Великолепная Софи

Глава 2

Рука леди Омберсли дрогнула; мистер Ривенхолл резко повернулся, хмуря брови. Сесилия, прожигая брата взглядом, полным упрека, подбежала к матери.

– Отдай мне письмо, мама! Какое право имеет Чарльз жечь мои письма?

Леди Омберсли беспомощно посмотрела на сына, но тот промолчал. Сесилия выхватила из рук матери лист бумаги и прижала к своей трепещущей груди. Этот жест заставил мистера Ривенхолла заговорить:

– Ради бога, Сесилия, давай обойдемся без театральных представлений!

– Как смел ты читать мое письмо? – резко бросила она ему в лицо.

– Я и не читал письмо! Я отдал его маме, но едва ли ты сможешь сказать, будто и она не имела никакого права читать его!

Ее кроткие синие глаза наполнились слезами; она тихо проговорила:

– Это ты во всем виноват! Мама бы никогда… Ах, как я ненавижу тебя, Чарльз! Я ненавижу тебя!

Он пожал плечами и отвернулся. Леди Омберсли предприняла слабую попытку вразумить дочь:

– Тебе не следует говорить подобные слова, Сесилия! Ты же знаешь, крайне неприлично получать письма без моего ведома! Я не знаю, что сказал бы папа, узнай он об этом.

– Папа! – фыркнула Сесилия. – Ну уж нет! Это только Чарльзу доставляет удовольствие видеть меня несчастной!

Он бросил на сестру взгляд через плечо.

– Вывод напрашивается один: бесполезно говорить, что мое самое искреннее желание как раз и состоит в том, чтобы не допустить твоих несчастий!

Она ничего не ответила, дрожащими пальцами свернула письмо и спрятала у себя на груди, при этом одарив брата дерзким взглядом, который мистер Ривенхолл встретил с откровенным пренебрежением. Он стоял, опираясь плечом на каминную полку, засунув руки в карманы бриджей, и с насмешливым выражением ждал.

Но младшая сестра постаралась высушить глаза и затаить дыхание, чтобы не всхлипывать.

Сесилия была очень красивой девушкой. Светло-золотистые пряди ее вьющихся волос мягкими локонами обрамляли изящно очерченное лицо, к нежным краскам которого сейчас добавился сердитый румянец, придававший ей особое очарование. Обычно на лице девушки сохранялось выражение нежной задумчивости, но волнение момента разожгло в ней воинственный пыл, в глазах сверкали искры, и она закусила нижнюю губу. Все это придало ее внешности некоторую соблазнительность. Чарльз, разглядывая сестру, не преминул цинично заметить, что ей стоит чаще выходить из себя, поскольку это придает живости и жизни ее милому, но несколько бесцветному лицу и очень ей идет.

Это недоброе замечание заставило Сесилию замереть. Едва ли девушке удавалось совсем не замечать на себе восхищенных взглядов, но она отличалась большой скромностью и не слишком ценила собственную внешность. Скорее даже Сесилия предпочла бы быть смуглой и темноволосой. Такие красавицы как раз вошли в моду. Она вздохнула, отпустила губу, села на низкий стульчик подле дивана ее матери и произнесла как можно спокойнее:

– Ты не можешь отрицать, Чарльз, что это из-за тебя мама стала… мама необъяснимым образом вдруг невзлюбила Огастуса!

– Ну, ну, успокойся, – искренне возразила леди Омберсли, – ошибаешься, детка. Дорогая, я отношусь к нему по-прежнему! Только не могу я считать его подходящим для тебя мужем!

– Мне все равно! – заявила Сесилия. – Это единственный мужчина, к которому я могу когда-либо почувствовать ту степень привязанности, которая… Короче говоря, я прошу вас отказаться от любых надежд, если они у вас по-прежнему не пропали, что я откликнусь на чрезвычайно лестное предложение лорда Чарлбери, так как я никогда его не приму!

У леди Омберсли вырвался горестный, но несвязный протест; зато мистер Ривенхолл вполне прозаично заметил:

– Смею сказать, ты не была столь непреклонна в отношении Чарлбери, когда тебе впервые передали его просьбу позволить ему ухаживать за тобой.

Сесилия сверкнула на брата глазами.

– Я тогда еще не встретила Огастуса.

Логика подобного заявления произвела должное действие на леди Омберсли, но ее сын, похоже, оказался менее впечатлителен.

– Не трать впустую на меня столь высокие порывы, прошу тебя! Ты знакома с молодым Фовнхоупом все свои девятнадцать лет! – возмутился он.

– Но тогда все было совсем иначе.

– Она права, сынок, – постаралась проявить беспристрастность леди Омберсли. – Сесилия говорит сущую правду, Чарльз. Я уверена, он ничем не выделялся в детстве. Самый обыкновенный мальчишка, и даже еще в Оксфорде у него были эти ужасные прыщи. Тогда никто и не предположил бы, в какого замечательного красавца он превратится! Но время, проведенное им в Брюсселе с сэром Чарльзом Стюартом, улучшило его во всех отношениях. Честное слово, я никогда бы и не признала в нем того молодого человека, которого знала раньше.

– Я иногда задавался вопросом, – парировал мистер Ривенхолл, – а сам-то сэр Чарльз когда-либо станет вновь тем же самым человеком, которого все мы знали! И как это леди Латтерворт удается мириться со своей совестью? Ведь это она навязала человеку, состоящему на важной государственной службе, подобного болвана в качестве секретаря. Но пусть она разбирается в этом сама! Нам остается только привилегия знать, что ваш драгоценный Огастус больше не занимает этой должности! Как, впрочем, и всякой другой! – добавил он резко.

– Огастус поэт, – произнесла Сесилия надменно. – Он совершенно не подходит для нудных занятий секретаря посла.

– Не смею этого отрицать, – сказал мистер Ривенхолл. – Но, дорогая моя сестрица, он одинаково не подходит и чтобы содержать жену. И не воображайте, будто я стану поощрять вас, милые дамы, в этом откровенном безумии, ибо предупреждаю вас обеих: я против! И не вводите себя в заблуждение, что вы получите согласие отца на сию крайне неблагоразумную партию, поскольку до тех пор, пока за мной остается право голоса, этого не произойдет!

– Я прекрасно знаю, что в этом доме только у тебя и есть право голоса! – воскликнула Сесилия, крупные слезы покатились по ее щекам. – Надеюсь, когда доведешь меня до отчаяния, ты сможешь от души порадоваться!

По судорожно сжатым челюстям можно было заметить, какие достойные похвалы усилия предпринял мистер Ривенхолл, дабы удержать свой не слишком добродушный нрав под контролем.

Его мать поглядела на него с тревогой, но голос его зазвучал почти пугающе спокойно.

– Моя дорогая сестрица, не могла бы ты проявить ко мне великодушие и оставить эти Челтнемские трагедии до того момента, как я окажусь там, где смогу не слышать всего этого? И прежде, чем ты унесешь маму на волнах тому подобной фанфаронады, разреши мне напомнить тебе, как, будучи слишком далека от того, чтобы считать себя насильно принуждаемой к неприятному для тебя браку, ты выражала полную готовность выслушать то, что сама же сейчас и назвала очень лестным предложением лорда Чарлбери?

Леди Омберсли наклонилась вперед и сочувственно сжала своей ладонью руку Сесилии.

– Дорогая моя, любимая, ведь он говорит правду, ты же знаешь! Я в самом деле считала, что он тебе нравится, и даже очень! И как тебе в голову только приходит такое. Ни папа, ни я не имеем ни малейшего намерения принуждать тебя выходить замуж за того, к кому ты питаешь отвращение. Подобные вещи – чудовищны! И Чарльз никогда не сделал бы этого, так ведь, дорогой Чарльз?

– Да, конечно же да. Но я также не согласен на ее брак с этим манерным и претенциозным, но пустяшным малым. Никакого Огастуса Фовнхоупа!

– Огастуса, – заявила Сесилия, вздергивая подбородок, – будут помнить еще и тогда, когда вы все погрузитесь в… забвение!

– Его кредиторы? Вот уж в чем не сомневаюсь. Это вознаградит тебя за жизнь, потраченную на бегство от назойливых кредиторов. Научишься хитрить и прятаться, когда приходят требовать уплаты долгов?

Леди Омберсли не сумела подавить дрожь:

– Увы, моя любовь, слишком верно сказано! Ты не можешь знать, сколь горько чувство унижения, но давайте не будем говорить об этом!

– Бесполезно говорить с моей сестрой о чем-то, выходящем за пределы обложек романов, взятых из публичной библиотеки! – вспылил Чарльз. – Я мог бы предположить, учитывая положение, в котором оказалась наша семья, что она за счастье почтет и с благодарностью примет от нас возможность обручиться, хотя бы с просто уважаемым человеком. Но нет! Ей предлагают не только приемлемый союз, а блестящую партию, но она хочет вести себя подобно некой барышне из Бата, падающей в обморок при виде поэта и теряющей голову от томления по нему! Ах, поэт!.. Боже правый, мама, если это образчик его таланта, те строчки, которые вы столь опрометчиво прочитали мне… Но нет, у меня нет больше терпения. Хватит спорить на эту тему! Если вы не в состоянии воздействовать на дочь и заставить ее вести себя достойно, как того требует положение семьи и данное ей воспитание, лучше уж немедленно отослать ее в Омберсли, и пусть она поживет некоторое время в деревне, а там посмотрим, не поможет ли ей это одуматься и прийти в чувство.

С этой ужасной угрозой он зашагал прочь из комнаты, оставляя сестру тонуть в слезах, а мать собираться с силами, черпая оные во флаконе с нюхательной солью.

Между рыданиями Сесилия успевала в какие-то моменты укорить жестокую свою судьбу, которая наградила ее братом, столь же бессердечным, как и деспотичным, и родителями, совершенно неспособными проникнуться ее чувствами. Леди Омберсли, в целом сочувствовавшая дочери, все же не могла позволить подобные высказывания. Она не брала на себя ответственность за чувства мужа, но заверила Сесилию, что ее собственные целиком соответствовали моменту, и она вполне могла оценить муки запрещенной любви.

– Когда я была девушкой, дорогое мое дитя, со мной также происходило нечто подобное, – призналась она, вздыхая. – Он не был поэт, конечно, но я вообразила себя безумно влюбленной в него. Но из этого ничего не вышло, и в конце концов меня выдали замуж за вашего папу, который, как тогда думали, являл собой роскошную партию, поскольку в те дни он только-только начал проматывать свое состояние, и… – Тут она прервала себя, понимая, что подобные воспоминания оказались неудачными. – Короче говоря, Сесилия, мне не следовало бы напоминать тебе это, люди нашего круга не женятся только ради собственного удовольствия и только ради своей прихоти.

Сесилия молчала, только все ниже опускала голову и тщательно вытирала глаза уже влажным носовым платком.

Девушка и сама знала, что в семье ей потакали предостаточно, и многое ей было позволено благодаря нежной заботе матери и безразличию отца, и прекрасно помнила, как, прежде чем позволить лорду Чарлбери ухаживать за дочерью и добиваться ее руки, леди Омберсли сначала удостоверилась в расположении к нему со стороны дочери, тем самым продемонстрировав намного больше внимания и уважения к чувствам Сесилии, чем допускалось и одобрялось в семьях значительной части семей их круга. Сесилия могла зачитываться романами, но она знала, что решительное и бесстрашное поведение ее любимых героинь, отважившихся порой даже на тайное бегство из дома, не могло служить ей примером для подражания. Сесилия предвидела, что ей уготовано; и образ старой девы вверг ее в еще более глубокий приступ печали, и она снова прижала носовой платок к глазам.

– Только подумай, как счастлива твоя сестра! – постаралась подбодрить ее леди Омберсли. – Как порадует твой взор эта картина. Она в собственном доме, с милым младенцем и Джеймсом, столь внимательным, чутким и участливым, и всем остальным, чего только можно и желать для счастья. Я могу твердо заявить одно: не верю, будто какой-нибудь брак по взаимной любви мог бы оказаться лучше… нет, я совсем не хочу сказать, будто Мария вовсе не привязана к Джеймсу! Привязана, искренне привязана. Но она не встречалась с ним и полдюжины раз, прежде чем он попросил папиного дозволения поговорить с нею, а ее любовь и привязанность тогда еще не сформировались. Естественно, она чувствовала сильную степень симпатии, иначе я никогда бы… Но Мария была такой хорошей, такой правильной девочкой! Она сама сказала мне, что чувствует себя обязанной принять очень приличное во всех отношениях предложение, когда папа находится в столь затруднительном положении и в семье еще четверо, и всех надо обеспечить!

– Мама, я вовсе не бессердечная дочь, но я бы предпочла скорее умереть, чем выходить замуж за Джеймса! – призналась Сесилия, поднимая голову. – В мыслях у него одна только охота, а когда у них вечером собирается общество, он отправляется спать и храпит.

Укрощенная и обескураженная этим открытием, леди Омберсли минуты две не находила слов. Сесилия высморкалась и добавила:

– А лорд Чарлбери даже старше, чем Джеймс!

– Да, но мы не знаем, храпит ли он, любовь моя, – возразила леди Омберсли. – В самом деле, мы можем быть почти уверены, что нет, ведь во всем остальном он самый настоящий джентльмен!

– От человека, умудрившегося подхватить свинку, – заявила Сесилия, – можно ожидать всего!

Леди Омберсли не услышала ничего безрассудного в подобном заявлении дочери и совсем не удивилась, что отвращение Сесилии к старшему брату вызвано его собственным, лишенным всякой романтики, поведением. Она и сама печально разочаровалась в нем, до того считая его человеком здравомыслящим, а вовсе не тем, кто способен подхватить детскую болезнь в самый неподходящий случаю момент.

Она не могла придумать, какими оправданиями смягчить его прегрешение, а поскольку и Сесилия явно не имела никаких дальнейших замечаний, на какое-то время в комнате установилась напряженная тишина. Вскоре Сесилия нарушила молчание, довольно вяло поинтересовавшись, правда ли, что ее дядя заходил к ним.

Обрадовавшись возможности перевести разговор на более радостную тему, леди Омберсли сразу же рассказала дочери об ожидавшем их сюрпризе и с удовлетворением наблюдала, как лицо дочери немного просветлело. Вызвать сочувствие и симпатии Сесилии к ее кузине оказалось совсем не сложно, едва ли девушка могла представить себе более неприятную участь, чем оказаться посланной погостить (да и притом на совершенно неопределенный срок) у родственников, которые были ей почти незнакомы, и тепло обещала сделать все, что в ее силах, лишь бы София почувствовала себя как дома на Баркли-сквер. Сесилия смогла вызвать в памяти только смутное воспоминание о кузине, поскольку прошло уже несколько лет с момента их последней встречи; и хотя она иногда думала о том, как, наверное, здорово объездить всю Европу, она также подозревала, что это могло бы быть связано и с ужасными неудобствами, и с готовностью соглашалась с леди Омберсли, что столь нетрадиционная жизнь едва ли окажется идеальной подготовкой к лондонскому дебюту в свете. Мысль о том, что приезд Софии на Баркли-сквер должен непременно означать некоторое послабление почти монашеской жизни, навязанной семье явной склонностью Чарльза к строжайшей экономии, воодушевила девушку, и она направилась переодеваться к обеду в намного более счастливом расположении духа.

Тем вечером за огромным столом в гостиной сидело четверо членов семьи, поскольку его светлость решился порадовать жену одним из своих редких появлений за столом в доме на Баркли-сквер. Лорд Омберсли был единственным, кто держался естественно и раскованно, поскольку имел счастливый характер, который делал возможным для него не придавать значения самым вопиющим признакам недовольства в своих домочадцах. В том же самом духе его светлость умудрялся с удивительной естественностью оставаться жизнерадостным и не считать для себя оскорблением оказаться не чем иным, как нахлебником у собственного сына.

Больше всего лорда Омберсли пугала перспектива оказаться вынужденным противостоять неприятностям, поэтому он никогда не позволял себе думать о досадных вещах, и это великолепно сочеталось, а временами и поддерживалось (в дни действительно неизбежных ударов судьбы), его гениальной способностью убеждать себя, будто любая неприятная потребность, свалившаяся на него либо по его собственному недомыслию и безрассудству, либо по непреклонному желанию сына, всего лишь результат его собственного выбора и мудрого решения.

До тех пор, пока Чарльз продолжал воздавать ему знаки сыновнего почтения, лорду Омберсли вовсе не изменяла способность забывать, что узды правления оказались вырваны из его рук; а когда (так иногда случалось) сыновнее уважение вдруг проявлялось потертым, изношенным и истонченным, эти прискорбные периоды, по крайней мере, не длились долгое время, и для человека столь жизнерадостного характера не представлялось большого труда о них благополучно забывать. Его светлость не таил на сына злобы, хотя и считал его занудой; ну а поскольку тому явно сопутствовала удача и он, как ожидалось, отводил отцу вполне достойную роль в своей новой молодой семье, лорд Омберсли был вполне доволен выпавшим на его долю жребием.

Он едва ли мог не замечать возникавшие разногласия и распри, бушующие в настоящем среди его домочадцев, так как просьба его жены осуществить родительскую власть над Сесилией всего две недели назад вынудила его к поспешному отъезду в Ньюмаркет. Но ни нахмуренные брови сына, ни покрасневшие от слез глаза дочери не вызвали никаких комментариев с его стороны. Хотя лорд Омберсли, похоже, не слишком довольствовался простым соучастием в совместном приеме пищи в компании обеспокоенной жены, обиженной дочери и негодующего сына.

– Ну, скажу я вам, честное слово, очень приятно отобедать в уютном семейном кругу. Вы можете передать вашему повару, леди Омберсли, что мне понравился его способ приготовления утки. Смею заверить вас, такого блюда я не ел даже в «Уайтсе»!

После этого он пересказал самую последнюю сплетню и приветливо поинтересовался, как его дети провели день.

– Если ты подразумеваешь меня, папа, – сказала Сесилия, – то я провела день так же, как я провожу все дни. Сначала съездили с мамой за покупками, потом я гуляла в парке с моими сестрами и мисс Аддербери, и еще я занималась музыкой.

По ее тону нельзя было предположить, что она находила слишком много радости в подобном времяпрепровождении, но лорд Омберсли сказал «Великолепно!» и перенес свое внимание на супругу. Та поведала мужу о визите сэра Чарльза и просьбе брата взять на себя заботы о Софии. Лорд Омберсли дал свое милостивое согласие, отметив, насколько все складывается удачно, и поздравил дочь с тем, что та столь неожиданно для себя приобретала милую компаньонку. Чарльз, которого вся эта вкрадчивая нечувствительность в немалой степени возмущала, нашел в себе силы посочувствовать сестре и глухо заметил, что у них нет пока еще никаких оснований предполагать, будто София хоть немного окажется очаровательной и милой. На это лорд Омберсли парировал, что у него ни на секунду не закрадывается никаких сомнений по этому поводу, и добавил, что все они должны постараться сделать пребывание их кузины приятным для нее. После этого он поинтересовался у Чарльза, не намеревался ли тот отправиться на скачки на следующий день. Чарльз, который знал, что скачки, о которых шла речь, проводились под патронажем герцога Йоркского и влекли за собой для близких друзей сего бравого молодца несколько вечеров в Отландсе, с игрой в вист со ставкой в фунт, помрачнел больше обычного и сказал, что он намерен отправиться на несколько дней в Омберсли-парк.

– Тебе непременно надо съездить в поместье! – бодро согласился отец. – Я и забыл про это дело о Саут-Хэнгере. Да, да, неплохо было бы, если бы ты занялся этим.

– Я обязательно займусь, сэр, – вежливо ответил мистер Ривенхолл.

Затем он взглянул на сестру, сидевшую напротив, и поинтересовался у нее:

– Не хотела бы и ты сопровождать меня, Сесилия? Я с удовольствием возьму тебя, если только ты не против.

Она колебалась. Возможно, то была протянутая оливковая ветвь, но это могло оказаться и очередной попыткой вырвать у нее из груди ее мечты о мистере Фовнхоупе. Мысль, что в отсутствие Чарльза в городе, при некоторой изобретательности, она сумела бы сделать возможной для себя встречу с Огастусом Фовнхоупом, решило вопрос. Она пожала плечами и ответила:

– Нет, благодарю тебя. Я не знаю, чем бы я смогла заняться в деревне в это время года.

– Кататься со мной верхом, – предложил Чарльз.

– Предпочитаю кататься в парке. Если тебе нужна компания, почему бы тебе не взять с собой детей, уверена, они с восторгом примут твое предложение.

– Как тебе будет угодно, – безразлично заметил брат.

Обед подошел к концу, и лорд Омберсли удалился из семейного круга. Чарльз, у которого не намечалось никаких встреч на вечер, проводил мать и сестру в гостиную и, пока Сесилия лениво наигрывала какую-то мелодию на фортепиано, сел поговорить с матерью о предстоящем визите Софии.

К ее большому облегчению, он, казалось, примирился с неизбежностью обязательно организовать по крайней мере один скромный вечер в честь приезда Софии, но он настоятельно советовал матери не утруждать себя и не погружаться в хлопоты по поискам подходящего мужа для племянницы.

– И почему мой дядя допустил это? Моя кузина до сих пор не вышла замуж, хотя ей уже… двадцать, не так ли?.. Сам-то он ничего не предпринимал в этом направлении – и вдруг неожиданно ему приходит в голову мысль убедить тебя энергично взяться за это дело. Честно говоря, подобная ситуация выше моего понимания.

– Да, подобная ситуация кажется странной, – согласилась леди Омберсли. – Но, видишь ли, полагаю, он просто не задумывался, как летит время. Двадцать! Да ведь она почти уже и засиделась! Должна заметить, Гораций повел себя крайне небрежно. Уверена, ему это не составило бы никакого труда, при таком-то вполне приличном наследстве. Даже если она и совершенно невзрачная девочка, а я даже на секунду предположить не могу, что она может оказаться совсем уж невзрачной, поскольку ты должен признать, Гораций – мужчина красивый, ну и бедняжка Марианна была очень хороша, хотя, скорее всего, ты ее и не можешь помнить. Так вот, пусть она в самом деле невзрачна с виду, и тогда легче легкого устроить приличную партию для нее.

– Ничего сложного, сударыня, но все же вам лучше бы предоставить решение этого вопроса моему дяде.

На этом их беседа прервалась, так как в тот момент появилась компания обитателей классной комнаты, в сопровождении мисс Аддербери, маленькой, напоминавшей серую мышку, женщины, давным-давно, когда еще Чарльза и Марию признали достаточно взрослыми, чтобы освободить их от ревностных забот нянюшки, взявшей на себя ответственность за воспитание многочисленных отпрысков леди и лорда Омберсли.

Можно было бы предположить, что двадцатилетнее пребывание в семье, под покровительством мягкосердечной хозяйки, всегда сопровождаемое теплой привязанностью своих учеников, давно поубавило ревностность и усердие мисс Аддербери, но оно не уменьшилось с годами. Даже все ее достоинства, и это включительно, помимо достаточного знания латыни, позволявшего ей готовить маленьких мальчиков к школе, умелое использование глобусов, искусное и основательное владение теорией музыки, достаточное мастерство в игре на фортепиано и арфе, способное удовлетворить все (кроме разве на редкость придирчивых) вкусы, и значительный талант в правильном применении акварели не позволяли ей ни входить в гостиную без внутреннего трепета, ни разговаривать со своими хозяевами на равных. Те из учеников мисс Аддербери, кто вырос и вышел из-под ее опеки, находили застенчивость своей бывшей гувернантки, как и ее страстное желание угодить всем чересчур утомительными, но и они никогда не забывали ее доброту к ним в годы их пребывания в классной комнате и всегда обращались с мисс Аддербери больше чем просто любезно. Вот и сейчас Сесилия улыбнулась ей, а Чарльз поинтересовался: «Ну, Адди, и как вы поживаете сегодня?» И эти, пусть небольшие, знаки внимания заставили ее порозоветь от удовольствия и запнуться при ответе.

Подопечных у мисс Аддербери теперь оставалось только трое, так как Теодора, самого младшего из сыновей Омберсли, недавно отправили учиться в Итон.

Селина, девица шестнадцати лет с резкими чертами лица, подошла и примостилась подле сестры на табурете у фортепиано; а Гертруда, уже сейчас в двенадцать лет, казалось готовая соперничать с Сесилией в красоте, и Амабель, крепко сбитая толстушка десяти лет, повисли на брате с громкими возгласами восхищения, что имеют возможность увидеть его, и еще более громкими напоминаниями о данном им обещании поиграть с ними в лотерею в первый же вечер, который ему удастся провести дома.

Мисс Аддербери, любезно приглашенная леди Омберсли сесть подле нее у огня, издала слабое кудахтанье в осуждение подобного излишества. Она и не надеялась, что к ней проявят столь особое внимание, и ей бы хватило наблюдать, как леди Омберсли с любящей улыбкой смотрела на примостившихся вокруг Чарльза младших девочек. По правде говоря, леди Омберсли хотелось бы, чтобы Чарльз, которого так любили младшие, получал подобные знаки внимания и от другой сестры, и особенно брата, ближайшего к нему по возрасту. Но отношения между ними складывались напряженные, особенно после того, как на Рождество всплыли оксфордские долги бедного Хьюберта, и между братьями произошла довольно мучительная сцена.

Установили карточный стол, и Амабель уже раскладывала перламутровых рыб на его зеленое сукно. Сесилия уговорила не привлекать ее к игре, а Селине (хотя игра и нравилась ей), всегда считавшей для себя обязательным следовать примеру старшей сестры, пришлось сказать, что она находит лотерею смертельно скучным занятием. Чарльз не придал этому никакого значения, но когда отправился к высокому с инкрустацией сундуку и, проходя мимо Сесилии, сидевшей за фортепиано, оказался у нее за спиной, что-то шепнул ей на ухо. Леди Омберсли, с тревогой наблюдавшая эту сцену, не могла расслышать слова, но она видела (и ее сердце ушло в пятки), какой эффект возымели слова брата. Сесилия покраснела до корней волос, однако поднялась с табурета и пошла к столу со словами:

– Что ж, пожалуй, я поиграю с вами немного.

Так что и Селина смягчилась, и уже спустя несколько минут обе девушки производили не меньше шума, чем их младшие сестры, и смеялись достаточно, чтобы заставить непредвзятого наблюдателя подумать, что одна совсем забыла про свой возраст, а другая про чувства, раздирающие ей душу. Леди Омберсли сумела оторвать свое внимание от стола и заняться спокойной и вполне дружеской беседой с мисс Аддербери.

Мисс Аддербери уже знала от Сесилии о предполагаемом посещении Софии и со всем пылом приготовилась обсудить все в подробностях. Гувернантка сумела проникнуться всеми переживаниями ее светлости, возникавшими по этому поводу, присоединиться к ее полным сочувствия вздохам по грустной судьбе девочки, лишенной материнской ласки с пятилетнего возраста, согласиться с ее планами, как разместить Софию и как позаботиться о том, чем развлечь девушку, посетовать на недостатки воспитания Софии и твердо понадеяться, что она все же окажется очень приятной девушкой.

– Я всегда знаю, что во всем могу положиться на вас, мисс Аддербери, – сказала леди Омберсли. – Какое же это утешение для меня.

Каким образом ее светлости предстояло полагаться на мисс Аддербери во всем, связанном с племянницей, мисс Аддербери представления не имела, но разъяснений не попросила, и это оказалось весьма кстати, поскольку и сама ее светлость не имела об этом ни малейшего понятия, и лишь хотела выразить свою признательность:

– Ох, леди Омберсли! Это так здорово! Это накладывает на меня такие обязательства! – произнесла в ответ мисс Аддербери и чуть было не разрыдалась при мысли о таком большом доверии, оказанном ей, не столь уж его и достойной.

Она горячо надеялась, что ее светлость так никогда и не узнает, какую лелеяла змею на своей груди, и горестно пожалела о недостатке твердости, сделавшей немыслимым для нее противостоять уговорам милой мисс Ривенхолл. Всего два дня назад она позволила молодому мистеру Фовнхоупу присоединяться к их компании, прогуливавшейся в Грин-парке, и, что гораздо хуже, не высказала никаких возражений, когда молодой человек и Сесилия немного отстали от общей группы гулявших. Да, леди Омберсли на самом деле не упоминала в разговоре с ней о несчастном и безумном увлечении Сесилии, и мало того, вовсе не давала ей никаких распоряжений противодействовать мистеру Фовнхоупу, но мисс Аддербери была дочерью священника – да упокоится он с миром, – придерживавшегося строгих и твердых моральных истин, и она знала одно: подобная двусмысленность только усугубляла ее грех.