Увидимся в другой жизни

И неба мало

Звезды неправильные.

Санти лежит на спине, трава университетского парка щекочет шею, воздух гудит от приближения летней грозы. Здесь, в этом зеленом поясе, отделяющем город от окрестностей, небо темное и скрывает от Санти россыпь света. Один и тот же неизменный набор звезд, словно это единственно существовавшие когда-либо звезды.

Он закрывает глаза. В его памяти горят другие звезды других созвездий. Когда Санти представляет все их разом, небо становится перегруженным, невозможным – море яркого света.

Он всегда верил в судьбу – что все должно происходить определенным способом. Но он не верит, что будущее записано в звездах, ведь он изучает в аспирантуре астрономию, в конце концов, – и все же воспоминания об иных небесах тревожат его. Мысль о том, что есть другие возможные конфигурации вселенной, что Бог может заправлять ими параллельно, идет вразрез со всем, во что верит Санти. Единственный способ примириться с такими воспоминаниями – думать, что это послание, которое он еще не готов понять. Он наблюдает за миром как детектив, как поэт, ожидая, что смысл обнаружится.

На площади Старого города стоит полуразрушенная башня с часами, на ней граффити. Поверх других неразборчивых надписей кто-то нацарапал угловатыми буквами: «И НЕБА МАЛО». Увидев эту надпись впервые, Санти остановился как вкопанный. Он привык ко многословности города, к слоганам на десятке языков на стенах зданий. Но именно эти три слова ощущались как его собственная мысль, прошедшая через разум другого человека и обращенная прямо к нему.

Иногда Санти полагает, что это может быть единственная причина, почему он еще не рехнулся. Он не одинок. Кто-то так же, как и он, чувствует себя не на своем месте в городе, и однажды он встретится с этим человеком лицом к лицу.

Санти открывает глаза, а звезд больше нет. Он моргает, до него доходит, что дело в грозовых тучах. На щеку падает капля, затем другая. К тому времени, как он успевает подняться на ноги, дождь уже льет как из ведра. Гром грохочет вслед Санти, бегущему по газону к зданию Института физики. Он открывает карточкой дверь и, зайдя внутрь, стряхивает капли с волос. Время за полночь – в здании тишина. И он совсем не удивлен, когда за стеклянной дверью лаборатории видит одинокую фигуру.

– Здравствуйте, доктор Лишкова, – говорит Санти.

Научный руководитель бросает на Санти настороженный взгляд голубых глаз. На ней та же одежда, что и два дня назад. Она тут ночевала, что ли, свернувшись клубком под столом, тихий гул компьютеров вместо колыбельной? Бо́льшую часть времени Санти проводит с научницей, но знает ее только в одном измерении: ему, например, неизвестно, где она живет и сколько ей лет. Ее волосы тронула седина, но на лице нет признаков старения. Либо она рано поседела, либо намеренно красит пряди, чтобы выглядеть старше. Он бы не удивился.

– Вы промокли насквозь, – замечает она.

– Да. – Санти ухмыляется, проводит рукой по мокрым волосам. – На улице апокалипсис.

– Постарайтесь не капать на наше бесценное оборудование!

Санти отчасти доволен, что она смотрит на него равнодушно. Он чуточку влюблен в нее, но, если уж на то пошло, он влюблен во всех: в Элоизу, милую француженку, которая работает в кафе кампуса; в Бригитту, барменшу из «Кентавра», в ее тевтонский взгляд и заботливые руки.

Он проверяет симуляцию, которую запустил перед уходом. Экран встречает его массой красных сообщений об ошибке. Санти ругается и пытается обнаружить самую первую. Найдя ее, смеется.

– Что случилось?

– Я ввел в симулятор данные, которых он не ожидал, и… – Он поворачивается к доктору Лишковой. – Похоже, я сломал гравитацию.

Он удивленно подмечает чуть заметную улыбку на ее лице.

– Издержки профессии.

Санти берется исправлять ошибку, напевая под нос какую-то мелодию. Он растворяется в своей модели Вселенной, откуда его вытягивает голос доктора Лишковой:

– Можете перестать?

На этот раз Санти встречает злой взгляд.

– Что?

– Ваше пение сводит меня с ума.

– Ладно. Простите, – бормочет он.

Санти поворачивается обратно к компьютеру, но не может сконцентрироваться. Все кажется тщетным: его возня с грубо упрощенной моделью Вселенной, надежда, что она ответит на его вопрос. Санти вздыхает и потягивается, морщась от знакомой боли в шее.

– Что теперь? – рявкает доктор Лишкова.

Санти иногда ее не понимает: она соткана из противоречий. С одной стороны, она хочет, чтобы он испарился, с другой – она всегда ждет его отклика.

– Ничего, – говорит он, – шея болит.

– Не рановато для болячек? – хмурится она.

– Думаю, это побочный эффект от учебы в аспирантуре, – улыбается Санти.

Она сама серьезность.

– У меня докторская степень, и моя шея в порядке. У вас, наверное, ужасная осанка, – отвечает она и возвращается к своему экрану.

Санти смотрит на женщину, пока она не оглядывается.

– Оно того стоит? – спрашивает он.

– Если за два года учебы вы не поняли, мне нечего вам сказать, – отводит она взгляд.

Санти разворачивается к компьютеру.

– Не знаю. Когда я был маленьким и мечтал изучать звезды, то думал, что моей работой будет буквально смотреть на них.

– «Буквально смотреть» – это не наука.

– Благодарю за наставничество, – бубнит Санти себе под нос, качая головой.

Он исправляет ошибку и запускает следующий цикл симуляции, затем идет в комнату отдыха за кофе. Санти выпивает первую чашку, кладет ноги на стол, где импровизированными подстаканниками служат старые журналы.

Он понимает, что не следует разговаривать с доктором Лишковой в такой манере. Он понимает, что ей тоже не следует разговаривать с ним в такой манере. У них не получается сотрудничать, и он гадает, в ком проблема – в нем или в ней. И не то чтобы она ему не нравится. Не будь они в тандеме «научный руководитель и студент», они бы поладили.

Будто притянутая силой его мысли, она приходит в комнату отдыха за чашкой чая. Бурление чайника наводит Санти на мысль выпить еще кофе. Он берет свою чашку, чтобы наполнить ее, но она оказывается тяжелее, чем он ожидал. Горячий кофе обжигает руку, и он ругается. Доктор Лишкова радостно наблюдает за ним:

– Ну что, снова нарушили гравитацию?

Санти хочет остроумно ей ответить, но тут вспоминает, что собирался сделать. Он смотрит на полную чашку кофе, на разрыв во Вселенной:

– Она была пустая.

Доктор Лишкова наливает воду в свою чашку.

– Вы имеете в виду, что думали, будто она пустая.

– Нет, я уверен, она была пустая. – Санти смотрит на нее. – Сколько я здесь нахожусь?

– Вы отсутствовали в лаборатории тридцать минут. – Доктор Лишкова смотрит на часы.

Санти отмечает, что она аккуратно переформулировала его слова – ограничила свое заявление тем, что могла наблюдать лично.

– Ну, все это время я был здесь. Вы когда-нибудь видели, чтобы я пил кофе дольше десяти минут?

– Обычно вы вливаете его в себя как сок, – признает она, подходит со своим чаем и садится. – Полагаю, сегодня вы сделали исключение.

Санти понимает, что доктор Лишкова совсем не доверяет его памяти.

– Горячий. – Он показывает ей воспаленную кожу руки. – Это не может быть тот же кофе, который я налил, придя сюда.

– То есть кто-то зашел и налил вам другой кофе?

Санти убирает ноги со стола и выпрямляется:

– Во-первых, в здании сейчас, наверное, всего пара человек, помимо нас. Во-вторых, как бы я не заметил кого-то, кто стоял рядом со мной и наливал мне кофе?

Доктор Лишкова разворачивается к нему лицом. Санти впервые видит, что она увлечена разговором, который не касается исследования.

– Вы заснули.

– Через десять минут после того, как выпил полную чашку кофе?

– Для вас обычное дело, – пожимает плечами она. – Вы как-то уснули здесь, опустошив весь чайник.

– Так и будете бросаться в меня рациональными объяснениями? – чуть улыбаясь, качает головой Санти.

– Не понимаю, – хмурится она. – А что мне еще делать? Разве есть какие-то другие варианты?

Санти открывает рот и закрывает его. Он смотрит на свой кофе – на том же месте и так же необъясним.

Доктора Лишкову озаряет. Она смеется, и это так необычно, что Санти таращит глаза.

– Ой, теперь я, кажется, понимаю. Вы думаете, что это чудо. Да здравствует священная чашка кофе! – Лишкова отвешивает чашке шутовской поклон.

Санти держится, чтобы не показать, что она его раскусила.

– То есть вы думаете, что я должен принять одно из ваших объяснений?

– Да, разумеется! – Глаза Лишковой расширяются.

– А если мое восприятие и память говорят, что ваши объяснения неправильные?

Его напускное спокойствие срабатывает. Он видит, как на нее накатывает досада.

– Значит, вы должны заключить, что ваше восприятие или память ошибаются. Вы знаете науку, Санти. Свидетели не могут точно описать автомобильную аварию спустя пять минут после того, как она произошла. Мы несовершенные, неуклюжие механизмы, которые появились только потому, что несколько клеток совершенно случайно начали копировать себя. Не могу понять, почему вы отвергаете мою версию и вместо этого заключаете, что большой дядя на небе так сильно вас любит, что угощает вас кофе.

Санти злобно смотрит на нее – он не может объяснить, что его злит. Доктор Лишкова злобно смотрит в ответ, словно его вера отталкивает ее точно так же, как ее цинизм отталкивает его, Санти. Он видит, как она видит его, видящего ее, словно в зеркальном коридоре, и его мутит.

Стук в дверь возвращает его в реальность.

– Можете спорить потише? Вы мешаете мне работать в соседнем кабинете, – укоряет сонная аспирантка.

– Ох, конечно. Прошу прощения, – отвечает Санти.

Аспирантка закрывает за собой дверь.

– Боже, мы превращаемся в моих родителей, – усмехается доктор Лишкова.

Нечто личное мелькнуло, как рыбий хвостик, чтобы снова исчезнуть в глубине вод. Санти представляет мрачную семилетнюю девочку, закрывающую уши. Образ настолько точный, что он вздрагивает.

– Я не делаю никаких поспешных выводов, – говорит он тише. – Мой разум открыт всему, вот и все. А вы? Отчего вы так сильно не хотите верить?

Доктор Лишкова с досадой проводит руками по тронутым сединой волосам.

– Если Бог может творить чудеса, почему он наполнил вашу чашку кофе, а не избавил человечество от всех болезней? Или не раскрыл все секреты Вселенной?

– Ну, он не хотел оставить вас без работы.

– Будьте серьезнее!

– Ладно. Может, потому, что подобное стало бы неоспоримо. Но случай с чашкой испытал только я. Только моя память может быть доказательством. Поэтому мне нужно определить – это пробел в моем восприятии или чудо. Это решение и составляет суть веры.

– Зачем вы вообще пошли в науку? – вслух размышляет доктор Лишкова.

– А вы зачем? – парирует он.

Она качает головой, отхлебывает чай, но он не сдается:

– Серьезно. Зачем вы стали астрономом? Наверное, был момент, когда вы посмотрели на звезды и ощутили что-то сродни чуду.

– Чудо – это отрицание потребности искать объяснения, – мрачнеет доктор Лишкова. Она встает, резко поворачивается к двери. – Мне нужно работать.

Санти смотрит, как она уходит, у него возникает ощущение, что она оставила его на краю пропасти. Он остается в комнате отдыха допивать кофе. Он ожидает, что вкус будет другой, но ошибается. Он не понимает, усиливает ли этот факт чудо или, наоборот, ослабляет его.

Вернувшись в лабораторию, он предчувствует сообщение об ошибке еще до того, как оно всплывает на мониторе. Он вздыхает.

– Опять провал, – грустно сообщает Санти, прежде чем доктор Лишкова успевает спросить.

– Два чуда в одну ночь было бы слишком, – отвечает она.

– Попрошу Бога в следующий раз не растрачивать его на кофе, – не может сдержать улыбку он.

– Мм… – говорит она и окунается в работу.

Санти надевает плащ и уходит из лаборатории, но она даже не смотрит на него.

Он идет пешком домой, в Бельгийский квартал, и там заваливается на кровать, окруженный рисунками звезд, которые помнит. Просыпается Санти уже после обеда. Он принимает душ, переодевается и шагает по залитым солнечным светом улицам к Ноймаркт – в «Кентавр» встречаться с друзьями. За длинным шумным столом неожиданный гость: Элоиза, девушка из кафе в кампусе, в которую Санти влюблен.

– Встретил кое-кого, кто с ней знаком, – объясняет ему Джейми на испанском, даже не стараясь понизить голос. – За тобой должок.

Летний вечер проходит за переменой бокалов, с исчезающим за горизонт солнцем. Санти вступает то в одну беседу, то в другую, переключается с английского на немецкий и обратно и говорит на испанском с Джейми, когда не хочет, чтобы остальные их понимали. Количество пивных подставок увеличивается, и Санти смелее бросает взгляды на Элоизу в зеркало за барной стойкой. Он отмечает сияние ее кожи в полумраке и как трясутся ее косички, когда она смеется. Он сидит слишком далеко от нее, поэтому не может говорить с ней напрямую – она в поле его зрения, но, как всегда, недостижима.

Девушка напротив встает, и ему открывается обзор из окна. За столиком снаружи спорят две женщины. Одна готова расплакаться, другая – напряжена, руки скрещены. Только когда она качает головой и поворачивается к окну, Санти узнает в ней доктора Лишкову.

Они встречаются взглядами. Санти замирает, уверенный, что она его заметила, но она отворачивается и тянется через стол к своей спутнице.

– На что уставился? – хлопает его по плечу Джейми.

– Мой научный руководитель, – медленно говорит Санти в ужасе.

– Ребята, – смеется Джейми, ударяя по столу, – там научница Санти.

Все как один поворачиваются к окну. Санти наклоняется, пытаясь спрятаться.

– Прекратите! Не надо на нее таращиться!

– Она моложе, чем я думал, – произносит Джейми.

– А она горяча, – восхищается парень, которого Санти даже не знает.

– Она вроде как ссорится со своей подружкой, – отмечает Элоиза.

Удивительно – сейчас она говорит с ним, с Санти.

Он прикрывает голову:

– Можете вырыть туннель, чтобы я отсюда выбрался?

На него никто не обращает внимания. За столом продолжаются животрепещущие обсуждения личной жизни доктора Лишковой. Санти грызет ногти и пьет в надежде забыться. В окно видно, как его научница бурно разрывает отношения со своей подругой. Спустя бесконечность подруга встает и уходит. Конечно, доктор Лишкова тоже уйдет. Но нет, она остается – злой дух, который требует один бокал вина за другим и вливает их в себя, словно яд, который заслужил. Как-то непристойно видеть ее такой, но Санти не может оторвать взгляда. Девушке, сидящей напротив, надоело, что он заглядывает ей через плечо, и она пересаживается.

Наконец Джейми трясет Санти:

– Эй! Мы уходим.

– Да, конечно, – растерянно смотрит на друга Санти.

– Хочешь, мы тебя спрячем, когда будем выходить? Сделаем щит из людей?

Санти размышляет над этим.

– Нет, будет слишком бросаться в глаза. Я лучше здесь подожду. Просто пошумите сильней, когда будете уходить. Она на вас отвлечется, и я выскочу.

Джейми смеется, но командует отрядом. Санти смотрит, как ребята демонстративно вываливаются на улицу, выкрикивая что-то и шатаясь на мощеной дороге. Доктор Лишкова отрывается от энного бокала вина и смотрит на них. Санти вдыхает поглубже, склоняет голову и быстро шагает вслед за друзьями.

– Санти. Сантьяго Лопес. Сантьяго Лопес Ромеро.

Она невнятно, но все же правильно произносит его имя. А учитывая, что она прикончила никак не меньше пары бутылок вина, Санти, можно сказать, впечатлен.

– Прошу тебя перестать оскорблять и мой, и свой интеллект и повернуться.

Доктор Лишкова держится за пустой бокал, как за якорную цепь. Она не плачет: ей не грустно, здесь что-то другое. Санти думал, что уже видел ее разгневанной, но этот нынешний гнев первобытный, раскаленный и весь обращен на нее саму.

– Как… как вы? – спрашивает он.

Вопрос жутко нелепый, и Санти думает, что она засмеется. Но она даже не улыбается.

– Джулс только что бросила меня, – говорит она, зажигая сигарету. – Вот так.

Санти мечтает уметь летать, телепортироваться – готов на любое чудо, которое избавит его от этого разговора.

– Я думала, что все контролирую, – продолжает доктор Лишкова. – Я думала, что могу просто сделать выбор – не отпускать ее.

Она стряхивает сигаретный пепел, Санти замечает тату на ее запястье: звезды, складывающиеся в смутно знакомый узор.

– Может, надо было поступить иначе, – продолжает она. – Может, когда я просила ее переехать со мной в Нидерланды, надо было сказать по-другому, и она согласилась бы. – Она затягивается. – Может, есть вселенная, где мне это удалось, и прямо сейчас мы вместе в нашей прекрасной квартире в Амстердаме, и я не выставляю себя последней идиоткой перед своим студентом.

Что-то всплывает в памяти Санти. Другой момент, другой спор. Локон синих волос на фоне ночного неба. Он моргает, и видение исчезает.

– Не думаю, что это так работает, – говорит он.

– Ну ты-то, конечно, знаешь, как это работает.

Она хочет отпить вина, но расстраивается, поняв, что бокал пустой. Она машет бокалом перед Санти:

– Эй! Твоя подруга за барной стойкой может налить еще?

Санти сжимает кулаки. Он отводит взгляд, смотрит на граффити на башне с часами. «И НЕБА МАЛО».

– Это я сделала, – признается доктор Лишкова.

Сначала он не понимает, о чем это она. Сделала что? Развалила свои отношения? Влила в себя столько вина, что хватило бы усыпить лошадь? Санти следит за ее взглядом на граффити.

– Надпись? – Он смотрит на нее. – Хотите сказать, что это вы написали?

Она кивает.

Невозможно, но так и есть. Доктор Лишкова, его сдержанная скептичная научница, – вот то духовное родство, которое он искал. Наконец-то Санти понимает их взаимное магнитное противостояние: одинаковые полюса отталкиваются друг от друга. Он громко смеется.

– Так это вы! – говорит он. – Вы тот второй человек, который помнит.

Ее откровенный пьяный взгляд ошеломляет.

– О чем ты?

Краем глаза он видит, как Джейми подзывает его из переулка. Но Санти не хочет уходить, не сейчас, когда он узнал про граффити.

– Звезды.

Он готовился к этому моменту всю свою жизнь. Сейчас слова вылетают слишком быстро, наталкиваясь друг на друга.

– Я… я помню созвездия, которых не существует. Целые небеса, которых никогда не было. Всякий раз, когда я смотрю наверх, я вижу там то, чего нет.

Доктор Лишкова касается пальцами запястья. Она молчит, а он говорит, заполняя пустоту:

– Я занялся астрономией, чтобы понять, что это значит. Вы занялись астрономией, чтобы доказать, что это невозможно. Но мы оба ищем ответ.

Она по-прежнему молчит. Сигарета – длинный пепельный хвост, похожий на умирающую звезду, – догорает в ее руке.

– Это правда… – Голос Санти прерывается. – Скажите, что вы помните. Не бросайте меня одного со всем этим.

Она шевелит губами. Санти преждевременно ликует.

– Вы несете чушь, – заявляет она.

Колокола собора звонят, и она, шатаясь, поднимается со стула. Винный бокал падает и катится, пока не цепляется за трещину в столе.

– Я иду домой. И вам советую. А об этом разговоре забудьте. – Она качает головой. – Боже, надеюсь, и я забуду.

Санти, растерянный, следит, как она уходит.

А потом пересекает площадь, огибая фонтан, подходит к ее граффити и смотрит наверх. На мгновение Санти видит каждую звезду, которую помнит, и может поклясться в этом. Все они накладываются друг на друга в удивительной последовательности и образуют смысл, которого он не понимает. В их серебряном свете стрелки часов все так же показывают тридцать пять минут второго.

Лучший мир

Тора стоит возле пожарного выхода на девятом этаже больницы и смотрит, как пепел от сигареты падает вниз на землю. Старый город Кёльна распростерся перед ней, являя темную массу сгорбленных зданий, разведенных по сторонам мощеными площадями. Воздух наполнен звуками карнавала: барабанный бой, смех полуденных выпивох. Группка людей в костюмах животных бежит по аллее, появляясь и исчезая, словно галлюцинация. Чтобы подавить этот шум, Тора напевает мелодию, которая звучит в ее голове с тех пор, как она проснулась.

– Так и знала, что найду тебя здесь.

К Торе подходит ее коллега Лили.

– Мм… – Тора щурит глаза, фокусируясь на заброшенной башне с часами.

– Земля вызывает Тору. – Лили машет рукой перед ее лицом.

– Прости. Да, я здесь. Я просто… Это всегда так было?

Лили сдвигается, чтобы посмотреть, на что показывает Тора.

– Ты о чем?

– Часы. Остановились на без двадцати пяти минут час.

– Да, – отвечает Лили тоном, словно это и так очевидно.

– С каких пор? – хмурится Тора.

– Последние два века.

– Понятно, – потирает уставшие глаза Тора.

– Может, записать тебя к неврологу? – Лили гладит ее по плечу.

– Восхитительно. Однажды у меня правда найдут опухоль мозга, и тогда тебе будет не до смеха.

– Наоборот, тогда тебе понадобится кто-то с чувством юмора, ты мне еще спасибо скажешь.

Тора отворачивается от ограждения.

– Зачем мы это делаем? – спрашивает она Лили.

– Ты про гериатрическую физиотерапию или про что-то более глобальное?

– Про терапию.

– В твоем случае, вероятно, дело в непроработанной травме от преждевременной смерти матери.

Лили – одна из немногих, кто хорошо знает Тору и никогда не будет шутить с ней на эту тему.

– Еще, по-моему, тебе нравится ввязываться во что-то невероятное. Что касается меня, то одному Богу известно. Иногда мне кажется, что он закинул меня сюда, чтобы тебе было с кем поболтать.

– Я не верю в Бога, – напоминает Тора.

– И отлично. Если бы ты в него верила, вы бы уже поругались. И случился бы переполох космического масштаба.

Лили пытается отвлечь ее. Но Тора хочет об этом поговорить. Она позвонила бы Джулс, но та сейчас на конференции. Может, оно и к лучшему. В последнее время они часто ссорятся. Она чувствует, как Джулс отстраняется. Торе тоскливо, она устала, словно смотрит один и тот же фильм в сотый раз и концовка ей известна.

Она зевает и проводит руками по волосам. С тех пор как умерла мать, Тора носит короткую стрижку и красит волосы в розовый, но в подсознании волосы по-прежнему длинные. Интересно, у всех бывает это ощущение – жажда прожить каждую свою жизнь, испробовать каждую версию себя?

– Всегда есть момент, – говорит Тора, смахивая окурок с пожарной лестницы и наблюдая за его полетом, – когда ты выбираешь. Этот путь или другой. А если бы я выбрала что-то другое?

– Тогда бы ты не приняла пациента, назначенного на три часа, – бросает на нее косой взгляд Лили.

– Напомни мне, кто там записан, – вздыхает Тора.

Лили просматривает список:

– Ох, тебе везет. Мистер Лопес.

У Торы замирает сердце.

– Понимаю, что ты шутишь. Но если серьезно, встреча с ним будет главным событием моего дня. Это что, так отчаянно печально?

– Я знаю, ты хочешь услышать «нет», – невозмутимо смотрит на нее Лили, – но вранье во мне не предустановлено.

Тора придерживает дверь открытой и пропускает Лили вперед.

– Ну же, Лил, ты же знаешь, какими невыносимыми бывают пациенты. Просто приятно, если иногда среди них есть кто-то, с кем находишь общий язык.

– Конечно. – Лили похлопывает ее по спине. – Не переживай, я не скажу Джулс о твоем тайном любовнике.

Тора показывает ей средний палец. В процедурном кабинете она берет карту мистера Лопеса; дверь открывается.

– Добрый день, доктор Лишкова.

– И все еще не доктор, – поправляет она, улыбаясь. – Но вы хотя бы правильно произносите мою фамилию.

– Никогда не испытывал с ней трудностей, – хмурится мистер Лопес.

– Вы удивитесь. Обычно я просто сдаюсь и представляюсь Джейн Смит.

Он хихикает, и она спрашивает его:

– Как вы себя чувствуете?

– Стало лучше, как вас увидел, – грубовато улыбается пациент.

– Ну все, хватит, чаровник. Покажите руки.

Она начинает осмотр.

– Кое-кто опять рисовал, – спокойно отмечает она.

– Рисунки помогают мне понять мир, – объясняет он.

– Этим вы только усугубляете туннельный синдром.

– Но без практики ничего не улучшить. – Пациент поднимает на нее глаза.

Тора думает: а можно ли что-то улучшить в его возрасте? Но отгоняет эту немилосердную мысль.

– Вы делаете упражнения?

– Да. Каждый день.

Она знает, что он не врет. Еще одна причина, почему он ей нравится: в отличие от многих ее пациентов, мистер Лопес не смиряется. Он и не злится, как, например, сделала бы она, окажись на его месте. Он просто делает что может, а остальному позволяет идти своим чередом. Тора восхищается таким подходом.

Он улыбается ей, когда она проверяет, нет ли у него болезненных ощущений в области лица.

– А вы-то как? Как вы себя сегодня чувствуете?

– Вы единственный пациент, кто мной интересуется, – усмехается она.

– А-а-а, понятно. Не хотите отвечать.

Она смотрит на него:

– Ну ладно. Я чувствую себя странно, если хотите знать.

– Странно? – хмурится он. – Возьмите перерыв. Мои руки подождут.

– Нет, не в физическом плане. Просто… – Она садится, смотрит ему в глаза. – У вас когда-нибудь бывает, что вы смотрите на мир и совсем не узнаете его?

– Да, – отвечает мистер Лопес. – Но мне восемьдесят. А вы еще молоды, чтобы такое говорить.

– Может, у меня душа старая.

– Ну всяко лучше, чем старое тело, – улыбается он.

– Вы со старым телом отлично справляетесь, – заверяет она. – Я выпишу вам препарат от боли, а в остальном советую меньше рисовать и продолжать выполнять упражнения. Я знаю, что они причиняют сильную боль, но амплитуда движений у вас значительно улучшилась.

Она поворачивается к компьютеру, чтобы напечатать рецепт, и видит отражение мистера Лопеса в мониторе. Он рассматривает стены – карту звездного неба за стулом; клятву Гиппократа на древнегреческом (пассивно-агрессивный метод отца Торы донести до нее, что раз уж она выбрала медицину, то следовало стать настоящим врачом, а не просто назначать старикам упражнения); фотографию, на которой они с Джулс целуются во время гей-парада. Мистер Лопес принадлежит к другому поколению, другой культуре, и Тора переживает, что он прокомментирует снимок. Но он задает совсем другой вопрос:

– Что это за песня?

Тора снова что-то напевала, сама того не осознавая.

– Просто мелодия, которая крутится в голове. Даже не представляю, откуда она. А почему вы спрашиваете? Знаете ее?

Мистер Лопес не отвечает. Когда Тора поворачивается, чтобы отдать ему рецепт, он странно на нее смотрит, словно хочет что-то сказать. Но затем возвращается к карте звездного неба – к тайне Торы, висящей у всех на виду. Тора следит за взглядом мистера Лопеса, не зная, как объяснить ему, что эта карта служит ей якорем и помогает от головокружения, когда она смотрит на ночное небо и представляет десятки его вариаций. «Вон там звезды. А тут твоя жизнь. И это был твой выбор».

– Давным-давно я мечтал полететь туда, – признается он и касается звезд, которые отсюда на расстоянии в несколько световых лет.

Тора видит боль в его глазах и приветствует ее как друга. Через несколько десятилетий ей будет столько же, сколько и ему, – она станет пожилой женщиной, которая всю свою жизнь была прикована к земле.

– Я тоже, – отвечает Тора.

Он берет у нее рецепт и говорит:

– Наверное, прозвучит эгоистично, но я рад, что вы не там. Иначе вы бы меня сейчас не лечили.

– Я не… – начинает она.

– Я знаю.

Он поднимается и морщится. Затем касается рукой затылка.

– Новые боли? – спрашивает она.

– Нет, я страдаю от боли в шее всю жизнь, – качает головой он, – и даже вам не под силу избавить меня от нее.

Она печально улыбается, когда он идет к двери. На пороге он мешкает.

– Что-то еще? – спрашивает Тора.

Мистер Лопес хмурится, как будто сомневается, но наконец произносит:

– Когда вы сказали, что не узнаёте мир, что вы имели в виду?

– Я хотела сказать…

Она медлит. Прием окончен, следующий отменен, но мистер Лопес об этом не знает. Ей стоит прекратить разговор и попрощаться с ним. Но он смотрит на нее, и Тора, не зная почему, хочет поделиться с ним.

– Я помню, что мир был лучше.

– В каком смысле лучше? – Он отпускает дверную ручку.

Тора пытается заглушить старую боль.

– Моя мама… она умерла от удара, когда мне было шестнадцать лет. И я не могу отделаться от мысли, что этого не должно было произойти. Что существует мир, где этого не было, и что в том мире происходит нечто хорошее.

«Например, я все-таки полетела к звездам». Она заставляет себя не говорить это. Она вообще не понимает, почему откровенничает с пациентом. Но ей важно, чтобы он понимал, что она хочет сказать.

– Я раньше думала, что если бы сильно постаралась, то смогла бы туда попасть. В другой мир, который лучше этого.

Мистер Лопес смотрит на нее – глаза полны слез. Тора паникует:

– Ох! Простите меня. Я что-то не то сказала?

Он касается обручального кольца на правой руке с выступающими венами:

– Моя жена. Тридцать лет назад ее убили грабители, когда она попыталась сопротивляться. Я старался остановить их, но… – Он умолкает.

Элоиза. Это имя всплывает в голове Торы. Она хмурится и пытается сконцентрироваться – пациент открыл ей личную трагедию, а она уставилась в пустоту.

– Господи Исусе… – говорит она, забывая, что мистер Лопес, вероятно, верит в Иисуса и ему не понравится такое богохульство. – Простите. У вас свои причины хотеть оказаться в другой вселенной.

Он лезет в карман куртки. Тора думает, что он достанет фотографию, и она уже знает, кто будет на ней изображен – темнокожая женщина с толстыми косичками и неуверенной улыбкой. Затаив дыхание, она ждет – сейчас Тора увидит, что ошибается. Но рука мистера Лопеса остается в кармане, вцепившись во что-то.

Он смотрит мимо нее, в окно, на город, из-за дождя превратившийся в размытую мозаику.

– Могу сказать, что я фаталист. Я не думаю, что все могло быть иначе. А если было бы место, где она жива и все еще со мной, – нет, не так; с тем, кто я и в то же время не совсем я, – то я бы счел это настоящей насмешкой над собой.

Он смахивает слезы трясущейся рукой.

Тора смотрит на него пристально, не понимая, что с ней происходит. А с ней, собственно, ничего и не происходит. Имя, образ женщины – все это случайные вспышки в ее голове. Ничего общего с мистером Лопесом и его покойной женой. «Докажи, – шепчет голос. – Это не сложно. Назови ее имя. Опиши ее и посмотри, как он отреагирует». Но беседа и так слишком далеко зашла. Ее любопытство, пусть и неистовое, не стоит того, чтобы причинять ему страдания.

– Простите, – говорит Тора. – Я не вправе… Вы мой пациент, и мне не стоит рассуждать об альтернативных вариантах вашей жизни. Не знаю, что со мной.

– Возможно, это дар, – глубоко вздыхает он. – Умение видеть вероятность лучшего мира. – Он пристально смотрит на нее. – Но я не верю, что все так работает, что туда можно легко попасть. Нет, для этого нужно потрудиться.

Тора хочет, чтобы эта мысль улеглась в ее голове. Мысль пробуждает память, словно образ, который видится ей охваченным пламенем, – Тора сидит у кровати матери после того, как с той случился удар, она непременно хочет добраться до сломанного механизма и заставить его работать снова. Это желание увело ее с пути, который она считала своим предназначением, и привело к новому. Путь, который привел ее сюда, в процедурный кабинет на девятом этаже, дождливым днем, в Кёльне, где старик смотрит на нее с бесконечным терпением, словно доктор и пациент поменялись ролями.

– Вы же заняты, доктор, – произносит мистер Лопес.

Он открывает дверь.

Тора борется с собой, чтобы не попросить его остаться. Странным образом ей становится невероятно больно оттого, что их время так ограниченно. «Не оставляйте меня одну со всем этим!» – кричит ее внутренний голос.

– Я не должна говорить подобного, но вы мой любимый пациент, – заявляет она.

– Если я умираю, прошу, скажите мне, – мрачно смотрит на нее мистер Лопес.

– Нет, вы точно проживете еще с десяток лет, – смеется она. – Пять из которых ваши руки поработают прекрасно, если вы будете делать то, что я говорю.

Она берет его за руку. Взгляд мистера Лопеса останавливается на татуировке Торы на запястье.

– До встречи! – Тора придерживает для него дверь.

Он растерянно смотрит на нее.

– До встречи, – наконец произносит мистер Лопес и осторожно закрывает дверь.

В конце дня появляется Лили:

– Бу! Ну как, ты все? Мы собираемся на Хлодвигплац – окунемся в безумие, ты с нами?

Точно, карнавал же. Неделя диких, пьяных народных гуляний с неубедительной исторической отговоркой «выпустить пар перед Великим постом». От одной мысли пойти на карнавал Тора хочет выпрыгнуть с девятого этажа. Она выключает компьютер и потирает глаза. В черном отражении монитора она выглядит потерянной. Какая-то мысль крутится в голове, Торе никак ее не поймать, как запах дыма в волосах.

– Прости, сегодня не получится.

– Что-то запланировано с Джулс?

– Нет, она уехала. Мой план – диван и ведро мороженого. – Тора смотрит на Лили. – Я знаю, что это антисоциально, но…

– Но ты лучше в пятидесятый раз пересмотришь «Контакт», чем проведешь время с нами, живыми людьми. Ну хорошо, все понятно. – Лили качает головой в притворной обиде. – Береги себя, – добавляет она и уходит.

«Разные пути, – думает Тора, когда шаги Лили стихают в коридоре. – Бесконечные пути не перестают ветвиться». Это пугает. И в то же время вселяет надежду. Может, Тора и не загнала себя в ловушку. Может, еще не слишком поздно поискать мир получше.

Она запирает процедурный кабинет, обматывает шею шарфом, который связал отец, и идет вниз по лестнице. Звонит телефон. Она вздыхает и отвечает:

– Привет, пап. Как дела?

– Замечательно.

По голосу Тора понимает, что отец выпил.

– А ты как? – продолжает он.

– Неплохо. Только закончила работу. – Автоматическая дверь открывается, и Тора выходит под накрапывающий дождь. – У меня случился странный разговор с пациентом.

– Не удивлен, – презрительно фыркает отец, – у них всех маразм, у этих твоих пациентов.

«Не больше, чем у тебя». Она слышит эхо своего язвительного ответа, словно его произносит другая Тора, но отвечает иначе:

– Слушай, я сейчас поеду домой на велосипеде, давай загляну к тебе завтра, хорошо?

Пауза.

– Да. Хорошо. До встречи.

Дождь усиливается, когда она добирается до велосипеда. Она натягивает капюшон и отъезжает, увернувшись от грузовика, из-за которого чуть было не угодила в выбоину.

– Смотри, куда едешь! – кричит Тора на немецком, английском и чешском в придачу.

Ну был бы хороший финал эпитафии. Разбилась на велосипеде.

Дождь утихает, облака рассеиваются, Тора едет через Ноймаркт, огибает Бельгийский квартал и пересекает парк, где мечеть купается в лучах вечернего солнца. Она направляется в Эренфельд, проезжает мимо турецкого кафе и окруженного сушей маяка у железной дороги. Вот и дом. Она паркует велосипед и открывает дверь в квартиру. Потирая грудь, Тора нащупывает шишку, о которой Джулс ей постоянно напоминает: «Сходи и проверься».

«Позже», – думает она и закрывает за собой дверь.

Мы здесь

Санти потерялся.

Он стоит посреди шумной торговой улицы, камень в потоке глазеющих людей. Он знает, что сделал с ним год ночевок под открытым небом: затравленный взгляд, тремор, нервное напряжение заставляют прохожих сторониться. Но еще он знает, что таращатся на него не поэтому. Быть центром мира утомительно. Иногда Санти хочет, чтобы это просто прекратилось. «Смотрите на кого-нибудь другого», – хочет сказать он, но проблема в том, что остальные люди кристально прозрачны – даже если выстроятся в ряд перед ним, прятаться за ними так же бессмысленно, как в прозрачной воде.

Санти больше не ночует под открытым небом. У него есть место в хостеле. Именно туда он и шел. Но улицы этого города возвращают к себе, путаются и сплетаются, ведут в тупики. Санти нащупывает в кармане куртки талисман – дедушкин нож. «Главное – знать, кто ты, – думает Санти. – И только тогда можно понять, куда идти».

Он выбирает улицу и движется по ней с полузакрытыми глазами. Все правильно – Санти выходит на открытое зеленое пространство парка с ощущением, что миры внезапно разрушились и возродились, неуклюже сомкнувшись. Ветер гоняет листья, кажется, сам город ускользает от Санти. Он пересекает парк, солнечный свет пробивается оттуда, где блестит мечеть, – с одной стороны его окружает зелень, с другой раскинулся постиндустриальный Эренфельд. Солнце соединяется с другим источником света – ярким небесным огнем, незримо пылающим на периферии зрения. Санти выбирает главную дорогу, ведущую в сердце района. Окруженный сушей маяк у железнодорожных путей на что-то намекает, но Санти не может ничего понять. Внезапно приходит озарение. Санти смотрит на небо, где носятся облака, как невозможно шустрые корабли, и чувствует, что внутри его и снаружи что-то нарастает.

У двери хостела он ищет свою карточку, но в кармане пусто. Санти бормочет проклятия. Он забыл, что потерял карточку этим утром во внутреннем дворе у башни с часами. В одно мгновение она выпала из кармана в траву, а в следующее испарилась. Санти маниакально перебирал травинки целый час, но ничего не нашел, карточки как не бывало. Ему представляется, что она провалилась сквозь дыру в мире, и от этой мысли у него начинает кружиться голова. Он жмет на звонок.

– Здравствуйте, – доносится из домофона женский голос.

– Здравствуйте. – Волосы у Санти на загривке встают дыбом. – Я… я потерял свою карточку.

– Хорошо. Секунду.

Раздается звонок, и дверь открывается.

Санти входит, женщина за столом поднимает на него глаза. Обесцвеченная блондинка, коротко подстриженные волосы, ярко-голубые глаза.

– Наверное, вам нужна новая карточка, – говорит она.

Санти собирается назвать ей свое имя, но она его опережает:

– Вы Сантьяго Лопес?

У него покалывает кожу.

– Откуда вы знаете?

– Ну, я… я просматривала документы.

Он бросает взгляд на стол, где лежит всего одна раскрытая папка – с информацией о нем. Вся его жизнь на нескольких страницах: основные данные, наброски всех Санти, которые могли бы существовать.

Она поспешно закрывает папку.

– Подождите секунду, – просит она и откатывается на офисном кресле к карточному принтеру.

Девушка напевает знакомую Санти мелодию. Он снова смотрит на стол. Кружка с изображением звездного неба, в ней крепкий чай. Фотография, на которой она обнимает улыбающуюся женщину.

– Вот, мистер Лопес. – Она протягивает ему новую карточку. – Я Тора, кстати, – добавляет она. – Тора Лишкова.

– Лиса. – Он закрывает глаза.

– Простите? – кашлянув, спрашивает она.

– Ваша фамилия. – Он открывает глаза и вглядывается ей в лицо. – Переводится как «лиса».

– Да, – слегка улыбается она. – Мне рассказывали, что вам нравится узнавать значения разных слов. Значит, вы говорите на чешском?

– Нет.

Она хмурится:

– Ваша фамилия означает «волк». – Растерянная, Тора моргает. – Я… даже не знаю, откуда мне это известно.

Санти чувствует, что земля уходит из-под ног.

– А что вы здесь делаете? – спрашивает он мягко.

– Я будущий соцработник, прохожу здесь стажировку. Я тут новенькая. Только заступила утром…

– Нет, я не об этом, – обрывает ее Санти на полуслове. – Что вы здесь делаете?

– Я…

Тора кажется ему знакомой; да, знакомо абсолютно все – выцветшая синева глаз, прямой взгляд. Она примерно его возраста, хотя Санти знает, что выглядит старше. На этот раз жизнь была к ней добрее.

– Ты, – говорит он с неожиданным пониманием. – Ты часть этого.

– Простите. – Теперь Тора смотрит настороженно. – Я не понимаю, о чем вы.

– Понимаешь.

Убежденность сжигает его, она – откровение и знает об этом. Он резко кладет руки на стол.

– Скажи мне! – кричит он. – Скажи мне, что со мной происходит!

– Не волнуйтесь так.

Тора нажимает на тревожную кнопку под столом. У него всего несколько секунд, чтобы достучаться до нее. Он наклоняется к ней и смотрит в глаза. К нему приходят слова, которые он, как ему кажется, произносил раньше:

– Не оставляй меня одного со всем этим.

Санти видит – что-то меняется в ее лице, прежде чем сотрудники хостела оттаскивают его.

В его комнате Санти усаживают для беседы. Говорят, что он не должен пугать персонал, иначе его сюда больше не пустят. Объясняют, что один из симптомов его заболевания – стремление во всем найти смысл. И то, что он якобы узнал Тору, – просто еще один из множества симптомов болезни.

Санти позволяет им увериться, что он все понял. После их ухода он достает нож из куртки и кладет под подушку – старая привычка, без которой ему не уснуть. Он лежит на боку на узкой кровати и смотрит на стену, ищет узоры в трещинах, пока не засыпает.

Во сне Санти бежит по больнице, бесконечные коридоры ветвятся, и каждый ведет в темноту. Обычный, даже заурядный сон до тех пор, пока он не замечает ее – розовые волосы, стоит в невероятном потоке солнечного света. Даже в грезах Санти понимает, что все не так. Женщина, которую он видел в реальности, блондинка. А во сне Тора другая – старше, мягче, сломленная печалью.

Она так же удивлена, как и он, оказавшись в его сновидении.

– Мистер Лопес, – говорит она. И неуверенно добавляет: – Санти?

Земля сотрясается, и Санти падает. Кажется, вселенная раскололась на две части. В полу образуется щель. Тора остается по другую сторону. Он пытается до нее дотянуться, почти касается ее пальцев. Но гравитация делает свое дело, и они падают в противоположные стороны, словно две планеты, притянутые силой разных солнц.

Санти открывает глаза и видит белую стену, всю в трещинах. Он вообще не понимает, где находится. В панике он прокручивает в голове калейдоскоп запомнившихся образов: солнечно-желтые занавески, открытое окно, карнизы под высоким потолком. Наконец он понимает, что находится в хостеле. Санти тянется к своему блокноту и находит набросок, нацарапанный им сразу после пробуждения. Пропасть в форме молнии, два падающих тела.

Он садится, чувствуя давнюю боль в шее – он списывает ее на год, проведенный на улицах. Санти оглядывается на ряд прикнопленных к стене изображений, соединенных красной ниткой. Полуразрушенная башня с часами в Старом городе; снимок звездного неба: совмещены кадры, снятые с временны́м промежутком, – созвездия размылись в полосы; след птицы на окне, ее призрачные перья на стекле. Все вместе они образуют карту, которая, как он надеется, однажды приведет его к пониманию.

Санти берет линованный блокнот и садится рисовать Тору – пожилую, молодую, с волосами всех цветов радуги. Линейки прорезают каждое изображение – помехи при передаче с невозможно далекого расстояния.

Он сует блокнот в куртку и выходит на улицу смотреть на восход солнца. Санти весь напрягается, проходя через холл, но за столом сидит не Тора. Он останавливается, чтобы погладить тощую черную кошку, снующую у дверей хостела. Она печально мяукает, словно пытается напомнить Санти что-то важное.

Он выпрашивает кусочек бурека[6] в турецком кафе через дорогу. Съедает половину, вторую оставляет на потом и бросает крошки диким попугаям. Птицы оживленно переговариваются на деревьях, эту воркотню он слышал прежде. Мир накладывается сам на себя, использует одни и те же детали, чтобы залатать прорехи. Интересно, он тоже состоит из разных фрагментов? А что, если где-то, в недоступном ему мире, его кожа покрыта перьями? Если бы он спрыгнул с верхушки башни с часами, достаточно ли было бы этих фрагментарных перьев, чтобы взлететь?

Санти продолжает идти к лабиринту улиц в сердце города. Чуть раньше положенного вырисовывается собор, темное видение на фоне неба. Санти все еще помнит, как пересохло в горле, когда он впервые вошел внутрь: пространство между ним и сводчатым перекрытием создало иллюзию движения, словно вся конструкция вот-вот оторвется от земли и унесет его к звездам. Он ошибочно посчитал это обещанием, а на самом деле получил предупреждение. Стоило уехать из города, когда он еще мог себе это позволить. А теперь он застрял в лабиринте и ходит кругами, пока не отыщет нить, которая выведет его наружу.

Он идет через мост Гогенцоллернов, отводя взгляд от висячих замков на перилах. Внутри «Одиссея» он машет карточкой хостела. Работник музея наконец замечает его и проводит через турникет. Поиск смысла приводит его в помещение с фальшивыми звездами. В музее тихо. Второй посетитель в этом зале стоит рядом с Санти на мостике и всматривается в бархатную темноту потолка, усыпанную произвольными огоньками. Даже не глядя на человека, он знает, что это Тора.

В этом есть послание, код, который ему необходимо расшифровать. Как обычно, он не может толком сконцентрироваться. Тора стоит рядом и не смотрит на него, она следует неписаному правилу общественных мест. Санти наслаждается своим асимметричным знанием. Поодиночке и вместе они смотрят вверх на карту космоса, который никогда не существовал. Рука Торы шевелится, словно она хочет поймать светящиеся огоньки.

– Почему ты со мной? – спрашивает она тихо.

Сердце Санти готово выпрыгнуть из груди. Потом он замечает телефон в руке Торы, слышит женский голос на том конце. Он слушает, глядя на звезды.

– В смысле, что я сделала? – говорит Тора. – Когда ты решила: вот оно, у нас получится?

До Санти доносится эхо ответа. Каким бы он ни был, Тора недовольна. Она разворачивается и шагает мимо него.

– Я уверена, что был момент, когда я что-то сделала и все стало по-другому. – Пауза. – Не по-другому. Я хочу сказать… – Тора хватается рукой за голову. – Прости. У меня вчера выдался очень странный день. Да. Дома расскажу. Хорошо. Люблю тебя.

Тора отключается. Она пытается согреть руки дыханием, затем поднимает голову к бархатному небу.

Санти не может больше сдерживаться.

– Ты тоже любишь смотреть на звезды.

Тора оборачивается. Узнает его, и в глазах появляется страх.

– Мистер Лопес. Я… я не знала, что вы здесь.

До него доходит – она подозревает, что он ее преследует. Санти хочет успокоить Тору.

– Я здесь часто бываю, – объясняет он. Хотя какое это объяснение?

– С недавних пор, – шепчет она.

Он видит, что Тора ему не верит. У него возникает чувство какого-то другого Санти: он злится, что она может быть такой язвительной. Он слышит, как его голос меняется, словно говорит незнакомец, а не он сам:

– Что ты здесь делаешь?

Ему нужно все выяснить, разделаться с вопросами, пока они не разделались с ним.

– Мне дали выходной после вчерашнего. Это место меня успокаивает, когда я чувствую…

На полуслове она как будто возвращается в реальность, точно только увидела себя. По долгу службы Тора должна аккуратно выстраивать рабочие отношения, а текущая беседа явно не такая. Любой другой на ее месте просто ушел бы. Но он уже понял, что общепринятые ожидания в ее случае не оправдываются.

– Мне не следовало так делать, – продолжает Тора. – Не стоило говорить, что значит ваша фамилия. Мне сказали, что это один из ваших триггеров – вам кажется, что люди знают о вас больше, чем им следует.

От ее слов в нем просыпается еще один призрак. Насмешливый, уверенный, ровня Торе.

– Но ты все же сказала, да?

– Не хочу вас обманывать, – вздыхает она. – Вы правда кажетесь мне… знакомым. – Тора смотрит на него с неприкрытым раздражением. – Но это не означает, что вы правы. Просто-напросто каждый может заблуждаться.

Это так неожиданно, так отклоняется от сценария, что Санти начинает хохотать:

– Зачем ты так сказала? Ты должна настаивать, что все это в моей голове.

– Я хочу, чтобы вы мне доверяли. – Тора серьезно смотрит на него.

Санти не знает, что ответить. Но в итоге, к обоюдному удивлению, он говорит правду. Во всех версиях его, которые Тора вызывает к жизни, есть одна константа.

– Я доверяю тебе.

Тора кивает и смотрит в сторону. Она одними губами произносит:

– К черту! – И громко обращается к Санти: – Можно я угощу вас кофе?

Не спросив Санти, она покупает ему без молока. Они идут через черный ход мимо закрытого помещения с табличкой «На реконструкции» к игровой площадке, где установлены макеты планет из стекловолокна. С реки дует холодный бриз. Тора достает из сумки горчично-желтый шарф и наматывает на шею, потом забирается с ногами на кольца Сатурна. Протягивает руку Санти. Он залезает и садится рядом – наконец на одной планете с другим человеком. В двух метрах по земным меркам и шестистах пятидесяти миллионах километров по меркам Вселенной двое малышей пытаются сбросить друг друга с Юпитера. Санти ощущает странное чувство потери. За ними распахивается набережная и перекинутый через реку мост Гогенцоллернов, который соединяет их с городом.

– Ты когда-нибудь смотрела на замки́? – спрашивает он.

– Прости? – поднимает бровь Тора.

Санти показывает ей, куда смотреть:

– Видишь, вон там, на мосту. Все это висячие замки. Их там на две тонны.

Тора достает пачку сигарет, предлагает Санти. Он берет одну, чтобы выкурить позже. Тора закуривает и старается не дымить в сторону Санти.

– Да, видела. «Джоуи плюс Бобби навеки» и прочее.

– А ты рассматривала их? – Он выпрямляется. – Я имею в виду, когда шла по мосту вдоль перил, обращала ли действительно на них внимание?

– Нет.

Снова эта улыбка, от которой в нем закручиваются самые различные эмоции: нежность, гордость, обида.

– Если честно, – продолжает Тора, – мне всегда эта затея казалась немного глупой.

– Они повторяются. – Санти не успевает напомнить себе, что торопиться не стоит. – Если… если идти по мосту и смотреть на замки́, то через какое-то время они начинают повторяться. Форма и цвета. И даже имена на них.

Тора отвечает не сразу.

– Производителей замков не так уж много. К тому же люди приезжают сюда со всех уголков и делают одно и то же, так что неудивительно, что некоторые имена повторяются. Это просто статистика.

– Нет, не совсем так, – энергично качает головой Санти. – Их расположение не случайно. Я видел одни и те же имена снова и снова в том же порядке. – Санти катает сигарету в пальцах. – В этом есть какая-то структура, послание для меня. Мне просто нужно понять, как его расшифровать.

Тора откидывает голову назад и смеется. Жест настолько знакомый, что это поражает его. Кто она? Почему он чувствует себя лишенным чего-то, уязвимым, почему, кажется, вот-вот заплачет?

– Ты серьезно считаешь, что это послание для тебя? – спрашивает она.

– Да.

Тора смотрит на Санти:

– Сколько людей живет в Кёльне?

Их роли снова меняются: она теперь снисходительный профессор, он обидчивый студент.

– Не знаю. Миллион?

– Миллион человек. И сколько из них проходит по этому мосту каждый день?

Другие реакции, другие личности. Брат – сестре, устало и свысока:

– Тысяча. Пятьдесят тысяч. Но какое это имеет значение?

– Почему ты думаешь, что это послание для тебя, а не для кого-нибудь другого из этой тысячи или пятидесяти тысяч человек, которые проходят по мосту?

Санти сует руки под себя. Ему жутко не нравится чувствовать себя марионеткой, ведь воспоминания, что управляют его жестами, вероятно, не принадлежат всецело ему одному. Он фокусируется на том, что делает его реальным.

– Потому что только я вижу, что не так с этим миром.

– А что с ним не так, мистер Лопес? – хмурится она.

«То, что звезды постоянно меняются. То, что город все время повторяет себя. То, что я единственный, кто здесь реален». Санти не может ответить, потому что стоит ей заговорить, как его представление о целостном себе тут же рушится. Может, и он был всегда таким же нереальным, как и этот мир? А может, это всего лишь очередной сон, который видит одна из сотен разных Тор?

Она спрашивает тихо, словно боясь, что кто-то их подслушает:

– Зачем ты ходишь смотреть на звезды?

Санти поворачивается к стеклянной стене «Одиссея», видит их отражения.

– Потому что здесь звезды не меняются.

Тора смотрит на него с растущим беспокойством:

– Ты помнишь другие звезды?

– Да. – Горло перехватывает. – Иногда, когда я смотрю вверх, они как будто накладываются друг на друга. И их общее сияние может меня ослепить.

– А потом ты моргаешь и смотришь на них снова, – говорит она мягко. – И они вновь становятся обычными звездами. И все, что ты знаешь, – раньше такого не было.

Санти пристально смотрит на Тору. Он не понимает, рассказывает ли она о том, что чувствует сама, или просто сопереживает, ставя себя на его место. Но сейчас это не так уж и важно. Никто никогда не обсуждал с ним эту тему так – будто действительно понимая, о чем речь.

– Вот почему я пошла в социальную службу, – говорит Тора.

Санти пристально смотрит на нее. Тора кажется задумчивой и смущенной. Санти вдруг вспоминает, как произносится еще одна буква алфавита.

– Я чувствовала себя не на своем месте, такой потерянной. И я подумала, что если не могу помочь себе, то, вероятно, смогу помочь другим людям, которые ощущают себя на обочине жизни. Сделаю мир лучше для них. – Тора встречается с ним взглядом. – Но я никогда не сталкивалась с человеком, который чувствует ровно то же самое, что и я.

– Пока ты не встретила меня.

– Пока я не встретила тебя.

Он смотрит на Тору, словно обнаружил сокровище, казалось утраченное в пожаре. Он знает эту женщину лучше, чем знает состоящего из фрагментов себя. Это знание кого-то другого, не его, но на мгновение Санти позволяет себе раствориться в нем, в уверенности, которую он так редко чувствует в жизни. Он хочет притянуть Тору к себе – девушку, чьи ноги касаются колец Сатурна, девушку, обхватившую голову руками. Без слов он достает блокнот из куртки и дает ей.

Она нерешительно листает.

– Лучше не показывать его в хостеле, – сухо замечает Тора. – Они выкинут тебя оттуда быстрее, чем ты произнесешь слово «сталкер».

– Я не…

– Я знаю, – прерывает она его. – Но они не поверят. – Она продолжает листать блокнот. – Откуда все это?

Санти смотрит на нее:

– Я видел тебя во сне, но не эту тебя.

– Просто невероятно, что я могу быть всеми этими людьми, – шепчет она, ухмыляясь.

Тора переворачивает страницу. На этом рисунке она моложе, окружена сиянием звезд, ее синие волосы взметаются дуновением ночного ветра.

– Что я здесь делаю? – Она перелистывает блокнот, вглядывается в рисунок. – Это башня с часами в Старом городе?

Санти кивает, он теребит пальцами поверхность планеты, на которой они сидят.

– Ты была наверху и смотрела, как я падаю, – говорит он.

– А ты тоже был разный в своих снах? – поднимает глаза она.

– Не помню.

«Не хочу вспоминать». Санти осеняет: каждый призрак Торы тащит за собой его собственных призраков и оттого он тонет в отражениях, ни одно из которых не верно до конца. Он так старался удержать себя в целости, победить катастрофический самораспад, который вынудил его бросить Элоизу и выгнал на улицы. Сейчас он опять чувствует, что теряет себя: сердцевина распадается, а края кровоточат и испаряются.

Санти слезает с Сатурна. Ему нужно упереться ногами в землю.

– Я… мне надо идти.

Тора смотрит на него в недоумении:

– Хорошо. Можно пройтись с тобой?

Санти вспоминает другую константу – Тора никогда по-настоящему не понимала его. Он кивает и протягивает ей руку, чтобы помочь спуститься. Вероятно, в этом кроется подсказка, какое-то направление для его карты смыслов, и если Санти сумеет сохранить целостность, он сможет это выяснить.

Они переходят мост, ведущий в город, который, как кажется Санти, все время себя повторяет – углы стен одинаковые, тот же рисунок мощеной дороги, – в город, который преследует сам себя. Именно это Санти и чувствует, шагая рядом с Торой. Он будто становится то одной своей версией, то другой: то он сердитый молодой человек, спорящий с женщиной постарше, то отец, который пытается найти подход к своей угрюмой дочери.

– Как хорошо, что я работаю в хостеле, – говорит Тора бодро, когда они сворачивают к Старому городу. – Так нам будет проще продолжать разговаривать.

Санти вспоминает о хостеле, тяжко добытом убежище, которое теперь превратилось в лабораторию, где его будут препарировать день за днем. Сотрудники хостела не понимают Санти. В другом мире Тора могла оказаться такой же. Но в этой вселенной она слишком хорошо знает Санти. «Никто не может быть всем для кого-то», – думает он и удивляется, что от этой мысли вибрирует, как тело колокола.

В Старом городе они видят башню с часами. Санти уверен, что они не должны ее видеть с этого места – как будто бы, когда они вместе, их гравитация искажает мир. Тора выбирает улочку, ведущую на площадь, Санти идет следом. Они стоят бок о бок у основания башни. Стрелки замерли на пяти минутах после полуночи. Санти все еще уверен, что слышит тиканье часов.

– Мне кажется, конец света уже наступил, – говорит Тора.

Санти не может избавиться от ощущения, что конец света только грядет.

– Может, мы в преддверии следующего?

– Но часы остановились, – хмурится Тора.

– Не думаю, – качает головой Санти.

Тора смотрит на него озадаченно. Он не успевает объяснить, как кто-то хватает их за плечи и разворачивает.

– Простите.

Мужчина с длинными волосами в синем плаще смотрит на них радостно и растерянно.

– Я… я должен вам сказать… – Он осекается, но начинает снова: – Вы здесь. Здесь.

Тора смотрит на Санти. Он читает в ее взгляде вопрос: «Ты знаешь этого человека?» – и неуверенно качает головой.

– Простите, мы не… – хмурится Тора. – Что вы сказали?

Мужчина смотрит на Санти.

– Вы здесь. Здесь. – Он страдальчески морщит лицо. – Я должен сказать вам… вам…

Тора пытается заглянуть ему в глаза:

– Послушайте. Вы голодны? Вам есть где переночевать?

Мужчина в отчаянии смотрит на Санти, словно не понимает Тору.

– Вы здесь, – повторяет он безнадежно. – Здесь.

– Простите, – качает головой Санти, не зная, за что извиняется.

Мужчина заламывает руки и отворачивается, кружит по площади.

Тора смотрит на него, кусает ногти.

– Я потом позвоню в хостел. Попрошу их сообщить мне, если он объявится.

Санти следит за рассеянным движением незнакомца, синий плащ развевается на ветру. В мире слишком много смыслов, больше, чем он способен удержать.

– В любом случае он прав, – заявляет Тора.

Санти озадаченно смотрит на нее.

– Мы здесь, – говорит она. – Мы оба. Что бы это ни значило. – Она касается стены башни, исписанной посланиями сотен голосов. – Мне кажется, именно это пытались сказать все эти люди.

Она достает маркер из кармана куртки. «МЫ ЗДЕСЬ», – пишет Тора на свободном месте.

Санти понимает и не понимает – смысл ускользает от него, как унесенные ветром листья. Он решает, что ненавидит слова. Как жаль, что вместо слов здесь не нарисованы изображения. Муралы, раскинутые по стенам всего города, порталы в другие миры.

Санти мельком видит что-то на запястье Торы. Он хочет рассмотреть, но Тора, снова насторожившись, делает шаг назад. Санти поднимает ладони. Он молча закатывает рукав и показывает рисунок звезд на собственной коже.

Тора тихо, недоверчиво охает. Хватает его за руку и трет тату, словно надеясь, что оно сойдет.

– Что это? – спрашивает Санти.

– Созвездие, которого больше нет, – говорит она.

Он смотрит на узор из звезд: первое, что Санти нарисовал в своем блокноте, прибыв в город. Он показался таким важным, что Санти направился прямиком в Бельгийский квартал, чтобы запечатлеть его на коже. Но узор даже не принадлежит ему: он принадлежит Торе, обескураживающему торнадо ее жизней.

Санти делает шаг назад. Он хотел добраться до сути, все понять, но если цена понимания – его собственный распад, то он, наверное, не выживет.

– В чем дело? – спрашивает Тора.

Санти смеется. Он указывает на ее слова, написанные на стене башни.

– Мы здесь, – повторяет он. – Но кто «мы»? И где «здесь»?

Тора нерешительно подходит к нему.

– Можем это выяснить, – говорит она, – вместе.

Санти мотает головой и продолжает отступать. Он возвращается к мысли, которая вывела его из лабиринта; мысли, которая была такой же осязаемой, как и нож деда под рукой.

– Мы не можем знать, где мы, если не знаем, кто мы. И я не знаю, кто я есть, когда каждое мгновение с тобой разрывает меня на сотни кусков.

Он уходит.

– Санти! – зовет Тора.

Имя срывается с ее губ так же нежно, как в том сне, – будто кошка бережно опускает котенка, которого несла в зубах.

– Я никогда не просил меня так называть, – говорит он, не оглядываясь.

Санти слышит ее шаги.

– У меня твой блокнот!

– Оставь себе! – кричит он через плечо. – Мне он больше не нужен.

Санти ускоряется и пробегает мимо фонтана, где вода пузырится над монетами, яркими, как созвездия. На миг он видит каждую каплю застывшей в воздухе.

Он не вернется в хостел. На улицах он еще может остаться собой, даже если все остальное вокруг растворится. Он бежит и чувствует, как башня с часами невозможно наклоняется в его сторону. Впервые за все время он не слышит тиканья часов.

До следующего раза

– Лопес!

Напарница смотрит на него, отрывая взгляд от мостовой, едва освещенной этим туманным вечером.

– Да. Прости. Мне показалось, я увидел… – Он умолкает.

Тора скрещивает руки.

– Если в конце предложения не будет слова «подозреваемый», то не продолжай.

– Ладно, – мрачно ухмыляется Лопес. – Буду молчать.

Конечно, теперь она отчаянно хочет, чтобы он сказал. Как обычно, Лопес загнал ее в тупик ее же словами.

– Расскажешь, когда поймаем вооруженного ножом маньяка, разгуливающего на свободе. – Она качает головой. – Не верю, что мы, в сущности, одного возраста. Клянусь, мне порой кажется, что мой напарник – дитя. Ты можешь хотя бы на пять минут сосредоточиться?

Лопес идет за ней на площадь Хоймаркт, мимо временного катка, который обустроили под статуей Фридриха Вильгельма III.

– Я сосредоточен на картине в целом, – заявляет он, когда они проходят сквозь толпу, расступившуюся при виде полицейских.

– И картина на данный момент такова, что невинные люди умрут, если мы не будем внимательны.

– Не слишком драматично? – приподнимает бровь Лопес.

– Интересно, у кого я этому научилась, – смеется Тора и передразнивает его: – Я сосредоточена на картине в целом. На самых темных тайнах бытия. А твое убогое мышление просто не в силах что-то постичь.

– Просто не верю, что ты тратишь время на глупые насмешки, – печально качает головой Лопес. – Лишкова, невинные люди умрут, если мы не будем внимательны.

Все это происходит в канун Нового года, до полуночи двадцать минут. Час назад какой-то пьяный мужчина зарезал двух людей в пивной и сбежал. Тора с Лопесом – часть команды, которая ищет преступника. Официальная зона поиска – площадь Хоймаркт и территория к северу, но стоит проверить и живой лабиринт бесконечных дорожек, возникающих и исчезающих между прилавками рождественского базара: гуляющие расступаются перед полицейскими и сходятся позади них. Тора оглядывает площадь, пытаясь найти человека, подходящего под описание убийцы. Ей все время кажется, что он уже у нее в руках, но всякий раз, оборачиваясь, она видит не то лицо, словно черты преступника бесконечно копировали и накладывали на каждого прохожего. Она любит эту часть работы: радость поиска, обещание поимки и скрытую опасность, от которой чувствует себя живой. Лопес идет рядом, лезет в карман – Тора сразу понимает, к чему этот нервный порыв.

– Хочешь драку на ножах? – говорит она.

– Не стоит недооценивать оружие просто потому, что ты им не владеешь, – качает головой он.

Лопес достает нож, не раскрывая, направляет на нее рукоять.

– Вот так можно уложить человека за считаные минуты, если все делать правильно. Под левую руку, прямо в сердце.

Он демонстрирует это на Торе.

Тора отталкивает его руку.

– Может, тебе напомнить, что мы не должны убивать преступников?

– Ты же знаешь, что я никогда им не воспользуюсь, – улыбается Лопес. – Он символический.

– Все у тебя символическое, – ворчит Тора.

Путь им преграждает очередь за глинтвейном. Напарники протискиваются сквозь подвыпившую, оживленную толпу. Торе приходится крикнуть: «Полиция!», тогда гуляки рассеиваются, а смешки переходят в пьяные выкрики. Тора морщится:

– Почему этот парень выбрал именно канун Нового года?

– А что? Ты думала заняться чем-то поинтереснее? – спрашивает Лопес.

– Вовсе нет. Безопасность города превыше всего. – Тора смотрит на него искоса. – И даже если бы собралась праздновать, нашла бы компанию получше.

Она не беспокоится, что его это заденет. Ей не нужно выбирать выражения с Лопесом, она говорит с ним как сама с собой.

Верный себе, он улыбается:

– Ты не думаешь, что мы могли бы стать друзьями, если бы не работали вместе?

– Ты хочешь сказать, если бы я не была твоим боссом? – Она замечает его насмешливый взгляд. – А что? Считаешь, могли бы?

Он уклоняется от ответа.

– Вообще, любитель размышлять о параллельных вселенных у нас ты. Я вполне довольствуюсь этой.

Не размышляя о других. Фрагменты других жизней, других «я» настолько яркие, что порой целиком поглощают настоящую жизнь Торы.

– Ты не считаешь, что может существовать вселенная лучше этой?

Лопес почесывает щетину.

– А как насчет такой, где мы находим нашего парня, прежде чем он навредит кому-нибудь еще?

– Согласна.

Они идут дальше по площади, Тора впереди.

– Какие у тебя были планы на Новый год? – Она продолжает изучать толпу, фокусируясь больше на своей задаче, чем на словах. – Думаю, если бы не дежурство, ты придумал бы что-то чрезвычайно романтичное для Элоизы.

– Мы расстались.

Тора удивленно оглядывается.

– Как жаль! Она такая милая. Разумеется, слишком милая для тебя. – Тора старается спровоцировать его, но он не реагирует. – Серьезно, что у вас произошло?

Лопес влезает на лавку для лучшего обзора.

– Я просто слишком хорошо ее знал.

– И что это значит?

– Я хочу сказать, что это было нечестно, – отвечает он нерешительно, будто слова ему тяжело даются. – Я всегда был на шаг впереди ее.

Тора следует за Лопесом, окунаясь в теплые волны от жаровни с каштанами.

– Если честно, то это звучит идеально. Ты мог влюбить Элоизу в себя, предвосхищая все ее желания.

Лопес оглядывается на Тору:

– А это не влияет на ее свободу воли?

Тора улавливает эхо иронии в сторону ее любимой темы женской независимости. Типичный Лопес: использует ее же доводы против нее.

– Совершенно нет, если ей нравится.

– С удовольствием послушал бы, как ты объясняешь это Элоизе, – смеется Лопес.

– Так что случилось? – спрашивает Тора. – Ты принес ей чашку чая ни с того ни с сего и она вышла из себя?

– Нет, я попытался объяснить ей, что чувствую, и… – Он пожимает плечами. – Она ответила, что не знает, что сказать. И сразу после этого ушла.

Тора останавливается, следя за человеком в толпе, но, когда тот оборачивается, она понимает, что это не их подозреваемый. Незнакомец очень молодой, улыбчивый. Она снова смотрит на Лопеса. Ее так и тянет подразнить его, но она решает побыть искренней, пусть и ненадолго.

– Жаль, что так получилось.

– Да ничего, – устало улыбается он, – все равно отношения продлились дольше, чем я ожидал. Меня вообще удивляет, что кто-то может долго нас выдерживать.

– Говори за себя, – фыркает Тора. – Я чертовски выгодная добыча, и однажды кому-то невероятно повезет.

– Я не об этом.

Напарники подходят к концу площади, людей здесь меньше, идти свободнее.

– Мы оба знаем, что мы необычные люди.

– В каком смысле? – усмехается Тора.

– Знаем то, чего не должны. – Лопес старается не отставать от начальницы. – О других людях, друг о друге.

– Не думаю, что мы что-то знаем, – кривится Тора. – Я считаю, что мы просто видим вероятности. Другие пути, как все могло бы выглядеть, если бы мир был иным. Если бы мы сделали иной выбор.

– Я не думаю, что это намеки на то, как все могло бы быть, – качает головой Лопес. – Мне кажется, это ключи, которые указывают нам на более грандиозную правду.

– А, конечно, – соглашается Тора иронично. – Как я могла забыть о картине в целом?

Лопес останавливается как вкопанный, лицо серьезное.

– Я убежден, что нам было суждено работать вместе, – заявляет он. – Оказаться здесь, в этом месте и в это время. Вещи, которые, как нам кажется, мы помним, по-моему, совсем не воспоминания. Я думаю, это часть послания. И нас подталкивали друг к другу еще до того, как мы встретились.

– Чье послание? Бога? – Тора мотает головой. – Прости, я в него не верю.

– Но тебе же наверняка нужны объяснения, – хмурится Лопес.

Так и есть. Но Тора не хочет втягиваться в теологические споры с напарником в разгар работы.

– Как говорит мой отец-философ, мир – чертовски странное место, – произносит Тора. – И мы с тобой еще не самые странные его явления.

Она внимательно осматривается. Перед ними две улочки, обе ведут на другую площадь.

– Куда пойдем? – спрашивает Лопес.

Тора смотрит на одну, на другую, пытаясь избавиться от непривычного беспокойства. Жаль, она не может расщепиться на две части и отправить по Торе на каждую улицу.

– Выбирай.

– Ты же помнишь, что ты главная? – хитро улыбается Лопес. – Я, конечно, не давлю, но на кону жизни невинных людей.

– Не слишком драматично?

Лопес смеется.

– Идем налево, – решает Тора и нутром чувствует, что сделала неправильный выбор.

– Налево так налево, – разочарованно вздыхает Лопес.

Тора не отвечает и идет по улочке с оружием в руке. А потом видит. Она резко замирает, вжимаясь спиной в стену.

– Волчонок, – произносит она мягко.

Лопес подходит сзади:

– Что?

Она указывает вперед. Лопес напрягается. Они видят силуэт мужчины, обхватившего голову руками. Лица не разглядеть, но он подходит под описание: такой же рост, бритая голова и майка футбольного клуба «Кёльн».

– Верно выбрала, – шепчет ей на ухо Лопес.

От запаха дыма в его волосах ей хочется курить. Она беззвучно смеется.

– Шансы были пятьдесят на пятьдесят.

– Похоже, нам повезло и мы в той вселенной, где ты сделала правильный выбор, – дразнит ее Лопес.

Он выдвигается, но медлит и касается рации:

– Может, стоит вызвать подкрепление?

– Это просто пьяный парень с ножом, – мотает головой Тора. – Подкрепление ни к чему.

Лопес улыбается, его зубы блестят в полумраке:

– Почему ты ведешь себя как будто бессмертная?

Он многое говорит как бы в шутку, но всегда подбирается к истине. Так и сейчас. Тора не хочет признавать, что это как-то связано с ним, с его присутствием. Когда он рядом, в глубине души она верит, что с ней ничего плохого не случится.

– Это же ты веришь, что все идет по плану? – парирует она. – Разве Бог позволит какому-то случайному маньяку зарезать нас?

Лопес кажется взволнованным. Тора случайно ввергла его в медитативную спираль.

– Эй, у нас нет на это времени, – вздыхает она. – Если он уйдет, потеряем его в толпе. Возвращайся и двигайся по параллельной улице…

Лопес прерывает Тору и заканчивает ее мысль:

– Перехватить его впереди.

Санти уходит.

Тора странно волнуется, глядя на спину Лопеса, на то, как его тень расплывается в темном переулке. Черт. Она сильно давит на виски. Вот совсем не время для «космической мигрени», как называет ее Лили. Боль наступает на Тору, выдавливает ее сквозь стену в темноту, наполненную шумом. Мир такой неустойчивый – всякий раз, когда она моргает, он то появляется, то исчезает; и всякий раз все ее версии вспоминают его не таким, какой он есть. Тора задерживает дыхание, чтобы мир остановился, но все становится только хуже: башни рассыпаются, а потом будто связываются обратно неумелым вязальщиком, прожженная дыра в центре напоминает геенну огненную. «Это не по-настоящему, – повторяет она себе, закрыв глаза. – Все это происходит в твоей голове. Иди вперед. Открой глаза».

Она делает шаг вперед и открывает глаза. Тора опять в темноте города, за спиной твердая стена.

Тем временем ее цель начинает движение. Преступник стоит в начале улочки, оглядывает площадь. Ему удастся уйти раньше, чем Лопес его перехватит.

– Нет, нет, нет, – тихо говорит Тора.

Словно услышав ее, мужчина бросается на площадь и прокладывает себе путь сквозь толпу.

Тора ругается. Она бежит по улице за подозреваемым.

– Лишкова! – кричит Лопес.

Он где-то справа от нее, она замечает его краем глаза во вспышке невыносимо яркого света. Тора не хочет терять время на поиски Лопеса – она бежит к полуразрушенной башне с часами, ныряет, лавирует и пробивает себе путь, и тут ей приходит откровение. Причинно-следственные связи в этом городе – нисходящая кривая; башня там, где вероятности сводятся к нулю. Тора смотрит вверх на часы – уже полночь, ей кажется, что часы спешат. На этой площади Новый год будет наступать бесконечно. Мужчина, которого она преследует, вырывается из толпы и бежит к бреши в стене башни. Он оглядывается, прежде чем скользнуть внутрь.

Тора, тяжело дыша, останавливается у основания башни. Лопес уже рядом с ней, он тоже задыхается.

– Куда он побежал?

Тора указывает на неровное отверстие в кладке.

Лопес молчит. Тора привыкла, что ее напарник время от времени исчезает, даже если и находится рядом с ней, – как будто общается с миром на более глубоком уровне, собирая пазл из фрагментов брусчатки и неба. Но сейчас все иначе. Его лицо дезориентирует ее – другой момент, другой Лопес, двойственность, которую она не может объяснить.

– Эй, – говорит она, касаясь его руки. – Ты в порядке?

Он подпрыгивает:

– Да. Он… он…

Тора подползает к входу в башню, заглядывает внутрь. Она поднимается на ноги и идет обратно к Лопесу.

– Он взобрался по лестнице примерно на двадцать метров. Я видела его, он стоит, прижавшись к стене.

Лопес смотрит на башню, потирая затылок. Тора сообщает их местоположение по рации, напарник движется к башне, сначала медленно, потом решительнее.

Тора убавляет звук рации.

– Что ты делаешь?

Голос Лопеса звучит как сквозь сон:

– Полезу за ним.

Тора пристально смотрит на него, перед ней возникает четкая картинка: ловкий бесстрашный Лопес лезет наверх, ему даже в голову не приходит, что он может упасть. Тору охватывает гнев, яростное, собственническое стремление помешать ему.

– Нет!

Кажется, он ее не слышит. Тора становится между ним и зияющим провалом:

– Эй! Я старший офицер, помнишь?

«Помнишь». Ее голос эхом отдается от брусчатки, и возвращается к ней другим, изменившимся.

– Ты туда не полезешь.

Внимание Лопеса возвращается к ней.

– Почему?

Тора шевелит губами, но причина никак не хочет облечься в слова – выходит какой-то нечленораздельный крик.

– Я… я не позволю тебе сорваться и умереть!

«Снова». Она еле сдерживается, чтобы не сказать это вслух. В голове стучит – еще один приступ мигрени, образы увлекают ее за собой. Желтый шарф на гвозде, ночной ветер. Пожилой мужчина улыбается, в последний раз выходя из процедурного кабинета. Больничная койка, Санти весь в трубках и проводах – она постепенно теряет его, а их дочь вынуждена наблюдать за этим, она еще слишком маленькая; почему рак не мог подождать, пока Эстела вырастет и сможет понять…

Лопес шагает к ней и спрашивает отчаянно, требовательно:

– Скажи мне почему!

У Торы пересохло во рту. Она не может этого сказать. Нет, может: перед ней ведь Лопес. Она может сказать что угодно.

– Потому что ты здесь умер.

– Я знаю. – Он улыбается будто бы даже с облегчением.

Лопес оглядывается и смотрит на башню. От резкого света на площади его лицо становится оранжево-черным.

– Я помню, как падал. Я помню, что не поверил, не понял, как вселенная позволила моей руке соскользнуть. – Санти смотрит на нее. – Мне кажется, у меня оказалось много времени это обдумать. И к тому моменту, как я упал на землю, я понял. Все случившееся правильно. Я должен был умереть в том месте и в то время, и я ничего не смог бы и не должен был с этим сделать…

– Виновата была я, – перебивает его Тора. – Не Бог. Не вселенная. А я, и на сей раз я не допущу этого.

Лопес смеется.

– Тора, – произносит он мягко, словно она ребенок, который все еще не понимает.

Впервые в жизни, в этой конкретной жизни, он обращается к ней по имени. Тора смотрит ему в глаза. Она больше не видит в нем напарника, с которым так легко сошлась. Лили еще шутила, что, наверное, они с Лопесом были знакомы в прошлой жизни. Тора видит в нем своего учителя, студента, брата, мужа, отца – целый водоворот реальностей, они завихряются и обрушиваются на нее.

– Санти? – говорит она, когда вселенная взрывается.

Гулкий раскатистый взрыв. Затем другой. Тора смотрит вверх. На небе полно звезд, они взрываются и падают, сгорают, оставляя за собой облака дыма. Это новогодние фейерверки, взлетающие над рекой. Между взрывами соборные колокола отбивают прерванную полночь.

У них всего две секунды, чтобы взглянуть друг на друга. Две секунды, чтобы поделиться откровением, которое выворачивает их наизнанку: кульминация, праздничные огни, экстаз воспоминаний. Затем все случается одновременно. Тора видит, как мужчина появляется в проеме башни. Санти замечает ее взгляд и оборачивается. Тора не успевает и пошевелиться, как незнакомец проводит ножом по горлу Санти.

Тора бросается на убийцу, даже не достав оружия… Это безумие, но она не боится. Она Тора Лишкова, она бессмертная, и она не позволит Богу, судьбе или вселенной отнять у нее Санти, не в этот раз.

Она изо всех сил ударяет мужчину. Преступник спотыкается, но удерживается на ногах и поворачивается, чтобы накинуться на нее. Тора в исступлении, поэтому не понимает, то ли убийца промахивается, то ли задевает ее ножом. Она хватает преступника за запястье и выкручивает его, пока нож не выпадает из руки мужчины. Тора бьет его коленом в живот и укладывает на землю. Убийца удивленно пыхтит, когда она уверенно надевает на него наручники.

Тут появляется подкрепление – кто-то поднимает преступника на ноги и уводит его. Тора победила в этой схватке, но она потеряна, опустошена. Она замечает Санти – он стоит на коленях, сжимая пальцами окровавленное горло.

– Нет! – кричит Тора и падает рядом с ним, безуспешно пытаясь найти артерию. – Лопес! Санти! Волчонок, держись.

Где-то вдали воют сирены. Тора словно наблюдает со стороны – крошечная фигура из далекой вселенной.

– Нет, нет, нет, чтоб тебя, нет! – Она держит его крепко и отчаянно. – Не оставляй меня одну со всем этим.

Санти смотрит ей в глаза.

– Помни, – говорит он и умирает у нее на руках.

Обернись

Санти просыпается в неподвижном поезде.

Он наклоняется вперед, морщится от боли в шее. Где он? Выглядывает в окно, видит высокие арки перрона. Это главный вокзал Кёльна – его пункт назначения.

Санти трет глаза, пока не вспыхивают искры. Разве он не отсюда начал свой путь? Странное ощущение, словно он сел на поезд, который проехал в обратном направлении сквозь время и оказался в исходной точке.

Проводник входит в вагон и объявляет:

– Bitte aussteigen! Der Zug endet hier![7]

Значит, все заканчивается здесь. Санти поднимается как во сне. Спотыкаясь, выходит с платформы в суетливую толпу. Санти хотел взять такси до отеля, принять душ и отдохнуть, чтобы приступить к работе, ради которой он и переехал. Но он медлит, вглядывается в лица. В этом городе у него ни единой знакомой души. Почему кажется, что кто-то должен встретить его здесь?

Он идет на соборную площадь, в другую сторону от стоянки такси. День выдался мягкий, начинает накрапывать дождь. Санти не знает, почему ему кажется, что воздух должен быть холодным, а земля – скользкой. Запах сырой мостовой вместе с пикантным запахом сосисок в соусе карри преследует его до соборных ступеней. Санти стоит под моросящим дождем и чувствует, как город проносится сквозь него потоком смыслов, который он уловит, только если отдастся ему.

– Я слушаю, – выдыхает он.

Ему очень хотелось попасть в этот собор. Сейчас готические стены кажутся прозрачными, в них не осталось никаких тайн. Он продолжает блуждать по Старому городу. Санти напевает мелодию, которая звучит в его голове с тех пор, как он проснулся. Дождь перестал. Сквозь облака сочатся бледные лучи солнца, напоминая пальцы, которые указывают на все сразу. Санти блуждает по площадям и улочкам Старого города, как слепой в лабиринте. Здания с тонкими, как бумага, фасадами скрывают что-то более величественное. Он останавливается у полуразрушенной башни, смотрит наверх и видит, что стрелки часов все еще показывают полночь. Все еще. Ему непонятно, откуда он это знает и почему это кажется неправильным, равно как и текущее время года. А еще то, что он здесь один, хотя кто-то должен быть рядом. Потом Санти видит жирную надпись: «ОБЕРНИСЬ».

Санти оборачивается. На другом конце площади, под вывеской, где кентавр с луком целится в звезды, сидит за столиком девочка-подросток и машет ему. Девочка младше, чем он помнит. Эта мысль рождается раньше, чем он успевает ее осознать. Откуда он помнит, что она была старше? Ее волосы яркого, безумного красного цвета – цвета артериальной крови.

Санти касается рукой горла. Он умирает на руках у Торы, а в небе пылают фейерверки, похожие на взрывающиеся звезды. Тогда они были здесь в последний раз. А сейчас они впервые вспомнили.

Спотыкаясь, Санти направляется к девочке, видя ее словно в солнечном калейдоскопе. Она встает, стул падает на тротуар. Смеясь, они налетают друг на друга. Санти отступает, к его удивлению примешивается испуг.

– Как…

– Без понятия! – кричит она.

Другие посетители оборачиваются, но Санти едва их замечает, он весь сосредоточен на Торе. Как это вообще возможно? В ее глазах он читает печаль и удивление, словно перед ней стоит призрак. Она гладит его руку:

– Черт, я так рада тебя видеть.

«Я умер у тебя на глазах». Санти помнит ее лицо, это было последнее, что предыдущий он видел перед смертью.

– Как долго ты… потом, когда я… – запинаясь, спрашивает он.

– Дотянула до пятидесяти пяти. Рак груди. Снова.

Тора поднимает стул, быстро садится и гневно смотрит на Санти:

– Ты бросил меня одну.

– Я не хотел.

Лицо не смягчается. Санти едва сдерживает смех, усаживается напротив:

– Тора, ты не можешь обвинять меня в том, что мне перерезали горло.

– Разве? – переспрашивает она тихо, словно он бросил ей вызов.

Санти недоумевает – как можно быть взрослой и ребенком одновременно?

– В любом случае рада, что ты наконец появился, – продолжает Тора и машет Бригитте. – Все ждала, чтобы кто-нибудь заказал мне вино.

Санти, отчасти погруженный в мысли о жизни, которая привела его сюда, пытается собраться.

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать. – Она внимательно разглядывает Санти. – А тебе сколько? Пятьдесят?

– Сорок пять. – Он смотрит на нее в замешательстве. – Почему я снова старше?

– Тебя только это волнует? – Она откидывает голову и смеется. – Черт, нам столько надо обсудить. Где ты был?

Бригитта подходит принять заказ. Санти заказывает бокал красного вина и бокал кёльша.

– В Испании, – говорит он. – Потом во Франции. Я был…

Он закрывает глаза, пытаясь примирить ту версию себя, которая проснулась в поезде, со множеством других, которые пробуждаются сейчас от голоса Торы.

– Мне… не нравилось в консалтинговой компании. Все это было пустое, а я хотел чего-то настоящего. Сделать мир лучше. – Он растерянно качает головой. – Я перебрался сюда, чтобы работать в некоммерческой организации, помогающей детям-беженцам. И я был уверен, что нашел свое призвание. – Эта убежденность теперь кажется ему нелепой – несбывшаяся мечта мертвеца.

– Пока ты тот же Санти. – Тора забирает вино у Бригитты и делает глоток. – А ты не мог постараться, чтобы озарение снизошло на тебя чуть пораньше? Я здесь уже много лет.

– Я вспомнил только тогда, когда прибыл сюда, – мотает головой он.

– Удобно. А я, между прочим, помню с тех пор, как мне исполнилось десять. – Она крутит бокал, вино плещется о стенки. – В итоге у меня состоялось несколько интересных разговоров с родителями. Мама изложила целый трактат, посвященный идеям западной философии о бессмертии души и восточной философии о реинкарнации.

– Я полагал, что суть реинкарнации в том, что ты не возвращаешься тем же самым человеком, – хмурится Санти.

Тора пристально смотрит на него:

– Так и есть. – Она понижает голос, озираясь на другие столики. – Санти, мы были женаты. Не пойми меня неправильно, но даже если бы мы были одного возраста, то нынешняя моя версия никогда бы не вышла за тебя замуж.

Она откидывается на спинку стула и оценивающе оглядывает его.

– Не думаю, что ты сам согласился бы жениться на мне в этой версии себя.

– Все дело в деталях, – пожимает плечами он.

Тора смотрит недоуменно. Потом смеется.

– Ты что? – спрашивает Санти.

– Мне кажется, мы с тобой уже спорили об этом раньше.

– Мы, наверное, обо всем с тобой переспорили.

– Мы никогда не спорили о том, спорили об этом уже или нет, – подчеркивает Тора.

– Наверное, так и есть, – улыбается Санти.

– Одно неизменно – я всегда побеждаю, – радостно заявляет Тора.

Санти сжимает виски, пытаясь упорядочить мысли.

– Значит, твои родители не помнят.

– Мне кажется, помним только мы с тобой, – мотает головой Тора.

Санти думает о константах своей жизни. Мать. Отец. Аурелия. Джейми. Элоиза – его жена, его девушка, его бывшая. Он помнит, что ощущал себя непривычно одиноко с ней в последний раз, когда он знал все наперед, а для нее все было внове.

– Почему? – спрашивает он Тору. – Что это значит?

Тора смотрит на него, словно ждала этой беседы много десятилетий. А учитывая искажение времени, Санти понимает, что так оно и есть.

– Так, слушай мою теорию, – начинает она. – Мы умираем.

– В смысле «умираем»? – хмурится Санти.

Тора энергично кивает:

– Мы… не знаю, может, произошла авария, или мы упали с моста, или еще что-то и сейчас мы в больнице и в голове проигрываются одна за другой разные версии наших жизней.

Тора жестикулирует, изображая деятельность мозга.

Санти аккуратно кладет ее руки на стол.

– Если все происходит в голове, то почему одновременно и в твоей, и в моей?

– Может, в одной из голов, – пожимает плечами Тора. – Может быть, ты плод моей фантазии. Может быть, я плод твоей. Какая разница?

Впервые Санти улавливает в ней беспечность, что-то на грани истерики, чего он не разглядел изначально. Он был слишком озабочен тем, что она та же самая Тора. Но как на ней сказались годы одиночества?

– Очевидно, разница есть, – отвечает он. – Не думаю, что мог бы выдумать тебя. Я уверен, что сам тоже невыдуманный.

– Конечно, я ожидала, что ты так скажешь, – закатывает глаза Тора.

Санти не реагирует, и она продолжает:

– Ладно, умник. Какова твоя теория?

До этого момента Санти и не догадывался, что у него есть своя теория. Но мысль такая очевидная, учитывая воспоминания о его недавней смерти, что приходит сама собой.

– Может, мы уже мертвы.

– И рай – в провинциальном городе в Германии? – строит гримасу Тора.

– Не рай.

– Ад?

Он качает головой: Санти не может облечь эту мысль в слова – то, как он ощущал себя в таком множестве своих жизней, в своем стремлении достичь цели, которую он пока еще не понимает.

– Мы возвращаемся, – говорит он. – Такие же, но другие. Всякий раз с новыми задачами, новыми возможностями стать лучше или хуже. – Он стучит по столу, подчеркивая важность своих слов. – Опять и опять нам дается новый шанс.

Глаза Торы расширяются. Какое-то мгновение Санти полагает, что она с ним согласна. Накатывает глубокое облегчение: постоянное чувство одиночества наконец начинает отпускать. Они вместе.

– Ты прав, – соглашается Тора. – Мы всегда получаем новый шанс. Бесконечное количество шансов, чтобы попробовать абсолютно каждый путь.

У Санти сводит живот в начале бесконечного падения.

– Нет, я не об этом. – Он подается вперед. – Я хочу сказать, что есть только один правильный путь и мы должны его найти.

– А кто определяет, что он правильный? – морщит нос Тора. – И по каким критериям?

– Вот это мы и должны выяснить. – Он кивает, будто она с ним уже согласилась. – Возможно, такова часть испытания. Выяснить, что все это значит.

– Что это значит? – смеется Тора. – Это значит, что мы чертовы бессмертные. Это значит, что мы не застреваем на неправильном пути снова и снова.

Спустя столько жизней он все еще забывает, насколько разное у них мышление.

– Я не думаю, что… – начинает Санти, но Тора его перебивает.

Ее лицо светится от снизошедшего откровения.

– Я не осознавала этого, пока ты не сформулировал мысль. Вот чего я хотела всю свою жизнь, понимаешь? Все свои жизни? Найти способ вернуться. Посмотреть, как бы оно было, поступи я иначе. – Тора удивленно качает головой. – Я всегда боялась выбрать неправильно. А теперь я могу не просто выбрать, а прожить каждую жизнь как хочу. Исследовать каждую возможную версию себя.

Санти аккуратно добавляет:

– Ты не можешь контролировать все, что с тобой происходит.

– Может, и так. Но я помню все те сценарии, которые пошли не так. И теперь могу учиться на своих ошибках. Сделать все правильно. – Тора наклоняется через стол, ее глаза лихорадочно горят. – А я уже начала это делать. Даже до того, как вспомнила. Мои родители… ты же в курсе, что у нас были скверные отношения. Но сейчас я знаю, как с ними ладить. Я научилась за все свои жизни. – Она смеется. – Если уж это удалось, то все остальное и подавно.

Санти не может выразить свой ужас – бесконечный, как все их существование, тянущийся все дальше и дальше в прошлое, к началу, которого он не помнит.

– Эй. – Тора касается его руки. – Что с тобой? Ты можешь сделать то же самое. Придумай свою идеальную жизнь – идеальные жизни – и позволь им случиться.

– Нельзя прожить больше одной идеальной жизни, – машинально качает головой он.

– Говори за себя, – фыркает Тора. – Я всегда хотела делать все на свете и быть всем на свете. Почему мне нужно довольствоваться одним сценарием? Почему я не могу проиграть их все?

– Я так не смогу… жить только частью себя. – Санти обхватывает голову, словно это поможет удержать его «я», которые рассыпаются в ничто. – Все должно иметь смысл вместе. Звезды, часы – мы должны объяснить это… – Он смотрит на нее, в глазах мольба. – Должна быть причина. Должен быть смысл, где-то в эпицентре всего.

Взгляд Торы спокоен и серьезен. А потом она видит что-то у него за плечом. И перестает дышать.

– Джулс!

Санти следит за ее взглядом и замечает девушку, которая торопливо идет по площади. Он помнит, как Джулс плакала по ту сторону забрызганного дождем окна; помнит, как руки Торы обнимали ее на всех фотографиях, как будто она могла удержать любимую в каждой жизни.

– Всякий раз я умудрялась разрушить наши отношения. – Тора встает. – Но сейчас я все помню и не повторю ошибок. Наконец-то я все сделаю правильно.

– Тора…

Она бежит за Джулс, за первой из своих идеальных жизней.

Санти смотрит, как она удаляется, оставив пустой бокал на столе, и его нетронутое светлое пиво искрится в лучах низкого осеннего солнца. Ни в одной из своих жизней он не чувствовал себя таким одиноким.