты нашел ответ? Ты знаешь, кто мы?

Кисточка Санти замирает в воздухе.

– Думаю, да, но скажи сначала ты, – предлагает он.

Тора рассматривает галерею их жизней. На этом изображении ей восемь лет, она укутана в отцовский шарф, смотрит на фальшивые звезды в «Одиссее». Здесь Тора с Санти склонились над компьютерами в астрономической лаборатории, лица озарены светом созданных ими миров. Тут потерянный и бездомный Санти ищет надпись: «МЫ ЗДЕСЬ» в лабиринте улиц. Тора смотрит на него нынешнего – он моложе, чем был в той жизни, но в то же время старше, и только она может уловить эту разницу.

– И?.. – спрашивает он с нежной улыбкой. – В чем наша суть?

– Мы всегда ищем, – отвечает Тора. – Мы всегда хотим в другое место. – Она смотрит на Джулс, которая улыбается из иной реальности. – Даже если это означает, что нам нужно отказаться от тех, кого мы любим.

– Думаю, ты права, – кивает Санти.

– Уверен?.. – Голос Торы срывается. – Может, это просто то, кем мы хотели бы быть.

Вместо ответа он кисточкой указывает на угол комнаты, которой она еще не видела. На стене изображены миниатюры с ее нынешними опытами. Санти настолько отточил мастерство графической стенографии, что может изобразить все несколькими штрихами. Тора на мосту швыряет замки в воду, где уже много гермошлемов и скелетов. Тора удерживает стаю попугаев на веревочках, будто марионеток, изо рта выливаются буквы «Þ» и диакритические знаки. Тора бесконечно пятится, словно Санти зовет ее домой.

– Вот кто мы сейчас, – говорит он. – Ты по-своему, я по-своему. Мы сами это выбрали и продолжаем выбирать.

Она сглатывает, слишком потрясенная, чтобы ответить.

– Думаешь, мы отсюда выберемся? – наконец спрашивает она.

Санти вглядывается в глаза, которые увидел после падения:

– Думаю, мы не перестанем пытаться.

Тора трясет головой и идет к окну.

– Мне пора.

– Мне тоже, – сухо отвечает Санти. – Хочу отмыть волосы от рыбы.

Тора возвращается на подоконник.

– Если симуляция отключится, то как, по-твоему, это проявится? Наверное, воздух исчезнет?

– Думаю, появится яркий свет, – пожимает плечами Санти.

Тора смотрит на него пренебрежительно:

– Боже! До чего оригинально! – Она указывает на вид из окна, как бы удивляясь. – Санти, смотри! Яркий свет!

– Это солнце.

– Пока что. Дай мне еще пару деньков, – говорит она и слезает с подоконника.

Тора просыпается с осознанием, что что-то не так. Так просыпаешься от детского плача или запаха газа. Но сейчас что-то не так глобально, когда, например, засыпаешь под звездами, а просыпаешься заживо погребенный.

Тора тяжело дышит, хватается за горло. Воздух сначала тяжелый, потом разреженный, гравитация и атмосферное давление пульсируют, словно сбившиеся с ритма часы. Ухватившись за стену, она с трудом встает с кровати. Время и пространство проносятся сквозь Тору. Она выпрямляется, отступает и затем бросается вперед в черную грохочущую пропасть. Ее пронзают звуки – бессмысленные слова на немецком, русском и английском. Перед глазами мерцают образы: попугаи, пролетающие сквозь стену маяка, лицо Санти, дробящееся в бесконечных гранях.

Сама не понимая как, она добирается до окна. Санти стоит внизу на том, что раньше было улицей; сейчас это фрагменты улицы, между которыми пустота. Один шаг, и Тора оказывается рядом с ним в настоящем нигде. Он стоит к ней спиной и весь дрожит.

– Санти! – Тора трясет его за плечо.

Перед ней проносятся образы: бледные размытые грибы, лицо Джулс, контур башни с часами из стекла и костей. Связанный крючком маяк яростно вздымается в небо.

– Я это сделала, – признается Тора и слышит, как слова раздаются эхом и возвращаются к ней протяжным криком.

Санти смотрит на небо, кружащееся вихрем, на фрагменты Кёльна, сложенные в воронку хаоса.

– Да, ты что-то сделала.

Тора смотрит, куда устремлен взгляд Санти. Двойные звезды, падая, ослепляют ее. Она слишком поздно узнает в них огни вагонов метро, которые пролетают со звуком когтей, скребущих по стеклу. Тора кричит как сумасшедшая и отталкивает Санти с пути поезда. Не выпуская его руки, она бежит прочь по парящим фрагментам того, что раньше было городской дорогой. Искаженное чириканье доносится сверху. Она смотрит на стаю крошечных зеленых попугаев, летящих задом наперед.

– Куда мы бежим? – кричит Санти.

– Прочь отсюда! – бросает Тора через плечо. – Теперь везде дыры. Должна быть такая, через которую мы сможем выбраться.

– Уверена? – кричит Санти.

– Нет! – кричит она в ответ, крепко сжимая его руку.

Даже если они движутся в никуда, они будут там вместе.

Ритм бега рваный: то их пригибает к земле сокрушительная сила, то они взмывают над обломками дороги. Санти с Торой бегут до тех пор, пока фрагменты ногами не соединяются в брусчатку. Они в Старом городе или, точнее, в том, что от него осталось, – в хаосе осколков, как в момент взрыва. Тора видит себя на небе, вспышку синего и протянутую руку. Они с Санти нарисованы на звездах, там, где им всегда было место. У основания башни с часами слова, которые она все-таки написала, – «ВОТ КТО МЫ» – растягиваются и образуют вихри, окружая ее и Санти. Башня раскалывается и превращается в спираль, в бур, направленный в небо. В сердце Торы возникает какое-то чувство и перерастает в откровение.

– Звезды. – Тора показывает на них. – Они и есть наш выход.

– Да, – смеется Санти, радостно глядя на нее. – Наконец мы знаем, куда идем.

Они отрываются от дрожащей земли, и Санти крепче сжимает руку Торы. Тора и Санти поднимаются туда, где небо рвется в клочья, где распадается палимпсестовая вселенная. Дует такой ветер, что им приходится кричать, чтобы слышать друг друга.

– Там! – кричит Санти. – Там, видишь?

Тора с трудом открывает глаза. Она щурится, вглядываясь, но свет тускнеет, утроба города поглощает звезды, утягивая за собой Тору и Санти. Площадь заполняется фигурами, толпа людей смотрит наверх. Что-то не так. У них ничего не получится.

– Мы падаем, – пытается сказать она, но слова выходят ломаные.

Воздух вырывается из легких, втягивается назад, ее тело как мехи, которыми управляет кто-то другой. Стрелки часов на башне идут к полуночи задом наперед. Время повернулось вспять, спуская их обратно на землю. Тора пытается повернуть время обратно, но не отпускает Санти. Им нужно добраться до дыры, которую башня бурит в небе. Они несутся вниз по спирали в самое сердце толпы, словно парные крылья кленовых семян. Время колеблется, сбрасывается и перезапускается.

– Доктор Лишкова? – спрашивает ее Санти-пациент, старый и измученный заботами, с бесконечной печалью в глазах.

– Тора, что происходит?

Она оглядывается. На нее смотрит восьмилетний потерянный Санти – тот Санти, который слишком нуждался в ней, который держал ее за руку, когда они прыгнули с башни.

Тора озирается, ища своего, настоящего Санти, но она потеряла его в толпе других на площади. Она расчищает себе путь локтями, тщетно выкрикивая его имя, но версий Санти слишком много, и они все помнят ее, все имеют на нее право. Они хватают ее, тянут вниз, пока единственным, что она слышит, не остается ее имя, которое повторяют вновь и вновь сотни голосов. А потом мир сотрясается, раздается треск, ее расщепляет на фрагменты, и все прекращается.

В звездах

Санти снится послание, написанное на небе.

Он так близок к нему – рука Торы в его руке, звезды мерцают, как свечи в темноте, – но текст не разобрать. Когда они начинают падать, Санти смотрит вверх, пытаясь увидеть смысл в звездном узоре, выяснить правду, которую он упустил. Но сообщение нечеткое. Картинка расплывается, звезды превращаются в светящиеся сферы, сливаясь с огоньками, которые всегда таятся в уголках глаз.

Санти просыпается в солнечном свете и не знает, кто он. Раньше из-за такого он бы очень испугался. Теперь же Санти просматривает разные версии себя, как диапозитивы: свет сливает их в единый образ. Тора лежит на кровати рядом – то есть количество вариантов резко сужается. Они редко привлекают друг друга в одной и той же жизни, но все же это случается. Он гладит ее по щеке. Она что-то невнятно произносит и зарывается в одеяло.

– Пора просыпаться, – говорит он и целует ее в нахмуренный лоб.

Ее голос звучит приглушенно:

– В смысле «просыпаться»? Это все и есть сон.

– Значит, ты видишь меня в своих снах? – улыбается он.

– Разве я сказала, что это мой сон? – Тора перекатывается, вздыхает. – В любом случае маловероятно, что это сон, уж слишком в нем много смысла. Во сне ты был бы собой, а еще моим старым учителем естествознания, который неожиданно устроил мне контрольную, пока стадо козлов пыталось бы вынести дверь.

– Я и так был твоим старым учителем естествознания, – напоминает Санти.

– Если тебе кажется, что меня это возбуждает, – кривится Тора, – лучше поживи еще несколько жизней, чтобы узнать меня получше.

Она выскальзывает из кровати, накидывает кардиган и тихо ступает по половицам. Санти тянется к ней, чтобы остановить, но Торы уже нет. Он слышит, как она на кухне набирает воду в чайник. Затем раздается мяуканье и грохот.

– Боже, Фелисетт!

– Она опять пытается нарушить пространственно-временной континуум? – улыбается Санти.

– Не больше обычного.

Тора медлит в пятне солнечного света, обгрызая ногти. В этот миг она ослепляет Санти сиянием, словно Тора – окно, сквозь которое проникает редкий, поразительно яркий свет. Мысли скользят по ее лицу грозовыми тучами. Санти хочет нарисовать Тору, запечатлеть этот момент в книге воспоминаний. Он иногда задается вопросом, не сошел ли с ума в поисках смысла; может, он безумный старик, собирающий яркие камушки в канаве? Он слышит голос другой Торы: «Не ищи бриллианты в осколках стекла».

– Я опять видел тот сон, – говорит он.

Тора меняется в лице. Есть стороны ее натуры, которых он никогда не увидит, ведь рядом с ним даже самое естественное ее состояние становится иным. Она отворачивается и наливает кофе.

– Сон, где мы добрались до звезд?

– Мне правда показалось, что мы нашли ответ, – кивает Санти, глядя на потолок.

Он возвращается к мысли, которую лелеял с тех пор, как жил на улице: «Главное – знать, кто ты. И только тогда можно понять, куда идти». Интересно, Санти видит здесь истину, потому что это и есть истина или потому что он этого хочет? Он трет глаза, пытаясь прогнать туман сна.

– Я столько раз был уверен, но всегда заканчивалось одинаково.

Одинаково или хуже. Санти смотрит на руки, вспоминая, куда однажды завела его уверенность. Тогда он ударил Тору ножом в сердце.

Она возвращается в кровать с двумя кружками.

– На этот раз я тоже была уверена, – едва заметно улыбается она. – Оба уверены в одном и том же. Разве такое случалось?

Санти размышляет над странным совпадением их устремлений – с того момента, как они посмотрели друг на друга и поняли, куда идти. Ему кажется, в этом есть смысл. Но как снова довериться чувству, которое уже много раз его подводило?

Тора прислоняется к стене.

– Я не знаю, почему думала, что это сработает. Ведь раньше я пробовала то же самое, только иначе. Если мы не можем выбраться из города, просто покинув его, то почему я полагала, что нам удастся сбежать, поднявшись к звездам?

Санти слышит горечь поражения в ее голосе. Он тоже чувствует, что они проиграли, но не хочет, чтобы Тора винила себя.

– Мы не знаем наверняка, – отмечает он. – Мы упали до того, как добрались до них.

– Санти, мы не можем сесть на поезд в Дюссельдорф, – фыркает Тора. – Как ты предлагаешь нам покинуть планету? Построить громадную лестницу?

Тора меняется в лице, словно эти слова вызвали в памяти какое-то событие. Она хватает его руку:

– Если только…

– Если только – что?

Тора смотрит на Санти, в глазах вспыхнул свет.

– Ты считаешь, что все здесь имеет смысл, значение.

– Считал, – признает он.

Санти удивлен, что говорит в прошедшем времени. Неужели он отказывается от своего давнего убеждения? Как происходящее может не иметь смысла после всего того, что они пережили?

Тора крепко сжимает его руку:

– Что символизируют звезды в этом городе?

Санти думает над тем, что они значат для него: другое место; выход за пределы; надежду на открытие, откровение.

– Собор? – (Тора мотает головой.) – Университет? Верхушка башни с часами?

– Санти, как же ты глубоко копаешь, – насмешливо морщится Тора.

И вдруг приходит осознание. Как он не понял раньше?

– Планетарий.

Она внезапно смеется: перед ним снова Тора, которую он не видел много жизней. Она мгновенно вскакивает с кровати.

– Идем! – командует она, натягивая джинсы. – Чего ждать?

Санти быстро одевается. У двери на него накатывает слабость, он опирается на стену.

– Что с тобой? – хмурится Тора.

– Как обычно, – с трудом отвечает Санти.

Он трет лоб, пока головокружение не проходит.

– Может, тебе стоит пить меньше кофе? – Тора кусает губу.

Санти улыбается. Они оба знают, что его головокружение никак не связано с тем, что́ он пьет. Тора смотрит на него сочувственно.

– Пойдем, – говорит она и берет его за руку.

По понедельникам в «Одиссее» выходной. На дверях висит простой замок.

– Вот здесь и пригодятся мои навыки, – хмыкает Санти и начинает разворачивать нож; в этот момент Тора подбирает камень и швыряет в стекло.

Санти готовится услышать сирену, но все тихо.

– Сигнализации нет, – отмечает он, пролезая в разбитую стеклянную дверь.

– Кому придет в голову врываться в детский музей? – спрашивает Тора, ступая по разбитому стеклу.

Санти идет за ней мимо билетной кассы, картинка перед глазами начинает расплываться. Он останавливается, трет глаза.

Тора подходит к нему и дотрагивается до его плеча:

– Снова кружится голова?

– Теперь кое-что новое.

– Как интересно! – Беспокойство на ее лице противоречит сарказму в голосе. – Ты смотри не умирай опять! Я начинаю принимать это на свой счет.

Они проходят в планетарий под пристальные взгляды своих отражений в пустых скафандрах, и оба смотрят вверх, на мягкие мерцающие огоньки. Санти чувствует мучительное разочарование.

– Мы были здесь сотню раз, – шепчет Тора. – Разве мы не все видели?

В этот самый момент их озаряет. Не говоря ни слова, они сворачивают налево, в коридор, где изображение с телескопа «Кеплер» рисует на стене бесконечность. Перед ними заколоченная дверь с надписью: «На реконструкции».

– Сколько миров мы ее видели? – спрашивает Тора шепотом.

– Все, что я помню.

Они смотрят друг на друга, шагают вперед и хватаются за доску с обеих сторон.

– Три, два, один, – считает Тора.

Совместными усилиями они отрывают доску.

Внутри темно. Пытаясь нащупать выключатель, Санти слышит тихое жужжание. Отсвет от потолка падает на ряд дисплеев. В другом конце помещения, откуда доносится звук, на стене мерцает изображение. Они решают разделиться: Тора идет к стене, Санти – к экспозиции. Он готов к откровению, каким бы ужасным оно ни было, к чему угодно, но только не к тому, что видит.

Не может быть. Санти бежит к следующему дисплею, потом к другому, хватается за них как утопающий.

– Они пустые! – Ему не хватает воздуха. – Все.

Тора не отвечает. Санти смотрит на ужасную пустоту, свой воплощенный кошмар: мир – пустой шифр, а послание, которого он так жаждал, – всего лишь белый шум.

У него снова кружится голова. Пол словно ходит ходуном. Санти падает на спину и смотрит в потолок. Мягкие огоньки хаотично разбросаны в темноте, образуя случайные созвездия. Нет, не хаотично. Санти приподнимается и, опираясь на локти, вглядывается сквозь пелену перед глазами. Нет, ему не кажется – огоньки образуют карту звездного неба. В одной части потолка он узнает Солнечную систему. От Земли тянется синяя линия. Она рассекает темноту и продолжается в другой части помещения, где заканчивается на планете, вращающейся вокруг маленькой бледной звезды. Там пульсирует мягкий зеленый огонек, напоминающий бесшумный сигнал тревоги.

– Санти…

За все их жизни он ни разу не слышал у Торы такого голоса.

Он вскакивает и бежит к ней – она стоит, глядя на стену. Санти смотрит на огромное изображение, стараясь понять, что видит. Мужчина и женщина в свободных синих комбинезонах, с подключенными трубками и проводами, глаза закрыты. Кажется, картинка неподвижна, но тут зеленый огонек начинает бесконечно медленно перемещаться по маленькому черному экрану. Полторы минуты Санти и Тора молча наблюдают, как огонек ползет вверх и потом опускается. Похоже на кардиомонитор в замедленной съемке. Санти внезапно озаряет: жужжание – это дыхание, замедленное стократно.

У мужчины длинные волосы, борода не стрижена. Кончики волос женщины окрашены в синий цвет. Глаза Санти изучают изображение, взгляд останавливается на созвездии, вытатуированном у женщины на запястье.

– Я не понимаю, – шепчет Тора.

Санти смотрит ей в глаза.

– Тора, – говорит он. – Вот где мы настоящие.

– Где? – Тора смотрит на него в отчаянии.

Санти делает шаг назад и отыскивает последний элемент – стеклянную витрину под видеостеной. Они одновременно подходят к ней. Санти видит модель космического корабля, верх срезан, и они могут заглянуть внутрь. Топливные баки, кислород, вода, продовольствие. И две крошечные фигуры в отдельных отсеках, муляж людей на громадном изображении.

Санти слышит звук – неравномерное тиканье часов. Он стоит как загипнотизированный и вдруг понимает, что это Тора стучит по металлической пластинке кожуха. Там написано: «Перегрин». Ниже – меньшая версия карты звездного неба, той, что на потолке. Санти отслеживает линию от Земли к экзопланете, вращающейся вокруг Проксимы Центавра.

Тора долго молчит, потом наконец смотрит на него и произносит:

– Ты хочешь сказать, что мы надрываемся жизнь за жизнью, бьемся как рыба об лед, страстно желая дотянуться до звезд, но на самом деле мы, катись все к хренам, уже там?

В этих словах вся Тора, и Санти громко хохочет. От его смеха в ней отключается защитный механизм, и она тоже смеется, запрокинув голову.

– Санти, это так глупо! Как мы могли… Мы не можем… – Она запинается: у вечной спорщицы не осталось слов. – Это бессмысленно, – наконец говорит она.

– Не бессмысленно. – Санти стучит по пластинке. – Помнишь его имя?

Тора обводит пальцем буквы.

– Перегрин, – тихо произносит она, потом выпрямляется и громко зовет: – Перегрин!

Он входит, словно ждал снаружи. Мужчина в синем плаще, хромая, приближается, и Санти встречается с ним взглядом. Печальные, беспокойные глаза – как у того, кто несет тяжелое бремя.

– Это ты? – Санти указывает на модель корабля в стеклянной витрине.

– Да. – Перегрин смотрит на Тору, и на его лице появляется благоговение, затем нежность, затем печаль.

– Он интерфейс между нами и кораблем, – догадывается Тора.

Санти был уверен: этот человек что-то значит, что-то очень важное. Так оно и оказалось, хотя и в другом ключе, чем представлял Санти. Перегрин – конструкт, созданный, чтобы облечь умопомрачительную сложность материи в форму, с которой они могут общаться.

Голос Торы дрожит:

– В чем наша миссия? Зачем мы летим на Проксиму?

– Вы… – Перегрин закрывает глаза, его лицо подергивается. – Первые, – говорит он наконец. – Чтобы увидеть, найти, узнать.

Санти безумно рад, будто бы даже по венам разливается свет надежды. Он все время был прав – когда верил, что во всем есть смысл.

– Значит, это исследование, – предполагает Санти. – Первый полет с экипажем на планету вне Солнечной системы.

– Да, – подтверждает Перегрин.

Санти встречается взглядом с Торой.

– То, чего не видел никто, – едва выговаривает он от восторга. – Мы будем первыми.

Тора мотает головой – яростно, не в силах остановиться:

– Не могу поверить. Очень хочу, но…

– Поверь. – Санти обнимает ее.

Он чувствует, как она уступает, позволяя новости стать реальностью. Тора вздыхает, грудная клетка вздымается, словно она делает первый вдох в жизни.

– Черт побери, у нас получилось! – пылко шепчет она ему на ухо.

– Всегда получалось.

Санти берет ее за руку, они отходят, чтобы посмотреть на себя. Он хрипло смеется:

– Это мы! Ты погляди. Вот мы где!

Он чувствует, что ее трясет.

– А что, тебе очень идет образ Иисуса.

– У тебя правда синие волосы. Ну, частично, – говорит Санти.

– Я бы никогда не покрасила одни концы, – презрительно замечает Тора. – Они просто отросли.

До них обоих доходит, что это значит. Санти оборачивается к Перегрину:

– Сколько мы здесь?

– Для вас… – Перегрин запинается, начинает снова. – Пятнадцать целых три десятых года.

– Пятнадцать… – Глаза Торы расширяются. – Мы в этом ящике пятнадцать лет?

Санти представляет, что его слабое инертное тело заключено в металл. Он сжимает руки в кулаки:

– Сколько лететь до пункта назначения?

Перегрин моргает, и в мгновение ока смятение в его глазах сменяется спокойствием.

– Минус четыре целых девять десятых года.

Санти и Тора переглядываются.

– Прости. Ты сказал «минус»? – уточняет Санти.

Даже в тусклом свете зала видно, как Тора побледнела.

– Перегрин имеет в виду, что мы уже прибыли.

– То есть?

– Он уже говорил нам, помнишь? Неоднократно. «Вы здесь». С того первого раза у башни с часами, много-много миров назад. – Тора смотрит в пустоту. – Звезды менялись, а потом прекратили меняться, когда мы прибыли на место.

– Почти пять лет назад. – Санти чувствует, как на него накатывает паника, а вместе с ней головокружение. – Почему мы тогда не проснулись?

– Перегрин! Разбуди нас, – приказывает Тора.

На лице Перегрина замешательство.

– Экипаж нельзя будить. В переходной фазе.

– Это никакая не переходная фаза, чтоб тебя! Мы здесь. – Тора так близко подходит к Перегрину, что, будь живым, он рефлекторно отступил бы. – Разбуди нас.

В голове Санти всплывает дом воспоминаний, брус в руке Торы. Он трогает ее за плечо:

– Может, нам нужно правильно его попросить?

– Мы не должны его просить. Перегрин должен все инициировать сам. – Тора поворачивается и энергично машет в сторону пустых панелей в другом конце помещения. – На них должны быть данные о нашей миссии. Но данных нет, ведь Перегрин думает, что мы все еще в пути. Поэтому и надпись «На реконструкции». – Тора горько смеется, будто стала предметом остроумной шутки. – Послушай, как он разговаривает. Неужели ты думаешь, что его так запрограммировали? Да он, мать его, сломан. Перегрин, ты нормально функционируешь?

Перегрин растерянно смотрит на Санти:

– Что-то случилось.

– Что-то случилось, – повторяет Тора, подходя к Перегрину. – Ты сказал это на берегу озера, когда упал. Я подумала, что у тебя удар. Но ты не человек. И у тебя не может быть удара.

– Не удар – неустранимая ошибка, – догадывается Санти.

Он вспоминает, как на берегу озера землю затрясло так, словно город разрывало на части. Санти смотрит на Тору:

– Столкновение. Мы с тобой оба это почувствовали. Перегрин… то есть компьютерные системы, наверное, повреждены. – В Санти нарастает жуткий страх: ему тесно – но это полутемное помещение здесь совсем ни при чем. – Он знает, что мы здесь, но не может вывести нас из переходной фазы. Он не может нас разбудить.

Тора смотрит в глаза Перегрину.

– И что, ты нам позволишь умереть с голоду? – Дрожащей рукой она указывает на видеостену. – Посмотри на нас. Я думала, это комбинезоны мешковатые. Но на самом деле это мы, черт его дери, скелеты.

Санти следит за ее взглядом. Его неряшливая борода скрывает худобу, но зато лицо Торы говорит о многом – неестественно выдающиеся скулы, бледная кожа. Сильный контраст с той версией, которая стоит сейчас перед экраном.

– А что с запасами кислорода, еды, воды? – спрашивает Санти у Перегрина. – Наверняка их больше, чем требовалось на путь сюда, иначе мы бы уже умерли. Сколько у нас осталось? Хватит на обратный путь?

«Прошло пять лет, значит должно хватить еще на пять по меньшей мере. Мы окажемся в трудном положении, если не выясним, как восполнить запасы, но может, удастся…»

Перегрин качает головой:

– Топливо и запасы… в обратный путь… отправлены заранее на планету. Экипаж забирает по прибытии.

– Ладно, – выдыхает Санти. – Но у нас предусмотрен резерв?

Перегрин кивает.

– Ты про тот, что мы использовали четыре целых девять десятых года? – фыркает Тора.

Санти не отвечает ей и спрашивает Перегрина:

– Сколько еще осталось?

Лицо Перегрина подрагивает.

– Один месяц.

– Реального времени?

– Да.

Санти поворачивается к ползущей зеленой линии на кардиомониторе:

– А на этой планете?

– Восемь лет.

В затемненной комнате повисает тишина. Санти думает об оставшихся днях и месяцах, которые отделяют их от аннигиляции. Кажется, что целая вечность, но с другой стороны, ничтожно мало, как один удар сердца.

Тора качает головой, идет мимо Санти к двери.

– Ты куда? – спрашивает он.

Она не оборачивается.

– Не знаю, как тебе, а мне нужно выпить, черт возьми.

Они идут обратно через реку, линия горизонта – темный мазок на фоне утреннего неба. Самое странное, что все еще кажется настоящим. Санти умом понимает, что это иллюзия, но продолжает верить в легкий ветерок, дующий в лицо, в серый накат воды, в звуки просыпающегося города.

«Кентавр» закрыт. Тора переворачивает один из стульев и садится. Бригитта готовится к открытию. Санти ей машет. Она показывает на свои часы и качает головой.

– Часы, – говорит Тора. – Это был обратный отсчет.

Санти смотрит на башню, где стрелки часов показывали полночь на протяжении многих миров. Четыре года и одиннадцать месяцев – как они растянулись здесь! Четыре года и одиннадцать месяцев – какие крохи резерва остались! Санти пытается собраться, он, в конце концов, профессионал, хотя и не помнит этого.

– Нам нужно оценить ситуацию и разработать план.

– Ну хорошо. – Тора икает от смеха. – Вот что мы имеем. Мы находимся ровно там, где всегда хотели оказаться, хотя не видим этого и не можем потрогать. Если мы не найдем выход, то умрем с голоду внутри металлического ящика, даже не проснувшись. Она бросает взгляд на окно «Кентавра».

– Где мое вино?

– Бригитта еще не открылась.

– Бригитта, мать ее, ненастоящая.

Тора встает и колотит в дверь. После короткого напряженного разговора, которого Санти не слышит, Тора возвращается с вином и светлым пивом.

– За достижение нашей мечты, – провозглашает горький тост она, поднимая бокал.

Санти с чувством чокается.

Тора ставит бокал на стол и кривит лицо:

– Теперь, когда я знаю, что в реальности организм получает все внутривенно, ощущения не те.

Санти пробует пиво:

– А мне кажется, вкус настоящего.

– Но на самом деле нет, ничто из этого не настоящее. И мы только что видели исчерпывающее доказательство. – Тора качает головой. – Мне кажется, здорово придумано усыпить нас. Создать нереальный мир, чтобы нам было не скучно. Но почему нам не дали запомнить, где мы на самом деле находимся?

Санти вздрагивает, вспоминая о тесных металлических стенах, окружающих его настоящего.

– Может, нужно было, чтобы мы воспринимали это место как подлинное? Наверное, поэтому сюда помещают копии тех, кого мы любим. Элоизу. Джейми. Лили.

– Джулс. – Тора вертит в пальцах бокал, на лице непривычная нежность. – Хочу увидеть ее настоящую.

– Может, и увидишь, – успокаивает Санти. – Когда вернемся.

Тора смотрит на него так, словно боится надеяться.

– Десять лет добираться сюда, десять обратно плюс время на планете. Уже не говоря о пяти годах непредвиденной задержки. Никто не будет ждать так долго.

– Ты этого не знаешь.

Тора мрачно отпивает вина.

– Неудивительно, что она все время расставалась со мной. Я бы сама себя бросила. Можешь себе это представить? «Привет, милая, я тут записалась на путешествие к дальним рубежам космоса, займет двадцать с лишним лет, но ты не обижайся, увидимся, когда вернусь!»

Санти грустно смеется, вспоминает Элоизу и тревогу, появлявшуюся в ее глазах снова и снова – в ожидании момента, когда он уйдет.

– Мы, может, и знаем их, но только с одной стороны, – напоминает он Торе. – Ты думаешь, Джулс хотела бы, чтобы ты осталась, значит такой ты ее представляешь. Но настоящая Джулс может оказаться другой. – Санти касается руки Торы. – Подумай об этом. Все здесь было изначально предусмотрено, распланировано. Мне кажется, наши родные и близкие дали согласие на использование своих копий в симуляции. То есть Джулс хотела отправить часть себя с тобой.

Тора горько улыбается. Санти пытается представить возвращение на Землю, выход из корабля перед ожидающей их публикой.

– Сколько нам лет на видеостене? – спрашивает он.

– Не знаю. Под сорок? Сложно сказать, когда мы такие истощенные. – Тора грызет ноготь. – Так непривычно оставаться в одном возрасте. В данный момент я ощущаю себя во всех возрастах, которые проживала. – Она смотрит на Санти и меняется в лице. – Думаешь о родителях?

Он кивает.

– С ними все будет хорошо, – убеждает она его. – Здоровый средиземноморский образ жизни, куча оливкового масла. А что касается моих… – Тора демонстративно выплескивает вино из бокала. – Я думаю, они заспиртовались, – бормочет она.

Санти понимает, что таков защитный механизм Торы, но ему не выдавить улыбку. Он представляет версию себя, которая оставила родителей, зная, что, по всей видимости, больше их не увидит. Хотелось бы думать, что он ошибается. Неожиданно он чувствует боль между глазами. Санти сжимает виски, вдыхая и выдыхая, пока боль не проходит.

– Вот дерьмо, – цедит Тора. – Все хуже, чем я думала.

Санти пытается сконцентрироваться.

– Ты о чем?

– Об относительности. – Тора отставляет полупустой бокал. – Проксима Центавра находится в четырех целых двух десятых светового года от Земли. Если мы добрались сюда за десять лет, то, вероятно, путешествовали в хорошем приближении к скорости света.

– Тогда на обратный путь уйдет больше времени, – кивает Санти.

– Насколько больше?

Тора раскрывает салфетку и тянется за ручкой Санти.

– Субъективное время путешествия – десять лет четыре месяца, – бормочет она. – Выходит, на миссию туда и обратно требуется двадцать лет восемь месяцев. Учитывая равномерное ускорение… – Она набрасывает формулу.

Санти склоняется над Торой, он поражен.

– Ты можешь считать гиперболические синусы в уме?

– Приблизительно, – отвечает Тора. – На Земле прошло примерно двадцать три года. В сравнении с двадцатью одним годом здесь. – Она смеется.

Санти озадаченно смотрит на Тору:

– Что смешного?

– Мечта Джулс исполнится. Когда мы вернемся, она будет старше меня на год. – Тора тут же поправляется: – Если мы вернемся.

– Не сомневайся.

Тора смотрит ему в глаза. После долгой паузы она допивает остатки вина и произносит:

– Ладно. Ситуация оценена, я готова переходить к плану.

Санти потирает виски.

– Вот как я это вижу. У нас есть связь с кораблем. Предлагаю ее использовать.

– Ты про Перегрина?

– От него толку как от козла молока, – фыркает Тора. – Я уже дважды просила его разбудить нас.

– Одним способом.

– Предлагаешь сказать «пожалуйста»? – закатывает глаза Тора.

– Я не об этом. – Санти наклоняется через стол.

С ним что-то не так. Ему кажется, что Тора куда-то уплывает.

– На его речь повлияла ошибка, согласна? Может, если мы правильно попросим, то сможем обойти этот глюк? – предполагает Санти.

– То есть ты предлагаешь выбраться с помощью болтовни?

– Бог свидетель, мы достаточно тренировались.

Лицо Торы расплывается, но Санти уверен, что она злится.

– Позволь мне предположить, – добавляет он устало, – у тебя другой подход?

Голос Торы звучит как из тумана:

– Я хочу вернуться в «Одиссей». Посмотреть видео, исследовать каждый сантиметр той модели корабля. Мы там сможем что-то… Санти?

Он пытается потереть глаза, но рука не слушается. Он пытается встать, но ноги подкашиваются, и он падает.

– Санти! – отчаянно зовет Тора из темноты.

Спина ударяется о брусчатку.

– Тора…

«Ты снова разрушила мир?» Она зовет на помощь, а он парит – и нет ни брусчатки на земле, ни трубок вокруг его реального тела – никаких препятствий на пути к звездам.

Санти просыпается на больничной койке. Тора сидит на стуле у окна, грызет ногти.

– У тебя снова рак, – сообщает она, когда он открывает глаза. – На этот раз рак мозга, неоперабельный. Врачи дают тебе меньше месяца.

Месяц в симуляции равен нескольким часам в настоящем времени. Санти представляет себя в реальном теле – истощенного, невесомого – и ощущает приступ клаустрофобии. Он трет глаза:

– Спасибо, что так чутко преподнесла новость.

– Не переживай. – Тора трясет пузырьком с лекарствами. – Не забывай, что я профессионал в срыве планов судьбы. Я отправлюсь за тобой, и мы попробуем в следующий раз.

Санти садится, пытаясь совладать с туманом в голове. Возникает ужас осознания.

– Нет.

Тора скрещивает руки на груди.

– Если ты хочешь отговорить меня от самоубийства…

– Не в этом дело. – Он хватается за тонкую простыню потными руками. – У нас осталось всего восемь лет. Если умрем сейчас, да, мы вернемся, но нет гарантии, что вместе. Иногда мы прибываем в город с разницей в десять, двадцать лет.

Тору озаряет.

– Наверное, для каждого запрограммирована передышка между симуляциями. Но если часы запускаются, как только возвращается один из нас…

– Когда мы вернемся оба, то можем уже быть мертвы.

Страх, который испытал Санти, когда увидел пустые экраны в музее, несравним с ужасом, сковавшим его тело сейчас. Он может умереть между симуляциями, и тогда – конец. От всех их стремлений, от всего, чему они научили друг друга, останется лишь два трупа в ящике, отрезанные от мечты, которую они никогда не увидят.

– Твою мать! – Тора встает и начинает ходить по палате. – Твою мать! Поверить не могу. Это что – они стараются, чтобы мы не скучали? – Она бьет кулаком в стену.

– Тора! – Ему необходимо остановить ее, умерить ее гнев и дать волю своему.

Она не понимает.

– Ну конечно. Сейчас ты мне расскажешь о смысле, – с горечью произносит она. – Давай, начинай.

– Не могу! – кричит Санти.

Тора смотрит на него и не узнает. Он ждет, что она возразит, потребует от него доводов. Давным-давно другая Тора, может, и сделала бы это. Но эта кивает и затем уходит, тихо прикрыв за собой дверь.

Санти смотрит на больничный потолок, на бессмысленные трещины в серой плитке. Все свои долгие жизни он старался найти смысл. То, что он увидел в затемненном зале музея, кажется Санти абсолютным доказательством того, что смысл есть, как и цель их существования – цель, которой он грезил еще прежде, чем стал вспоминать. И то, что цель ставится под удар такой нелепицей, как случайно запрограммированная смерть, сотрясает самые основы его мироздания.

Торы здесь нет – не нужно притворяться сильным ради нее. Санти гневно плачет и наконец, измотанный и злой, проваливается в сон.

Просыпаясь, он видит, что кровать отгорожена занавеской. Голова как в тумане, во всем теле слабость, он словно здесь и где-то еще одновременно. Это симптомы его воображаемой болезни или настоящего голода? Хотя не важно. В голове крутится только один вопрос, и только один человек может ответить на него.

– Перегрин, – зовет Санти.

Дверь открывается. Мужчина в синем плаще ныряет за занавеску и встает у изножья кровати. Санти помнит свои ощущения, когда сделал это впервые: когда произнес имя и ответ тотчас предстал перед ним. Там, в доме воспоминаний, он подумал, что Перегрин – проводник Бога, рупор вселенной. Но он оказался еще одним пустым откровением, коробкой из-под головоломки, внутри которой ничего нет. Санти смотрит на Перегрина, на его прямые волосы, растерянное лицо. На веснушки. Кто додумался приделать веснушки к антропоморфной конструкции?

– Перегрин, – спрашивает Санти, – почему мы должны умереть?

Перегрин хмурится:

– Я… я не знаю… – Он замолкает.

Санти вдыхает. Сколько бы на это ни ушло времени, надо все выяснить.

– Это симуляция, – говорит он. – Кто бы ее ни разработал, можно было бы запрограммировать время иначе. Позволить нам прожить одну долгую жизнь. Почему нет?

Перегрин наклоняет голову:

– Переходная фаза.

«Это никакая не переходная фаза». Ответ Торы приходит в голову Санти словно собственная мысль. Он закрывает глаза, чтобы успокоиться. Прежде это легко у него выходило, но сейчас ничего не получается.

– Как постоянные смерти связаны с переходной фазой? – сердито спрашивает Санти.

Боль на лице Перегрина сменяется безмятежностью.

– Часть… часть плана.

– Тьфу ты! – Санти почесывает подбородок. – Тора права. Это правда бесит.

Перегрин смотрит на него с нескрываемым любопытством.

– Почему? – спрашивает Санти хриплым от всего пережитого голосом. – Допустим, тебе приходится нас убивать, но почему ты не убиваешь нас одновременно? Почему мы всякий раз возвращаемся одинаковые, но другие, снова и снова? Что это за план?

Перегрин открывает рот, затем закрывает. Пытается опять:

– Мало. Два человека. Нужен… каждый. Каждый ты, каждый он. Это было… – Он хмурится. – Простите. Что-то…

– Случилось. Мы знаем.

Тора отодвигает занавеску. Интересно, долго она здесь стояла? Она смотрит на Санти, ее выражение лица разбивает ему сердце.

– Тебя выписывают, – объявляет она, – мы идем домой.

Тора забирает его в их квартиру в Бельгийском квартале. Она помогает ему сесть на диван, Санти смотрит мимо нее на капли дождя, падающие на серое окно. Его гнев стих, осталось только тихое отчаяние.

– Как ты это делаешь? – спрашивает Санти.

Тора смотрит на него с невыносимой жалостью:

– Что именно?

– Живешь. – Голос ему изменяет. – Не зная, есть ли смысл.

Тора садится рядом с ним.

– Назло? – улыбается Тора. – Наверное, я создаю свои смыслы. Из жизни, мира, людей, которых люблю. – Тора убирает волосы с его лба. – Тебе, наверное, этого мало. Тебе нужен Смысл с большой буквы. Послание в звездах, написанное Богом, где сказано, что тебе делать.

У Санти на глазах выступают слезы. Он не может на нее смотреть.

– Ты не веришь, что он существует.

Интересно, сколько всего Тора сейчас не говорит вслух?

– Не знаю, – после паузы отвечает она. – Но если и есть смысл, мне абсолютно все равно. Может, это единственный способ выжить в происходящем. Спокойно относиться к тому, что не знаешь смысла.

Тора пытается нащупать ключи в кармане.

– Ты куда?

– Хочу выяснить, как нас разбудить.

– Я с тобой. – Санти пытается подняться.

– Санти, ты и пяти минут не можешь простоять, не упав в обморок. Прости, но ты сейчас не самый полезный человек на свете. – Она медлит на пороге. – Я вернусь.

Воспоминание, полусон: Тора в той жизни, где помогла вырастить Санти, высвобождается из его детских цепких рук. «Я всегда возвращаюсь», – сказала она тогда. На этот раз обещание не такое твердое.

Санти лежит на диване, Фелисетт мяукает рядом, он медленно угасает. Тора возвращается и снова уходит, но Санти кажется, что она больше бывает дома – сидит с ним, помогает ему дойти до ванной комнаты, кормит чудесной едой, которую достала из пустоты. Он видит, как она приносит добычу из идентичных булочек, яблок, банок консервированного супа, и удивляется ей – настоящий эксперт по выживанию в самых странных условиях. Тора всегда была сильнее его. Даже в той жизни, когда ей было семь лет, а он был ее учителем, полным ложных представлений и сомнений, – наверное, особенно тогда.

Внезапно Санти сердится:

– Зачем ты тратишь на меня время?

Тора, занятая банкой супа, смотрит на него через плечо.

– Потому что на моем месте ты бы не оставил меня умирать одну.

Так и есть, но Санти это не трогает.

– Это несправедливо. – Он пытается сесть. – Так не должно быть.

– Ты совершенно прав, – спокойно откликается Тора.

Он откидывается назад, молча кипя от злости. Она приносит ему суп, он подозрительно его нюхает:

– Что это за суп?

– Чудесный суп. С чего такой вопрос? Он странно пахнет? – Тора забирает чашку. – Может, тебе лучше не есть?

– Почему? Подхвачу какую-нибудь неизлечимую болезнь?

Тора пристально смотрит на него:

– Хватит меня копировать. Тебе не идет.

– Я не специально. – Он отхлебывает из чашки. – Мы уже много чего переняли друг у друга.

Тора хмурится. А потом смеется.

– Что такое? – спрашивает он.

Грустный смех.

– Хотела сказать, что это чушь собачья, но посмотри на меня. Терпеливо кормлю тебя супом, пока ты ругаешься на несправедливость вселенной. – Тора отводит взгляд и вытягивает кулак, чтобы Фелисетт могла потереться. – Я так долго определяла себя как противоположность тебе. Сначала бессознательно, но потом… Потом я испугалась. Того, как много переняла у тебя.

Санти смотрит на нее и вспоминает письмо, которое однажды написал. «Я не понимаю, сколько во мне моего и сколько твоего». Эта мысль его практически успокаивает. Когда он умрет, часть его останется и будет существовать столько, сколько будет жить Тора.

– Не следуй за мной, – говорит он внезапно.

– Что?

– Останься. – Санти берет ее за руку. – Используй время, которое у тебя есть. Не рискуй им просто ради того, чтобы у меня появился шанс вернуться.

– И тогда ты наконец увидишь смысл? Пожертвовать тобой, чтобы я смогла выбраться? – Она качает головой. – Тебе правда стоило стать мучеником. Тебе бы понравилось, если бы тебя бросили на съедение львам. – Она забирает у него чашку. – Спасибо за предложение, но я его отклоняю, если ты, конечно, не возражаешь. Обычно все не очень хорошо заканчивается, когда мы перестаем друг с другом разговаривать.

Санти отстраняется от Торы:

– Не понимаю, о чем ты.

– Имею в виду тот мир, где я решила бросить твою кошку и жену в пустоту, а ты решил заколоть меня, – улыбается Тора. – Да и вдруг я выберусь, но все равно не смогу разбудить тебя? – Она хмурится. – Так что или оба, или никто, договорились?

Санти не согласен, но слишком устал для споров. Он откидывается на диване, закрывает глаза.

Когда Санти просыпается, он видит Тору.

– Как себя чувствуешь? – интересуется она.

– Я не знаю, – отвечает он честно. – Почему я жив? Почему ты здесь?

Она слегка ударяет его по руке:

– Я задала не философский вопрос. Можешь ответить серьезно?

Санти чувствует, что отдаляется от мира. Тора, сидящая перед ним, все больше похожа на мираж.

– Если честно, то все серьезно. – Он сглатывает. – Мне кажется, недолго осталось.

– Хорошо, – хрипит она, кивая.

Он понимает. Они много раз теряли друг друга, но сейчас все иначе – они не знают, смогут ли вернуться.

Да и не важно, решает Санти. Он предпочитает надеяться. Но его надежда хрупка, в отличие от глубокой веры прежнего, убежденного Санти, – и тем ценнее.

– Как думаешь, настоящие мы дружим? – спрашивает он.

– Наверняка ненавидим друг друга. – Тора смотрит на него нежно. – Как только проснусь, сразу все вспомню. И выкину тебя из шлюза.

– Ты, может, удивишься, – смеется он, – но я не согласен.

– Ну, – вздыхает Тора, – тебе не впервой.

– С нетерпением продолжу этот спор в нашей следующей жизни.

Санти хочет открыть глаза и как можно дольше смотреть на нее, но он сильно устал, он готов умереть. Он продолжает лежать с закрытыми глазами. В темноте парят светящиеся точки, недостижимо далекие. В этом, вероятно, кроется некая структура, которую он так и не постигнет, по крайней мере, пока жив. Но Санти предпочитает верить, что структура существует, независимо от того, различает он ее или нет.

– Ох, – вздыхает он, на него накатывает спокойствие. – Тора, как жаль, ты этого не видишь.

Ее тихий голос становится еще тише:

– В чем дело? Что ты видишь?

– Звезды, – через боль улыбается он.

Только один выбор

Тора живет.

Живет в каком-то странном ускоренном месте, между где-то и нигде. Она наблюдает за своей жизнью со стороны, как зрители в цирке. Им известны трюки фокусника: они видят потайную дверцу в заполненном водой ящике, через которую выбирается ассистент. Ранний переезд Торы из Голландии в Соединенное Королевство, который должен был ее сломать. Случайный комментарий отца, который должен был навсегда засесть в ее голове. Она проходит через все испытания, как опытный моряк, который бороздит моря, зная их как свои пять пальцев. В тридцать пять она на гребне волны, которая приносит ее к зданию главного вокзала. Собор высится над Торой на фоне безоблачного летнего неба. И вот она снова здесь, в Кёльне, словно никогда его и не покидала.

Тора судорожно вдыхает. Она не умерла. Может, еще осталось время, чтобы найти выход? Она бежит, бросив багаж на произвол судьбы. Она проносится мимо собора, а изумленные прохожие остаются позади, сливаясь с пространством. В голове Торы одна цель – добраться до «Кентавра». Дождаться Санти.

Ей не приходит в голову, что Санти, возможно, уже в городе, пока она не замечает мурал на здании через дорогу – синеволосая девочка сидит на верхушке башни с часами, ее очертание образует дыру в звездном небе.

Тора смотрит вверх со страхом и радостью. Санти уже здесь. Как долго он пробыл в городе без нее?

Тора спешит мимо фургончика с едой, от запаха у нее сводит живот. Она и не думала, что голод может усилиться. Тора буквально заставляет себя свернуть на узкие улицы Старого города. На белой стене одной из пивных бьют по глазам яркие краски – еще один мурал. Маяк, попугаи вылетают через разбитое стекло помещения с прожектором.

Муралы продолжают появляться – на углу следующей улицы, над аркой, которая ведет в переулок. Все муралы, несомненно, дело рук Санти. Старый город выворачивает наизнанку, башня с часами устремляется в небо. Лиса и волк охотятся вместе под звездами. Возле каждого мурала Тора прикидывает, сколько недель ушло на работу – сколько драгоценных часов потеряно из того срока, что остался им настоящим. Когда она добирается до башни, тревога перерастает в отчаяние.

Санти ждет на террасе «Кентавра», делая наброски в блокноте воспоминаний. Тора останавливается, ошеломленная охватившими ее чувствами. В этой жизни она – впервые за все жизни, в которых помнила Санти, – не знала, встретит ли его снова.

Он поднимает глаза. При виде ее лицо сморщивается от печали и потом расцветает искренней радостью. Санти вскакивает, она бежит к нему навстречу.

– Я не переставал надеяться, – шепчет он, заключая ее в объятия.

У него хриплый голос. Он плачет. Тора отстраняется от него:

– Сколько ты здесь пробыл?

– Семь лет. – Он закрывает глаза.

– Твою мать! У нас всего год, чтобы найти решение.

Тора в ярости падает на стул напротив: что и требовалось доказать – они еще даже не начали искать, а времени почти нет.

Санти не выглядит взволнованным. Он улыбается сквозь слезы, словно Бог только что вручил ему ключи к небесам.

– Как себя чувствуешь?

Тора с трудом отбрасывает воспоминания о прежних Санти и вглядывается в нынешнего: он коротко подстрижен, чисто выбрит, словно изо всех сил старается не походить на себя настоящего. Тора мысленно отмечает, что эта ее версия совсем не находит Санти привлекательным.

– Такая голодная, что едва соображаю, – отвечает она. – А ты?

Санти морщится:

– Голова кружится, все как в тумане, еще и торможу. – Он проводит рукой по волосам. – Совсем не в том состоянии, чтобы выиграть в конкурсе загадок у рехнувшегося божества.

– Ты про Перегрина?

Он кивает.

– Конечно, ты пытался привести свой безумный план в действие, – усмехается Тора, откинувшись на спинку стула.

– Я все перепробовал, – вздыхает Санти. – Показывал ему часы. Показывал звезды. Говорил сотней разных способов, что мы здесь. Но ничего не сработало.

– Он знает, что мы здесь, – замечает Тора.

– Но не может связать это с той частью себя, которая думает, что мы все еще в переходной фазе, – пожимает плечами Санти. – Он просто… верит. Его сложно убедить.

– Уж я-то знаю, – сухо говорит Тора. – Ты узнал от него что-нибудь полезное?

У нее чешутся руки, ей хочется закурить, но прошлый раз она решила бросить навсегда. Торе ненавистна мысль о том, чтобы стать худшей версией себя.

– Перегрин полностью управляет кораблем и всеми операциями, – отвечает Санти. – То есть даже если мы не убедим его разбудить нас, то сможем заставить сделать кое-что другое.

– Например? – спрашивает Тора угрюмо, отхлебывая его пиво. – Починить себя?

– Да он даже самодиагностику провести не способен, – качает головой Санти. – Перегрин понимает: что-то сломалось, но что именно, понять не может, какое уж тут починить.

– Прямо как мы. – Тора хватается за голову. – Боже, Санти! Я так мечтала, чтобы мы оказались за пределами известного. И не только ради того, чтобы увидеть все, ради чего мы сюда прилетели. А еще ради того, чтобы вернуться домой, на Землю. Чтобы, черт возьми, прославиться как герои, выступать в дурацких передачах по телику и вдохновлять детей стать астронавтами. Вся эта восхитительная, прекрасная хрень. И я хотела увидеть людей, которых люблю. Я про настоящих людей, а не их копии.

Санти с любопытством смотрит на нее:

– Почему ты говоришь в прошедшем времени?

– Я просто… – качает головой она. – Мы должны быть реалистами. Время на исходе. В реальной жизни остаются дни.

– Но здесь у нас есть год. – Невероятно, но Санти улыбается. – Теперь, когда ты со мной, мы найдем выход. Я верю в это.

– Понятно, – с горьким смешком откликается она. – Не представляю, как после всего, что мы видели, ты все еще говоришь о чуде.

Санти смотрит на нее совершенно спокойным взглядом, который Тора терпеть не может.

– Мы видим чудеса каждый день.

– Ах да. Конечно, магически наполнившаяся чашка окажется ключом ко всему. – Она встает. – Тогда давай пойдем и проверим, насколько отросла твоя борода.

– Ну, как это работает? – спрашивает Тора, пробираясь через заполненное людьми фойе «Одиссея». – Нужно вламываться всякий раз или помещение остается открытым?

– Я больше не ходил туда без тебя, – пожимает плечами Санти.

Тора потрясена, и он добавляет:

– Ждал твоего возвращения.

– А если бы я не появилась?

Санти смотрит на Тору так, словно подобный исход был невозможен.

– Ты здесь, разве нет?

– Это не ответ!

Они идут к надписи «На реконструкции». Любопытные посетители останавливаются, чтобы посмотреть, как Тора и Санти срывают ее со стены.

– Не могу поверить…

– Простите!

Тора оглядывается. Мужчина в рубашке поло с логотипом «Одиссея» смотрит на них, скрестив руки:

– Что вы делаете?

– Мы вышли на орбиту экзопланеты, которая находится в четырех целых двух десятых светового года от Земли, – вздыхает Тора. – Мы прожили больше жизней, чем можем сосчитать, мы устали и голодные. У нас нет времени с вами препираться.

Мужчина растерян.

– Я не знаю, что сказать.

– Как всегда. – Тора смотрит на Санти. – Три, два, один…

Никто не идет за ними следом. Словно темный зал невидим для всех остальных. Тора сразу направляется к видеостене, ей очень хочется увидеть настоящих себя и Санти. Они еще больше похудели или Торе только кажется? В последний раз, когда она здесь стояла, смерть настигала Санти сразу в двух мирах: на видео перед ее глазами и там, в квартире, когда он погружался в запрограммированное забвение. Тора обвиняла иллюзорную смерть в том, что она отвлекала ее, не давая искать спасения от настоящей. Торе казалось, что нужно было найти новую себя, новую перспективу. Но вот здесь и сейчас стоит та же прежняя Тора без каких-либо новых идей.

– Тяжело видеть, во что мы превратились. – Санти чувствует ужас и благоговение, словно собственными глазами узрел святых во плоти.

– Увы, это наша реальность.

Тора следит за ползущей зеленой линией их сердцебиения, слушает глубокий медленный гул их дыхания. Конечно, надо быть благодарной за то, что течение времени в симуляции заторможено в сотни раз по сравнению с кораблем и их последние дни продлеваются. Но вместе с тем это и пытка, медленное истощение растягивается до бесконечности.

Картинка меняется, на экране появляется тусклая металлическая комната. Единственный источник света в ней – две стеклянные панели, сквозь которые видны их лица.

– Есть еще одна камера? – спрашивает Санти.

Тора до сих пор не понимает, почему он все эти годы прятался в симуляции, вместо того чтобы встретиться с ними настоящими.

– Снаружи отсеков с нами.

– Что это? – Он подходит ближе.

– Ты о чем?

– Смотри. Видишь темное пятно на стенке? – Санти указывает на него. – Похоже на подпалину.

Тора поднимает руку, словно может коснуться холодного металла.

– Думаю, после столкновения возник пожар.

– Нам повезло остаться в живых, – судорожно выдыхает Санти.

– Наверное, старый добрый П потушил пожар до того, как тот привел к серьезным повреждениям. – Тора вглядывается в их затененные лица.

– Хорошо, что нам сделали иллюминаторы, – замечает Санти.

– Правда, мы можем увидеть только собственные отражения. – Тора смотрит на видео, которое переключается обратно на крупный план их угасающих тел. – Выхода нет, – заключает она. – Нам остается только смотреть.

– Тогда хватит смотреть. – Санти касается ее спины. – Идем отсюда.

Тора полагает, что Санти покажет ей особенно трогательный мурал или хотя бы церковь. Но неожиданно они оказываются в его квартире в Бельгийском квартале – в квартире с темно-синим диваном и вязаным пледом. Она могла принадлежать почти любому из известных ей Санти. Пока он готовит чай, Тора разглядывает карту звездного неба на стене и ей хочется, чтобы карта исчезла и появилась стена ее отсека и настоящие звезды снаружи.

Фелисетт мяукает и трется о ее ногу. Тора рассеянно гладит кошку и свободной рукой наводит порядок на непривычно захламленном столе. Здесь лежит книга «Последние дни Сократа» с аккуратными пометками Санти; наброски для мурала в привычном для Санти фантастическом стиле; какие-то бумаги с чертежами, схемами, логическими блок-схемами; наглядные пособия, призванные растолковать Перегрину, что от него требуется.

Санти ставит чай перед Торой.

– Милое место, – замечает она. – Вполне обжитое, можно подумать, ты правда тут жил.

Санти садится.

– Я пробыл здесь семь лет, – напоминает он. – Думала, буду спать в канаве, чтобы доказать свою правоту?

– Думала, что ты вообще спать не будешь. Мне казалось, ты каждую секунду будешь искать выход. – Тора смотрит укоризненно. – И все эти твои разговоры, что ты меня ждал, что теперь, когда я вернулась, мы все выясним… Мне кажется, ты просто сдался.

– Это не так, – возражает Санти.

Тора показывает на Фелисетт:

– У тебя кошка. Универсальный символ, означающий «я никуда не собираюсь».

– Я все еще пытаюсь. – Санти показывает Торе кипу рисунков и планов. – Все это время пытался. Просто думаю, что мы не найдем решения, если будем постоянно смотреть в лицо смерти.

Тора отводит взгляд. Санти мягко похлопывает ее по руке.

– Помнишь жизни, в которых мы были учеными? Ответы не всегда приходили, когда мы старались их найти. Но они появлялись в перерывах, когда мы занимались чем-то еще.

– Но сейчас мы ничем не заняты. – Тора показывает на квартиру, на Фелисетт, на плед, настолько знакомый, что она может связать такой же с закрытыми глазами. – Санти, мы и так все бросили и оставили всех, кто нас любил. Потому что видели себя исследователями, хотели прикоснуться к неизвестному, это заботило нас больше всего. Может, это эгоистично, но такие уж мы. Такие уж наши поступки. Нам от этого не убежать.

– Ты права, – соглашается Санти. – Но можно посмотреть иначе.

Санти роется в бумагах и наконец находит рисунок. Он показывает его Торе. Они сидят с завязанными глазами спина к спине, скованные по рукам и ногам. Но на тени, которую фигуры отбрасывают в ярком свете, они свободны и бегут.

Он встречается взглядом с Торой.

– Мы отдали лучшие годы своей жизни, чтобы провести их во сне в металлическом ящике. Мы добровольно пошли на эту жертву ради миссии. Представь, сколько труда было вложено в то, чтобы наш опыт не ограничился одним сном. – Он берет Фелисетт, кладет кошку на колени и чешет ей подбородок. – Мне кажется, это было сделано намеренно. Окружающий мир, возможно, иллюзия, но он дал нам возможность расти, учиться. Мыслить за пределами ограничений, в которых мы находимся.

– Что ты хочешь сказать? – Тора скрещивает руки на груди.

– Что эта жизнь, этот мир – подарок. И нам стоит относиться к нему как к подарку.

– А я думаю, опасно воспринимать симуляцию как реальность. Нам ни на секунду не стоит забывать, где мы действительно находимся. – Тора берет стопку набросков и машет ими перед Санти. – Зачем ты все рисуешь вымышленные жизни? Мы и так уже узнали, кто мы. Как это поможет найти выход?

Тора злится и не скрывает этого. Ей нужно быть такой – той, кто бросает ему вызов, кто выводит его из самоуспокоенности. Она кидает рисунки на пол:

– Проснись, Санти, или мы оба умрем во сне!

Он осторожно выпускает Фелисетт из рук и встает на колени, чтобы собрать рисунки.

– Я и не сплю, – отвечает он. – Я вполне осознаю, что происходит. Это ты закрываешь глаза на все, что привело нас сюда.

– Хватит! – Тора буравит его взглядом.

– Что? – поднимает огорченные глаза он.

Она выхватывает у него рисунок. Озадаченный, Санти не препятствует ей. Она смотрит на перекрестные штрихи, складывающиеся в знакомое, окутанное тенями лицо: мужчина с длинными волосами и бородой.

– Ты нарисовал его в доме воспоминаний.

– Я видел это лицо, когда упал с башни, – кивает он, осторожно поднимаясь на ноги.

– Это ты. – Тора смотрит на Санти.

– Что?

– Не знаю, почему я раньше не догадалась. – Она вглядывается в рисунок. – Наверное, потому, что тогда еще не видела стену в музее. Не знала, как ты выглядишь в реальности.

Санти улыбается.

– Como enigmas en un espejo, – шепчет он на испанском и вдруг с горячностью смотрит на Тору. – Тора! Ты говорила, что видела женщину, когда упала.

Картинка впечаталась в память: длинные волосы, лицо в тени, но вокруг яркий свет. Тора так неистово искала врага, что не узнала себя.

– Наши отражения в стеклянных панелях отсеков. – Она встречается глазами с Санти. – Мы, наверное, проснулись.

Они направляются к двери. Оба молчат по пути к башне. Оказавшись на месте, Санти лезет в брешь в стене.

– Подожди, – останавливает его Тора.

Он оглядывается, обрамленный мраком:

– В чем дело?

Тора смотрит ему в лицо, под ногами – старые пятна крови. Слишком многое случилось с ними здесь. Тора кусает губу.

– Мы оба считаем, что нужно поступить именно так.

Санти наклоняет голову, кажется, что он вот-вот засмеется.

– Если мы в кои-то веки согласились друг с другом, не значит ли это, что все правильно?

Тора смотрит вверх на башню, и под этим углом не разобрать, который час.

– Это может быть наш последний шанс. Если мы решаемся, то мне нужно, чтобы мы не просто согласились, а согласились по веской причине.

Санти разводит руки, словно все и так очевидно:

– Мы знаем, что способ уже сработал.

– На мгновение, – говорит Тора. – Но потом симуляция просто перезапустилась. Почему ты считаешь, что теперь будет иначе?

– Тогда ведь мы не знали, что́ видим. Сейчас все иначе. Мы себя узнаем и сможем удержаться.

– Уверен?

– Нет, но хочу надеяться, – пожимает плечами он.

У Торы замирает сердце. Санти выбирается из отверстия в башне.

– Не понимаю тебя. Если ты сомневаешься, то зачем, по-твоему, нам прыгать?

Тора пятится, утыкается в стену, чувствуя себя загнанным зверем.

– Потому что это все, что у нас есть, мы больше ничего не придумаем.

– Плохой мотив. – Санти смотрит на Тору в упор.

– Как и твой, – парирует она. – Мы не можем повторить то, что совершили, в бессмысленной надежде, что результат получится иным.

– Но мы не можем действовать от отчаяния.

У Торы от страха сводит живот – они остались без решения. Она садится под башней и начинает вырывать травинки между брусчаткой.

– Тебе-то легко, – говорит она угрюмо. – Ты, наверное, веришь, что попадешь куда-то еще после того, как умрешь от голода в той консервной банке.

– Верю, – признается Санти, садясь рядом с ней. – Но я не хочу умереть, не увидев того, ради чего мы сюда прибыли. – (Тора следит за его взглядом, через площадь к вывеске «Кентавр».) – В прошлый раз, когда я умирал, мне было сложно принять, что у нас ничего может и не выйти. Но в самом конце я решил верить, что у нас получится. Я выбрал надежду.

– Но надежда не всегда означает что-то хорошее, – возражает Тора. – Надежда может парализовать. Заставить тебя ждать спасения, вместо того чтобы самому искать его. – Тора смотрит умоляюще. – У нас может не получиться, Санти. И нам нужно это принять.

Упрямый, как всегда, он качает головой:

– Если мы уверены, что ничего не получится, мы не увидим выход. Даже прямо у себя под носом.

Тора чувствует, как пустота в животе растекается по всему телу.

– Ты прав, – признает она.

– И ты тоже.

Спустя столько жизней он все еще может удивлять ее. Она смеется, ударяется головой о стену.

– Как мы оба можем быть правы?

– Благодаря тому, кто мы есть. – Он толкает ее в плечо. – Ну подумай. Чтобы оказаться здесь – стать теми, кого выбрали для такой миссии, – нам нужны были и надежда, и отчаяние. Нам нужно было помнить о них одновременно.

– Знать разницу между приемлемым риском и отчаянным поступком, – говорит Тора, не понимая, пришли эти слова в голову к ней самой или она просто вспоминает чужую фразу. – Быть готовыми потерять все, но и быть готовыми сражаться, чтобы сохранить все.

– Удерживать одной рукой и отпускать другой, – кивает Санти.

– Хочешь сказать, что можешь все это сделать? – косится на него Тора.

– Пока что нет. – Он встает. – Но я могу попробовать научиться.

Тора глубоко вздыхает, берет его за руку и тоже поднимается:

– И я.

Баланс надежды и отчаяния. Звучит легко, пока не попробуешь. Спустя неделю Тора сидит у портала аннигиляции, швыряя туда одну за другой звезды, которые украла в сувенирном магазине «Одиссея». Со странным горьким удовольствием смотрит, как фальшивая манифестация ее мечты раз за разом растворяется в небытии. Собираясь бросить последнюю звезду, она слышит знакомый голос.

– Вы в порядке?

У Торы екает сердце. Ну конечно. Милая Джулс, которая не может спокойно пройти мимо огорченного незнакомца.

Тора оборачивается, прикидывает варианты ответа: «Да, я в порядке», «Нет, я загнана в симуляцию, а мое настоящее тело вращается вокруг отдаленной планеты, и через несколько дней я умру от голода».

– Привет, – говорит она.

– Привет. – Джулс хмурится, перелезая через ограждение. – Так это да или нет?

Тора оглядывается и пододвигается, чтобы оказаться между Джулс и порталом.

– Все сложно.

Джулс садится перед ней по-турецки.

– Почему бы вам не поделиться со мной?

– Потому что вы решите, что я сумасшедшая, – смеется Тора.

– А мне нравятся сумасшедшие.

– Тогда я вам точно понравлюсь.

– А разве уже нет? – Джулс смеется, от ее ямочек у Торы разрывается сердце. – Может, начнем с кофе и посмотрим, как пойдет?

Тора раздумывает. Может, и не важно, что Джулс на самом деле не здесь. Может, ее симулякра достаточно, чтобы они полюбили друг друга? Теперь Тора знает, какую версию ее Джулс любит больше всего. Она знает, как сделать ее счастливой, как сделать так, чтобы она осталась. Можно провести последний год жизни в удивительном сне, в бесконечной любви.

Ей так сильно этого хочется, что становится больно. Но перед ней не Джулс, не настоящая она. Это Джулс, которую Тора представила себе, – фрагментарный, односторонний образ, что никогда не сравнится с реальностью. Настоящая Джулс так сильно ее любила и так хорошо знала, что выбрала именно такую копию себя для миссии. Санти был прав – это щедрый подарок. Но его недостаточно для той Торы, какой она хочет быть.

– Думаю, не стоит, – качает головой Тора.

Джулс кажется обиженной.

– Наверное, я не так все поняла.

– Нет, все правильно.

Джулс разочарованно смеется, как всегда, когда Тора выкидывает что-то странное.

– Тогда почему бы не выпить со мной кофе?

«Потому что ты эхо настоящей Джулс, которую я оставила. А эхо не способно спасать людей».

– Я просто… не могу, – отвечает Тора. – Не сейчас.

– Ладно, – соглашается Джулс. – Значит, потом?

«Потом». Потом может и не быть. А может и быть. Когда Джулс улыбается ей, кажется, что обе вероятности существуют одновременно. Надежда увидеть ее снова и риск потерять навсегда.

– Как насчет… – От одной только мысли Тора смеется, не успевая договорить. – Что, если я загляну к тебе, когда вернусь на Землю?

– Договорились, космическая девушка, – улыбается Джулс, поднимаясь на ноги. – Буду ждать.

Они продолжают пытаться. Тора тащит Санти в «Одиссей», чтобы внимательно пересмотреть зернистое видео с ними настоящими – вдруг они упустили какую-нибудь деталь. За это ей приходится целую вечность слушать пустой разговор Санти с Перегрином. Сотни раз у Торы появляется план, а Санти отвергает его, и сотни раз случается наоборот. Но однажды Санти с Торой откроют возможность на грани между надеждой и отчаянием и станут теми, кто способен ухватиться за нее.

А до тех пор Тора как бы живет в этом городе. Ей казалось, что она видела все трюки времени – тягучие летние месяцы детства, быстрые годы юности, которые по нынешним ощущениям пролетели как секунды. Но такого она не испытывала никогда. Сейчас Тора болезненно ощущает утекание времени – дни в симуляции и минуты для настоящих Санти и Торы. Гуляя днем по тропинке вдоль реки по пути из «Одиссея», она наблюдает, как ее тень удлиняется. Тора представляет удар сердца длительностью в сотню секунд. Иногда она даже думает, что слышит его.

Санти продолжает рисовать муралы, пока они не покрывают город от Дойца до Эренфельда. По ночам Тора дополняет изображения словами: фрагментами разговоров, аргументами и контраргументами, которые представляются ей одним долгим спором. И вот она стоит под башней с часами, смотрит на полуразрушенную стену. Поверх слоев граффити она видит изображение Перегрина и одноименный корабль, который тот держит на ладони. Тора дорисовывает облачко с текстом у иллюминатора. «Помогите, – пишет она. – Мы внутри этой птицы».

– Идеально, – смеется Санти, увидев текст.

Он немного подправляет мурал – Санти никогда не бывает до конца доволен своей работой. Тора наблюдает, как Санти сосредоточенно хмурится. Закончив изображение, он спрашивает:

– Что?

– Ничего, – откликается она. – Я просто рада, что застряла в сломанной симуляции именно с тобой, а не с кем-то другим.

Санти притягивает ее к себе и целует в щеку.

– Я тоже.

Следуя его примеру, Тора старается замечать красоту города. Сейчас ей проще, потому что она понимает, что его выстроили с любовью. Свет, отражающийся от водной ряби; тихий гул повторяющихся разговоров в глубине «Кентавра»; попугаи, перелетающие с дерева на дерево. Даже в ошибках есть своя прелесть, они похожи на несовершенства любимого лица. Ведь Тора и в самом деле любит этот город – болезненной любовью, как любишь друга, который предал, но стал частью тебя, и ты не можешь представить свою жизнь без него. Тора ничего не делает, чтобы найти выход. Она надеется, что все образуется само собой, пока они будут изо дня в день делиться крошечными открытиями.

– Я выяснила, что за звук мы недавно слышали на видео, – говорит она, попивая чай на кухне Санти.

– Который ты описала как «песня обдолбанного кита»? – приподнимает бровь Санти.

Она восторженно кивает.

– Я записала звук на телефон и увеличила скорость. – Тора проигрывает запись, следя за лицом Санти. – Ты пел ее во сне.

Эту мелодию она напевала малышу Санти; эту мелодию Санти-студент напевал в астрономической лаборатории.

– Это ты ее придумала или я? – хмурится Санти.

– Не помню. – Тора допивает чай и встает из-за стола.

– Насчет твоего вопроса Перегрину, – бросает Санти. – Я наконец добился ответа.

Тора смотрит на него и сердце бухает.

– И что же?

– Ты главная, – отвернувшись, бурчит он.

– Я знала! – Тора торжествующе ударяет по столу.

– Потребовалось три часа, чтобы я вытащил это из него, – качает головой Санти. – «Кто главный – я или Тора?» не сработало. Он смотрел на меня, словно я сумасшедший. А вот «Лопес или Лишкова» до него дошло.

– Ты как-то сказал мне, что я капитан, помнишь? – улыбается Тора. – В той жизни, когда был моим учителем. – В ответ на озадаченный взгляд Санти Тора поясняет: – Вспомни! Когда мы были в «Одиссее» и играли в игру. Нам нужно было решить – двинуться длинным путем в обход или коротким через район катастрофы… – Ладонь Торы взметается ко рту.

– Нас заставил играть Перегрин. Потому что это была не игра. – Санти впивается взглядом в Тору. – Чтобы принять решение, ему требовалось получить наш ответ, но так, чтобы нас не разбудить.

– Значит, в столкновении виноваты мы.

Санти кивает.

– Да твою мать! – Тора бьет по столу. – Одно решение. Один чертов тупой, неправильный выбор. – Она горько улыбается. – У нас была куча возможностей прожить жизнь заново, поступить иначе. Но вот единственный выбор, который имеет значение, – его нам переиграть нельзя.

Они с Санти встречаются взглядами.

– Зато теперь понятно, что это реальность.

Тора поднимает руку.

– Ладно, мистер Нет-неправильного-выбора-случается-то-что-случается. – Она откидывается на спинку стула. – Как думаешь, мы могли бы сделать иной выбор?

Тора полагает, что он ответит: «Нет, никогда. Мы те, кто мы есть». Но Санти пожимает плечами.

– Может, в иной вселенной, – печально улыбается он. – Но мы здесь, придется жить с этим и в следующий раз выбирать лучше.

Последние листья опадают с деревьев. Город облачается в зимние одежды, брусчатка блестит наледью. Тора медленно, тяжело дыша, поднимается к Санти. Он не сразу открывает дверь.

– Прости. – Он трет глаза. – Я все время засыпаю.

– Посмотри на нас, – смеется Тора, опускаясь на диван. – Я была в лучшей форме в той жизни, когда восьмидесятилетняя умирала от рака.

– Тора, – говорит он. – Что нам делать?

У Торы сводит живот, в ней зреет последняя попытка сопротивления. Но тщетно: все равно что кричать «нет» урагану, который разносит твой дом.

– Идти в «Одиссей», пока мы еще можем дойти. Продолжать пробовать. Если ничего не выйдет, хотя бы увидим, чем все закончится.

Санти кивает – в глазах страшное спокойствие. Она его прекрасно знает. Его никогда не пугала смерть.

У двери он мешкает, словно что-то забыл. Он смеется:

– Что я делаю? Нам ведь ничего с собой не забрать.

Фелисетт трется о ноги хозяина, а потом вздрагивает, шипя на что-то невидимое.

– Мы не возьмем с собой твою дурную кошку, – говорит Тора, догадавшись, о чем он думает.

Санти чешет Фелисетт за ухом, уговаривая ее вести себя хорошо.

В «Одиссее» Тора и Санти сидят перед видеостеной, разглядывая лица спящих себя. Тору потряхивает от голода.

– И что с нами сейчас? – спрашивает она Санти. – Мы надеемся или отчаялись?

– И то и то, – отвечает Санти.

– И то и то, – соглашается она и позволяет своей голове упасть ему на плечо.

Они сидят и ждут – конца, ответа, откровения. Время растягивается и сокращается, как сердечный ритм при брадикардии. Тора не совсем понимает, спят они или нет. Единственное, что понятно, – происходит что-то новое. На видео слышится шум – невероятно низкий, грохочущий, словно к ним по рельсам приближается поезд.

– Что это? – Тора поднимает голову.

Санти встает:

– Сделай… повтори свой фокус. – Ему приходится вспоминать нужные слова. – Как с моей мелодией. Ускорь звук.

Тора возится с телефоном: неуклюжие пальцы едва управляются со слишком хитрым для нее теперь аппаратом. Наконец с третьей попытки получается. Она давит на «Воспроизвести», и раздается мягкий, но настойчивый звук.

– Может, это сигнал тревоги, предупреждающий о финале? Как предусмотрительно.

– Я уже слышал его. – Санти поворачивается к Торе, в потухших глазах зажигается искра. – На берегу озера. Помнишь?

Тора закрывает глаза, пробираясь сквозь мириады прожитых жизней. Как-то подростком она лежала на дрожащем песке. После столкновения, после того, как Перегрин рухнул рядом с ней, она слышала этот звук – отовсюду и ниоткуда.

– Я помню запах дыма, – говорит Тора. – Но огня не было.

– Был, – возражает Санти, – но не в симуляции, а на корабле.

Тора, кажется, понимает. Яркий свет, слишком яркий для ненастоящего мира, который она замечала боковым зрением в самые неожиданные моменты. Запах дыма. Сигнал тревоги. Фрагменты просачивающейся реальности.

Тора открывает глаза: лицо Санти отражает ее собственные эмоции – возбуждение, страх и странное сожаление.

– Мы начинали просыпаться.

– Вот дерьмо! – восклицает Тора. – Перегрин!

– Да?

Они оба подпрыгивают. Он стоит за ними, взявшийся из ниоткуда.

– Бог мой! – произносит Тора, поднявшись при помощи Санти. – Перегрин, слушай, это важно. Ты помнишь столкновение? На корабле начался пожар. То, что ты сделал, чтобы остановить его, – можешь это отменить?

Перегрин смотрит на Тору так, словно она несет вздор.

Санти обращается к Торе:

– Дай мне поговорить с ним. Я семь лет тренировался, помнишь?

Тора кусает ногти, пока Санти отводит Перегрина в сторону. Она наблюдает, как он спрашивает и слушает, выжимая фрагменты правды из сломанной машины. Перегрин запинается, моргает, что-то отвечает. Санти меняется в лице.

– Что случилось? – спрашивает она, когда он возвращается. – Что он сказал?

Санти быстро и напряженно качает головой:

– У нас ничего не получится.

– Почему?

Он не смотрит ей в глаза.

– Санти, я сама его спрошу, даже если на это уйдет все наше время. Отмена уничтожит корабль?

– Не корабль, – судорожно выдыхает он. – Твой отсек. От пожара стали плавиться провода выпускного клапана. Его заклинило в полуоткрытом положении. Началась утечка воздуха.

Тора вдыхает, но воздух будто просачивается обратно сквозь невидимую дыру. Она в «Одиссее», в смотровом стекле пустого скафандра угадывается искаженное отражение семилетней девочки. Она слышит успокаивающий голос мистера Лопеса: «Если отверстие маленькое, в скафандре начнется медленная декомпрессия. Воздух закончится, и ты уснешь». На берегу озера, после того как звук и запах дыма ослабли, в голове у Торы помутилось, как после задержки дыхания.

– Понятно, – говорит она. – Но очевидно, Перегрин успел устранить поломку.

Санти страдальчески смотрит на нее:

– Он потушил пожар. Если бы он позволил ему и дальше гореть, чтобы пробудить нас…

– Клапан оставался бы открытым дольше. И я бы задохнулась до того, как мы проснулись. – Тора слышит эхо собственного голоса, как будто этот разговор доносится до нее издалека. – Каковы мои шансы?

– Шесть процентов, – признается Санти. – Поэтому мы не…

– А ты? Какие у тебя? – перебивает его она.

Он кусает губу, смотрит в сторону.

– Ну же! – требует Тора. – Если бы мало, ты бы мне сразу сказал.

– Девяносто два процента. – Его улыбка похожа на гримасу.

Их жизни сведены к двум цифрам. Тора опускает голову, думая о цифрах, к которым сводится весь мир, – количество деревьев, попугаев, муралов. Расчет, риск. Уравнение с одним решением.

– Ты можешь заставить его сделать это? – Тора предвидит ответ Санти, поэтому добавляет: – Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я спрашиваю, можешь ли.

– Да. Но мы оба… нам обоим нужно…

– Согласиться, – заканчивает Тора; ей легко и тяжело одновременно. – Конечно.

Мгновение она злится, и так сильно, что готова сжечь мир дотла. А потом смеется, удивляя себя и Санти. Он смотрит на нее, пораженный.

– Ну что, разве ты не видишь, как это уморительно? – Она снова смеется, запрокинув голову к звездному потолку. – Теперь ты должен поверить в план.

– Мы не будем так делать, – говорит Санти.

– Прости, но кто тут главный? – хлопает глазами Тора.

– Это не важно. Ты не можешь отдать мне приказ, который тебя убьет.

– Ладно. Что ты тогда предлагаешь? – Тора скрещивает руки на груди.

Санти нерешительно предлагает:

– Сидим тут. Мы… У нас есть время, мы найдем безопасный способ, который вызволит нас обоих.

– Есть время? – смеется Тора. – Когда я проверяла в последний раз, оставалось меньше шести месяцев. И мы уже давно решили, что увязли слишком глубоко и теперь можем только сидеть и смотреть, как умираем.

– Мы ошибались. Надо лучше стараться. За шесть месяцев можно многое сделать. – Рассерженный, он подходит к ней. – В прошлый раз ты сказала: или оба, или никто.

– Я ошибалась. Ты сам знаешь, что я ошибалась. Если один из нас может выбраться, надо рискнуть. И никаких возражений.

– Мы долетели благодаря тому, что работали вместе, – качает головой Санти.

– Куда долетели? – смеется Тора. – Куда, Санти? – Она обводит рукой пространство, сама отвечая на свой вопрос. – Сюда, мы всегда оказываемся здесь.

Санти отходит. Он стоит спиной к Торе, освещенный видеостеной.

– Будь честным, – призывает она. – Если бы все было наоборот, ты бы и секунды не колебался. Ты бы согласился пожертвовать собой еще до того, как тебя попросили.

– И ты бы с радостью мне позволила? – Санти поворачивается к ней.

– Конечно нет. Но разницы никакой. Ты бы настоял в любом случае. Поэтому я тоже буду настаивать.

– Я тебе не позволю, – стискивает зубы Санти.

Тора смотрит на него в упор:

– Надежда и отчаяние, Санти. Нужно и то и другое, чтобы выбраться, разве не помнишь? – пожимает плечами она. – Ну вот. Это необходимый риск. Мы должны быть готовы потерять все.

Санти садится на пол, хватается за голову.

– Так не должно быть.

Тора садится рядом.

– Ты расстроен, потому что тебе не дали стать мучеником. Прости, друг, но в этот раз львы будут грызть меня.

Тора в восторге от собственных эмоций: по венам разливается радость, граничащая с эйфорией. Скоро возбуждение пройдет и ей придется встретиться лицом к лицу со своим выбором. Но сейчас она несется на небесной колеснице. Тора так долго была одержима тем, чтобы сделать правильный выбор. А теперь, когда близится конец, ей кажется, что выбора нет. Есть один путь, и она с радостным сердцем пройдет по нему. Тору удивляет парадокс – она ощущает неизбежность как свободу, к которой стремилась и рвалась все свое долгое существование.

Санти проводит рукой по волосам.

– Бог знает, как меня испытать. И постоянно, постоянно иначе, чем я готовился. – У него вырывается слабый смешок. – Хотя, казалось бы, после всего случившегося я должен был быть готов даже к такому.

Тора нежно смотрит на него:

– Конечно, ты все еще видишь в этом Бога. Чему я удивляюсь? Ты видел Божий промысел в чашке кофе.

Санти трясется от смеха. Тора садится напротив напарника, берет его за руки.

– Ты бы сделал это для меня?

– Не задумываясь. – Он смотрит ей в глаза. – Нет лучше причины отдать свою жизнь.

– Так почему ты не позволяешь мне сделать это для тебя?

Он шевелит губами, пытаясь что-то сказать.

– Это нечестно, – наконец произносит он. – Нечестно сравнивать, как бы я повел себя, с тем, как надо поступить тебе. Мои убеждения… я…

– А, понимаю, – улыбается Тора. – Ты хочешь сказать, что я безбожная язычница? Думаешь, мне тяжелее рисковать собой, потому что моя жизнь и смерть и так лишены смысла?

– Я не хотел…

– Я уже говорила. У меня свои смыслы. Нет, я не думаю, что куда-то попаду после смерти. Я не думаю, что Бог наблюдает за нами и что существует космический план, которому призвана послужить моя смерть. – Она смотрит в лицо настоящей себе. – Если честно, я злюсь. Я злюсь, что могу никогда не встретиться с Джулс – настоящей Джулс. Я злюсь, потому что там есть абсолютно новый мир, прямо вот там, – Тора протягивает руку, словно планета вращается с той стороны тьмы, – и я, может, никогда его не увижу. – Она смотрит в глаза Санти – живые, теплые, но полные страха за нее. – Но если так ты выживешь и увидишь тот мир за нас обоих – это и есть смысл.

– Нет. – Он качает головой. – Нет, я этого не сделаю. Я не позволю тебе уйти.

Сердце Торы бьется как птица о стенки клетки. Она всматривается в черты Санти, вытирает слезы, капающие из его глаз.

– Знаешь, почему я смеюсь? – спрашивает она.

Санти, задыхаясь от слез, качает головой.

– Потому что у меня есть сокрушительный аргумент, которому тебе нечего противопоставить. – Тора смотрит ему в глаза. – Кто мы, Санти?

Он понимает, о чем она спрашивает. Он отворачивает голову, пытается сбросить ее руки, но она не дает.

– Ты знаешь, кто мы. Мы исследователи. Оба, всегда и навсегда. – Она стискивает пальцы Санти, прижимается лбом к его лбу. – Мы ради этого отказались от всего. От любимых, от будущего, да от целой жизни! Все ради возможного нового мира. Хочешь сказать, что кто-то из нас поставит здесь точку, заявив: «Ну это уж слишком, не стоит оно того»?

Санти смотрит на нее – в пространстве, где только они вдвоем. Их версии проявляются, раскручиваясь по спирали, и Тора наконец понимает: все они существуют, все до единой, независимо от того, что произойдет дальше.

– Нет… – говорит Санти, и голос срывается.

– Мы всегда к этому шли, – качает головой она, все еще прижимаясь к его лбу. – Прикоснуться к неизвестному или умереть, пытаясь. – Она улыбается. – Даже если мне не доведется это увидеть, я рада, что зашла так далеко.

Они бредут назад по ночному мосту в предрассветной тишине Старого города.

– Не обязательно прямо сейчас, – уговаривает Санти. – У нас несколько месяцев в запасе. Можем сначала их прожить.

– Ты правда думаешь, что я смогу так жить? Когда смерть стоит у меня за спиной? – Тора смотрит на него. – Я знаю, чего бы ты хотел на моем месте. Прощальный тур по любимым местам. Откровенный разговор с Элоизой и родителями. Серию муралов, подводящих итог. – Он печально улыбается, и она отводит глаза. – Но я не такая. Я последний раз взгляну на город, и потом мы это сделаем.

«Последний раз». Тора старается не думать о том, чего действительно боится: если у нее будет время на размышление, время замедлиться и в полной мере осознать свое решение, она может передумать.

Они неторопливо взбираются на башню. Из осторожности, говорит себе Тора. На самом деле она знает – они просто оттягивают момент, когда придется попрощаться друг с другом. Наверху они сидят бок о бок и смотрят на город: собор, реку, мост Гогенцоллернов, увешанный красивыми, глупыми свидетельствами любви. Тора закрывает глаза и ясно видит: Санти ступает на поверхность нового мира – и от шагов вздымаются клубы пыли, встречая его.

– Похорони меня там, – просит Тора. – Если я не выживу.

– Где?

Она открывает глаза и видит любимое, удрученное лицо Санти.

– В новом мире.

Он делает глубокий вдох и только потом произносит:

– Если ты так хочешь.

– Будь ты на моем месте, разве захотел бы, чтобы твой труп вернули на Землю? – хмурится Тора, улавливая подтекст. – Я думаю, обучение, которого мы не помним, включало в себя инструктаж по перевозке грузов.

– Нет-нет, я бы захотел, чтобы меня похоронили среди звезд, – мягко улыбаясь, качает головой Санти.

– Навеки дрейфовать в космосе человеческой ледышкой? – фыркает она. – Ну, каждому свое.

Он улыбается, глаза у него снова мокрые. Тора чувствует, что ее коробит, как жестяную банку в вакууме. Если она не решится сейчас, потом не хватит смелости.

– Перегрин! – кричит она звонко.

Ничего не происходит. Тора неуверенно смотрит на Санти.

– А он может сюда подняться? – интересуется тот.

– Честно говоря, я ожидала, что он спустится с небес.

Внутри башни слышится шорох. Появляется Перегрин, стряхивая пыль с плаща.

– Да?

– Мы приняли решение, – прочистив горло, объявляет Тора.

Перегрин неуверенно смотрит на Санти.

– Оба?

Санти вздрагивает. На миг Тору охватывает ужас, смешанный с облегчением, – он откажется, пощадит ее и обречет их обоих.

– Да, – отвечает Санти, и это конец: выбор сделан.

Тора вздрагивает от первого настоящего приступа страха. Она хватается за парапет башни, пока он не проходит.

– Перегрин, – говорит она, – можешь кое-что сделать для меня?

– Да?

– Я хочу, чтобы в городе жила моя копия, созданная из всех моих версий. Чтобы эта Тора сидела на террасе «Кентавра», ругала новичков и приканчивала запасы красного вина Бригитты. – Она встречается взглядом с Санти – напрасно. Она сглатывает. – Можешь… можешь так сделать?

Перегрин кивает.

Тора оборачивается к Санти, берет его за руки. Ее сердце – взрывающаяся звезда, и Тора хочет уже покончить с этим, но так не хочет конца.

– Помни меня, – просит она и с натужным смешком добавляет: – Всю меня.

– Вся ты не уместишься ни в моем сознании, ни в любой симуляции, – качает головой Санти. – Только вселенная может тебя удержать.

– Мне, вообще-то, повезло. Большинство людей проживают только одну жизнь, а у меня их было больше, чем я могу сосчитать. – Тора сжимает его руки. – Кстати, нас надули. Знаешь как?

– Нет, – отвечает убитый горем Санти. – Скажи.

Тора прислоняется к его голове своей и смотрит через реку.

– Я все время пыталась сделать правильный выбор. Потом, когда выяснила, что происходит, решила, что ни один наш выбор здесь ничего не значит. Но я ошибалась. Каждый наш выбор говорил нам что-то о нас самих, друг о друге. – Тора подчеркивает слова жестами, двигая руками Санти вместе со своими. – Перегрин пытался нам сказать, но я не понимала. До меня дошло только сейчас. В этом был смысл – чтобы я узнала все версии тебя, а ты – все версии меня. Так как нас всего двое, мы должны были стать всем друг для друга. Но никому это не под силу. Невозможно стать всем для другого человека за одну жизнь. – Голос ее дрожит. – Но мы прожили столько жизней, что я знаю тебя так же хорошо, как себя. И знаю, что каждая наша версия выбрала бы полет в новый мир. Чего бы это ни стоило.

Санти смотрит на нее, по лицу льются слезы.

– Эй, – обращается к нему Тора с притворной досадой. – Я признаю твою правоту. Чего ревешь?

Он всхлипывает и улыбается. Тора целует Санти в лоб, на нее падает тень. Перегрин становится между ней и звездами.

– Готовы? – спрашивает он.

Она глубоко вздыхает. Как вообще можно быть готовой к смерти? Торе нужно подвести итоги, ее жизнь должна пронестись перед глазами, но какая из жизней? Той, которую она хочет, у нее нет – настоящая жизнь, которую она никогда не вспомнит, раздробленная на осколки в этом вымышленном городе. «Договорились, космическая девушка, – вспоминает Тора слова Джулс. – Буду ждать».

– И последнее. – Тора смотрит на Санти, ей становится невероятно спокойно. – Хочу, чтобы ты передал сообщение Джулс. Может, мы с ней вместе, может, были вместе когда-то, а может, наши отношения существуют лишь в моих мечтах. Наверное, я этого не узнаю. Но в любом случае я хочу, чтобы ты ей передал: если она хотя бы наполовину такая же замечательная, как все ее отражения, то мне невероятно повезло знать ее.

– Я передам, – кивает Санти.

Он закрывает глаза, пытается взять себя в руки. Она смотрит на него – на его длинные ресницы, выдающийся нос, губы, подрагивающие оттого, что он пытается не заплакать. Так случается с домом детства: пока ты там, даже не задумываешься о его внешнем виде, а стоит уехать, тоскуешь по каждой детали. Тора не успевает отвести взгляд, как Санти открывает глаза.

– Ты все еще можешь передумать, – говорит он почти умоляюще.

– А ты бы передумал? – улыбается она.

Он качает головой.

– Ну что ж…

Облако попугаев вспархивает с фонтана. Тора смотрит, как они летят над рекой на край города, надеясь поймать момент, когда они исчезнут. Она помнит, как стояла на вершине этой башни много жизней назад, как вспыхнул в ее руках огонек зажигалки. «Никогда не знаешь, когда понадобится что-нибудь поджечь».

– Я готова.

Санти поворачивается к Перегрину и что-то шепчет ему, а потом обнимает Тору.

Сначала она чувствует, как по продрогшим конечностям растекается тепло. Потом боковым зрением замечает яркие, незримые в симуляции огни – единственный источник света здесь, помимо звезд. Ее дыхание становится прерывистым. Тора крепче хватается за Санти, нет, она не хочет умирать. «Нет, – думает она в отчаянии, – нет, я не могу, я хочу жить». Но если она взмолится вслух, Санти ее спасет. Тора отметает эту мысль и представляет, как настоящий он проснется и их общая мечта станет для него реальностью. Она расслабляет пальцы и радостно отпускает его.

Тора слышит звуки сигнализации, все резче по мере скопления дыма. У нее начинаются галлюцинации – попугаи пролетают сквозь стены космического корабля; перед глазами проплывают их с Санти имена, начертанные на звездах; мосты осыпаются под весом символов человеческой любви. Торе открывается площадь, раскинувшаяся внизу в невероятном солнечном свете. Она щурится и, кажется, видит его за столиком на террасе «Кентавра» – того самого, привычного Санти: склонив голову набок, он делает наброски в блокноте воспоминаний.

Из ее истерзанного тела вместе с остатками воздуха вырывается смех. Может, ее загробная жизнь так и пройдет в бесконечных спорах с Сантьяго Лопесом Ромеро. В эту секунду Тора думает, что есть и хуже варианты провести вечность.

Видения меркнут, сожженные белым светом, который с гулом разливается вокруг. Тора пытается вдохнуть последний раз, но она ничто и нигде, тонет в сиянии. «Яркий свет, – проносится в голове перед тем, как она растворяется в нем. – Как оригинально!»

От света у Торы болят глаза.

Какофония звуков преобразуется в бесконечный сигнал тревоги и замедленный гул экстракторов Перегрина. Тора срывает с себя капельницы, электрические грелки. Она ужасно неуклюжая, как будто в ней открылось еще одно измерение. Но она здесь, она жива. Тяжело дыша, Тора нащупывает кнопку, которая открывает ее отсек. Она бредет как во сне – тело движется рефлекторно, мыслями Тора в симуляции. Она сейчас там, на верхушке башни с часами, крепко держится за Санти. Цепляясь за обгоревшую стенку, Тора продвигается к его отсеку. Впервые в жизни она поверила в чудо. «Мы оба. Нам обоим удалось».

И тут сквозь стекло она видит Санти.

Дыхание перехватывает. Она жива, у нее получилось, но сейчас воздух выбивает из легких. Широко раскрытыми глазами она смотрит, как внутри отсека парит оцепеневшее тело. Почему?..

– Перегрин! – вопит она.

В ответ лишь тишина. Никого нет: Тора – единственное живое существо на корабле. Только подпалины на стене. Только поврежденная панель у отсека Санти. И расплавленные провода, из-за которых образовалось крошечное фатальное отверстие.

Тора молотит кулаками по переборке и кричит.

Час спустя Тора сидит в кресле пилота посадочного модуля и вглядывается в планету перед собой. Бескрайние синие и серые просторы, испещренные непривычными облаками. Долгожданный новый мир.

Что-то на борту скрипит – едва уловимая перестройка, но у Торы ощущение, что корабль ходит ходуном. С момента пробуждения она все воспринимает мучительно болезненно. И город, в котором она прожила столько жизней, кажется теперь далеким сном. «Сквозь тусклое стекло», – проносится в сознании, и Тора удивляется, откуда эта мысль.

Тора, медленно поворачивая голову, рассматривает сувениры, прикрепленные к стенке. Фотография улыбающейся Джулс – реальной, такой яркой, что она затмевает все версии, которые представлялись в симуляции, где страхи и неуверенность Торы туманили образ. Дальше флаги Испании, Исландии и Чехии, золотые звезды на голубом фоне Евросоюза – их обширная земная география. Детский рисунок бесконечности, которую Тора наблюдает прямо сейчас в иллюминатор. И наконец – пустое соседнее кресло.

Какая разница почему. Но она искала причину как безумная, будто ответ даст начать сначала, сделать все иначе, правильно. Нашла место поломки из-за столкновения, и в ней самой разверзлась дыра, тело будто разорвалось изнутри. Из-за неуклюжего ремонта Перегрина перепутались провода, ведущие к их отсекам. «Он подумал, что ты – это я, а я – это ты». Несколько сумасшедших, одурманенных горем мгновений так и было: Тора потеряла не Санти – она потеряла себя. Она прижалась лбом к холодной металлической стене, и тут же пришло понимание: в сущности, ничего бы не изменилось. Санти настаивал бы на своем, как настаивала она, и Тора бы согласилась: ведь они исследователи.

Тора позволила ему уйти, как он хотел, – отпустила к звездам. Сейчас, пристегнутая к сиденью посадочного модуля, она думает о Санти. Он будет плыть вечность, с широко раскрытыми глазами и встретится наконец со своим Богом лицом к лицу. Она не понимает, почему ощущает себя наполненной и в то же время пустой – парадокс, фокус физики, который ей никогда не постичь. Тора сбита с толку – да, она хорошо знала Санти, но он все равно оставался загадкой. Она думает обо всех тех людях, которые ждут его дома и которым придется рассказать, что случилось, если она, конечно, выживет. Элоизе, его девушке: они то и дело расставались, но все знали, что однажды она выйдет за него. Джейми, который навестил их в Кёльне во время подготовки к миссии, и они все вместе провели безумный вечер в разных барах Старого города. Его родителям, которые пришли провожать сына, – отец светился от гордости, а мать была раздавлена горем, точно заранее знала, что случится. Его сестре Аурелии и племяннице Эстеле, ставшей в симуляции их с Торой дочерью. Фелисетт, которая и не поймет, почему Санти не вернулся домой. Почему-то мысль о кошке становится последней каплей, и Тора рыдает, выпуская безутешное горе. Она наконец-то плачет по Санти, а он этого не видит.

Надо успокоиться. Она задерживает дыхание, чтобы перестать всхлипывать.

– Соберись! – говорит она громко.

Она загоняет горе глубоко внутрь, будто запечатывает в коробку всю вселенную. Но ей необходимо завершить миссию. Завершить в одиночку.

Тора выставляет очередность посадки. Она старается не думать о Санти. Вместо этого думает о траектории полета, о тысяче переменных, которые могут встать между ней и выживанием в новом мире. Но все равно Санти проникает в мысли, просачивается в трещины – его улыбка, наклон головы, когда он сосредоточенно рисует в блокноте воспоминаний, порой такое выражение лица, словно Бог вдруг наклонился и поцеловал его. Ее любимое выражение лица. Ничего не вернуть. Ее руки заняты кнопками, а мозг – лишь тем, как сильно она его любит. И как Санти этого так и не узнал, ведь он был открытый, струящийся поток, а она, холодная, сдержанная, даже замкнутая, ни разу не сказала ему, как много он для нее значил. А теперь она больше никогда его не увидит. Тора сжимается в комок, терзаемая судорогами горя.

– Как так вышло? – хрипит она.

Тора понимает, что спрашивает Санти и будет задавать ему этот вопрос снова и снова, пока однажды не отправится вслед за ним. Но она уже знает ответ. Все случилось из-за нее, это она слишком убедительно доказала необходимость собственной аннигиляции, и теперь ничего не отменить. А хуже всего, что, даже если бы отменить можно было, она не представляет, какая бы ее версия поступила иначе.

«Нет неправильного выбора, – говорит Санти. – Случается то, что случается».

Она выпрямляется, тяжело дыша. Тора вспоминает Санти как дар и проклятие, через нее течет поток образов: он смеется в парке с ней и Лили, бросая крошки попугаям; играет в настольный теннис с Джустом, инженером, который подарил Перегрину свою внешность; рисует мурал на стене башни с часами, сосредоточенно насупив брови; показывает ей большой палец под водой в бассейне, когда они тренируются передвигаться в открытом космосе. Его настоящая и виртуальная версии слепились во что-то меньшее, чем он подлинный, и все же большее, чем может уложиться в голове Торы. Она судорожно вдыхает и представляет одну картинку: Санти сидит за столиком на террасе «Кентавра» и поднимает за нее бокал.

«Я знаю, что значил для тебя». Тора не уверена, сказал бы он именно так или иначе. Он всегда умел ее удивить. Но она уверена в чувствах, которые бы скрывались за словами. «Теперь иди. Ты должна увидеть это за нас обоих».

– Иду, – говорит Тора и начинает обратный отсчет.