Великолепная Софи

Глава 3

Шла уже вторая неделя пасхальных каникул, когда София, наконец, прибыла на Баркли-сквер. За десять дней леди Омберсли почерпнула единственные сведения о своей племяннице из небрежно и наспех написанной записки сэра Горация, в которой говорилось, что его поездка ненадолго отсрочена, но сестра уже совсем скоро непременно увидит его дочь. Цветы, которыми Сесилия так красиво украсила комнату, приготовленную для кузины, увяли, и их пришлось выбросить, а миссис Ладсток, заботливая и аккуратная до педантичности домоправительница, дважды просушивала простыни, прежде чем, в яркий весенний день, у дверей дома остановилась обильно забрызганная грязью почтовая карета, запряженная четверкой лошадей.

Так уж случилось, что Сесилия и Селина гуляли в тот день с матерью в парке и вернулись буквально минут за пять до появления кареты. Все трое собирались уже подняться по лестнице, как тут им навстречу появился мистер Хьюберт Ривенхолл, бормотавший на ходу:

– Должно быть, это кузина! Там целая гора багажа на крыше. А какой конь! Ей-богу, никогда не видел ничего подобного.

Столь необычная тирада заставила всех троих посмотреть на него в замешательстве. Дворецкий, всего минуту назад покинувший холл, в сопровождении лакеев важно проплыл по мраморному полу обратно к парадной двери и, поклонившись хозяйке, объявил, что карета с ожидаемой в доме мисс Стэнтон-Лэйси минуту назад прибыла. Лакеи распахнули двойные парадные двери, и дамы могли увидеть не только экипаж, но и любопытные мордашки младших членов семьи, побросавших игру в «летучую мышь и шар», которой они предавались в садике на площади, и теперь с благоговением взиравших на происходящее, прижавшись к ограде, несмотря на протесты мисс Аддербери, на коня, того самого, который заставил Хьюберта с такой поспешностью буквально скатиться вниз по лестнице.

Появление мисс Стэнтон-Лэйси, несомненно, могло произвести впечатление. Четыре энергичные лошади тащили ее карету, которую сопровождали двое верховых, замыкал процессию средних лет грум, ведя под уздцы великолепного блестящего вороного коня. Ступеньки кареты были спущены, дверь открылась, из кареты выпрыгнула итальянская борзая, минутой позже спустилась усталого вида женщина, держа в руках несессер, три зонтика от солнца и птичью клетку. Наконец, появилась и сама мисс Стэнтон-Лэйси, отказалась от поданной лакеем руки, но вместо этого потребовала подержать ее бедного маленького Жако. Ее бедным маленьким Жако оказалась обезьянка в алом пиджачке. Как только этот удивительный факт стал известен компании из классной комнаты, они промчались мимо возмущенной гувернантки, распахнули садовую калитку и высыпали на дорогу с криками:

– Обезьянка! Она привезла обезьянку!

Леди Омберсли тем временем стояла так, словно ее пригвоздили к порогу собственного дома, негодующе сознавая, что она опять явно позволила своему высокорослому и крупному братцу ввести себя в заблуждение. Малышка Софи сэра Горация оказалась высокой (не меньше пяти футов девяти дюймов), крепко и ладно скроенной, длинноногой полногрудой девицей с веселым выражением лица и копной густых блестящих каштановых волос, выбивавшихся из-под шляпки (надо сказать, никогда таких лихих шляп ее кузинам видеть не приходилось). Мантилья была застегнута под самое горло, очень длинная соболиная накидка укрывала плечи, в руках девушка держала безразмерную соболиную муфту. Эту муфту, однако, она тут же сунула в руки второго лакея, чтобы приветствовать Амабель, которой первой из детей удалось подбежать к приехавшей гостье. Ее ошеломленная тетушка наблюдала, как племянница изящным движением наклонилась к маленькой девочке, схватила ее за обе руки и со смехом проговорила:

– Да, да, так оно и есть, я твоя кузина София, но умоляю, называй меня просто Софи. Если кто-нибудь станет называть меня Софией, я подумаю, что потеряла ваше расположение, а это крайне неприятно. Скажи же мне, как тебя зовут!

– Я – Амабель, а можно мне поговорить с обезьянкой? – немного запнувшись, выпалила самая младшая из барышень Ривенхолл.

– Конечно, ведь я привезла его тебе. Только будь с ним поласковей сначала, понимаешь, он слишком уж робкий.

– Привезли мне? – побледнев от волнения, выдохнула Амабель.

– Всем вам, – объяснила Софи, одарив Гертруду и Теодора ласковой улыбкой. – И еще попугая. Вы ведь любите ручных зверюшек больше, чем игрушки и книжки? Мне всегда больше нравилось играть со зверушками, вот я и подумала, что вам, скорее всего, тоже.

– Кузина! – обратился к ней Хьюберт, прервав пылкие заверения своих младших братьев и сестер, с которыми те обрушились на новую родственницу, угадавшую их пристрастия с точностью, крайне непривычной, учитывая весь их опыт общения со взрослыми. – А конь? Этот конь ваш?

Она обернулась, рассматривая его с откровенным любопытством, непроизвольная улыбка задержалась в углах ее губ.

– Да, это Саламанка. Нравится?

– Ей-богу, неужто же нет! Он испанских кровей? Ты привезла его из Португалии?

– Кузина Софи, а как зовут вашу милую собачку? А какой она породы?

– Кузина Софи, а попугай может говорить? Адди, можно мы отнесем его в классную?

– Мама, мама, кузина Софи привезла нам обезьянку!

Этот последний возглас Теодора заставил Софи торопливо оглянуться. Заметив тетю и двух других кузин, остановившихся в дверях, она взбежала по лестнице, восклицая на ходу:

– Дорогая тетушка Элизабет! Прошу прощения! Я знакомилась с детьми! Здравствуйте! Я так счастлива вас всех видеть! Спасибо, что вы разрешили мне приехать к вам.

Леди Омберсли никак не могла оправиться от изумления, все еще слабо цепляясь за быстро исчезающую картинку робкой и застенчивой маленькой племянницы из ее воображения, но при этих словах та, уже явно нежизнеспособная, девица была отправлена в страну забвения без сожаления и не оставив по себе воспоминаний.

Она сжала Софи в своих объятиях и снизу вверх любовалась пылающим румянцем лицом, склоненным к ней, и дрожащим голосом повторяла:

– Дорогая, дорогая Софи! Как я рада! Как же ты похожа на своего отца! Добро пожаловать, милая моя девочка, добро пожаловать!

Эмоции переполняли ее до краев, и лишь спустя некоторое время она смогла опомниться и стала представлять Софи Сесилии и Селине. Софи изумленно посмотрела на Сесилию.

– Так ты и есть Сесилия? Какая же ты красавица! И как это я тебя не запомнила? – восклицала Софи.

Сесилия, которую тоже переполняли чувства, не удержалась и рассмеялась. Едва ли можно было заподозрить Софи в том, что она говорила комплименты только из желания угодить, да и Сесилия в ответ сказала именно то, о чем в тот момент подумала:

– И я тебя совсем не помню. Ты мне казалась маленькой смугловатой девочкой, одни ноги и спутанные взъерошенные волосы!

– О да, но я… впрочем, может, теперь и не слишком взъерошенная, но по-прежнему – одни ноги, и ручаюсь, такая же смуглая. Я так и не превратилась в красавицу. Сэр Гораций советует мне отказаться от всех претензий, а уж он-то знаток и женский ценитель, не сомневайтесь!

Сэр Гораций не ошибался: Софи действительно не могла считаться красавицей. Девушка была слишком высокого роста, с крупными чертами лица – большим носом и ртом; а выразительные серые глаза едва ли могли полностью возместить эти явные недостатки, которыми ее наделила природа. Вот только забыть Софи оказывалось сложно, даже если при этом с трудом вспоминались очертания ее лица или цвет ее глаз.

Софи снова повернулась к тетушке:

– Сударыня, не могли бы ваши люди показать Джону Поттону, куда он может поставить Саламанку. Только на сегодняшнюю ночь. И где ему самому устроиться. Я обо всем позабочусь, как только немного освоюсь здесь.

Мистер Хьюберт Ривенхолл поспешил заверить ее, что он сам проводит Джона Поттона к конюшне. Она улыбнулась и поблагодарила его, а леди Омберсли сказала, что для Саламанки в конюшнях найдется и место, и корм, поэтому милой девочке не следует забивать голову подобными вопросами. Но, похоже, Софи, наоборот, твердо решила забить именно свою голову этим вопросом, поскольку поспешила ответить:

– Нет, нет, мои лошади не должны стать дополнительной обузой для вас, дорогая тетя. Сэр Гораций особо подчеркивал это и настаивал, чтобы я сама занималась своей конюшней, если уж собралась держать лошадей, а я и правда хочу этого. Но если сегодня вы устроите коня у себя, это будет очень любезно с вашей стороны.

Уже одного этого было предостаточно, чтобы голова у ее тети снова пошла кругом. Ничего себе у нее племянница, если сама собирается держать конюшни, сама отдает все распоряжения и почему-то называет отца сэром Горацием?

Но тут Теодор отвлек ее мысли, подбежав к ним с перепуганной обезьянкой в объятиях, требуя, чтобы мать объяснила Адди, что он может отнести Жако в классную комнату, поскольку кузина Софи подарила зверушку им. Леди Омберсли съежилась при виде обезьянки и предприняла слабую попытку возразить:

– Любовь моя, я не думаю… о, дорогой, а как же Чарльз?

– Чарльз же вовсе не шляпа, чтобы бояться обезьяны! – заявил Теодор. – Ох, мама, прошу тебя, ну скажи же Адди, что мы можем держать обезьянку с нами.

– Право, тетя, Жако никого не покусает, – объяснила Софи. – Он все время со мной вот уже целую неделю и показал себя добрейшим и очень кротким существом. Вам не придется отсылать его мисс… мисс Адди? Нет, кажется не так.

– Мисс Аддербери, но мы всегда зовем ее просто Адди! – подсказала Сесилия.

– Здравствуйте! – повернулась к гувернантке Софи, протягивая руку. – Прошу прощения. Простите за дерзость, но я не знала. Позвольте детям оставить бедняжку Жако.

Колеблясь между ужасом, что ей все же навяжут обезьянку, и желанием сделать приятное этой пылкой девушке, мило улыбавшейся ей и протягивающей к ней руку с такой откровенной доброжелательностью, мисс Аддербери погрязла в болоте междометий.

Леди Омберсли прервала их, сказав, что им следует спросить у Чарльза, и это замечание было тут же истолковано как позволение забрать Жако наверх, в классную комнату, поскольку ни один из малышей не мог подумать о старшем брате так плохо, чтобы посчитать, будто тот станет хоть в малейшей степени возражать против нового обитателя верхнего этажа.

Затем Софи провели в Синий салон, где она сразу же сбросила соболиную накидку на стул, расстегнула мантилью и сняла модную шляпку. Ее тетушка ласково позвала девушку занять место подле себя на диване и поинтересовалась, не утомило ли племянницу долгое путешествие и нет ли у нее желания перекусить с дороги.

– Нет, ну что вы! Благодарю вас, но я никогда не устаю от дороги, к тому же хотя поездка на этот раз и была чуточку утомительной, никак не могу считать ее долгой, тем более путешествием, – с улыбкой ответила Софи. – Я приехала бы к вам уже утром, если бы только мы не заезжали в Мертон.

– Заезжали в Мертон? – эхом откликнулась леди Омберсли. – Но почему, любовь моя? У тебя там живут знакомые?

– Нет, нет, но сэр Гораций особенно желал этого!

– Моя дорогая, ты всегда зовешь папу сэром Горацием? – поинтересовалась леди Омберсли.

В серых глазах снова промелькнули лукавые огоньки.

– Нет, если он вынуждает меня на него сердиться, я называю его папой! – призналась Софи. – Он этого терпеть не может, больше всего не любит, когда я его так зову. Бедняга, для него слишком уж тяжелая обуза обременять себя такой верзилой дочерью, и трудно было бы ожидать от него, чтобы он не злился!

Она почувствовала, как ее слова слишком уж подействовали на тетушку, и добавила со свойственной ей искренностью, еще больше ошеломившей собеседницу:

– Вам это явно не нравится. Мне жаль, но на самом деле он восхитительный отец, и я его нежно люблю. Но, видите ли, согласно одному из принципов, которым он всегда следовал в отношениях со мной, никогда нельзя позволять пристрастию ослеплять себя, когда дело идет о недостатках любимого человека.

Эта потрясающая точка зрения, согласно которой дочь можно поощрять обсуждать недостатки своего отца, настолько изумила и напугала леди Омберсли, что она не нашлась что сказать.

Селина, предпочитавшая всегда докапываться до сути, поинтересовалась, почему это сэр Гораций особенно просил Софи заехать в Мертон.

– Только чтобы довезти Сансию до ее нового дома, – объяснила Софи. – Вот почему я появилась у вас со всеми этими нелепыми, но забавными всадниками, сопровождавшими карету. Ничто не убедит бедняжку Сансию, что английские дороги не кишат разбойниками и вооруженными партизанами.

– Но кто такая эта Сансия? – в некотором замешательстве спросила леди Омберсли.

– Ой, это же маркиза де Вильясаньяс! Неужели сэр Гораций не называл вам ее имени? Вам она обязательно понравится. Да, вы ее непременно полюбите. Она чуть-чуть глуповата и ужасно ленива, как и все испанцы, но до чего же хороша. И вполне добродушна.

Она заметила, что после этих слов ее тетушка совсем растерялась.

– Так вы ее не знаете? Он ничего вам не сказал? Ну и ну! Как же ему не стыдно! – Прямые и довольно густые брови девушки сердито сдвинулись к переносице. – Сэр Гораций собирается жениться на Сансии.

– Как? – только и выдохнула леди Омберсли.

Софи наклонилась вперед, взяла тетушкину руку и ласково сжала ее.

– Да, он в самом деле задумал жениться. Подумать только! Но вы должны быть довольны, так как она ему очень подходит. Сансия – вдова и притом чрезвычайно богата.

– Испанка! – сказала леди Омберсли. – Да, брат ни разу и словом мне не обмолвился!

– Сэр Гораций утверждает, что объяснения всегда слишком утомительны, – заступилась за отца Софи. – Осмелюсь предположить, он, скорее всего, почувствовал, что на них у него уйдет слишком много времени. Или, – добавила девушка, и в глазах ее мелькнуло озорное выражение, – что я смогу сделать это за него.

– Никогда ничего подобного не слышала! – возмутилась леди Омберсли, почти не сдерживая гнева. – Это так похоже на Горация! И когда же, осмелюсь спросить, моя дорогая, он намерен жениться на этой маркизе?

– Ну, в общем, – задумчиво начала Софи, – насколько я понимаю, именно поэтому он и не позаботился об объяснениях, тетушка. Сэр Гораций не может жениться на Сансии, пока не сбудет меня с рук. Бедолага оказался в таком щекотливом положении. Я обещала ему постараться, но не могу же я из-за этого соглашаться на замужество с тем, кого не полюблю. Он разделяет и вполне понимает мои чувства. Могу ручаться за сэра Горация, он никогда не бывает неблагоразумен!

Леди Омберсли совершенно не сомневалась, что подобные речи были весьма неподходящими для ушей ее дочерей, но она не видела возможности помешать этому.

– И все же, почему это твой папа не может жениться, пока ты не выйдешь замуж, Софи? – Селина все еще не отказалась от попытки докопаться до сути.

– Из-за Сансии, – охотно уточнила Софи. – По словам Сансии, она совершенно не желает становиться моей мачехой.

Леди Омберсли была сражена в самое сердце.

– Бедное мое дитя! – сказала она, кладя руку на колено Софи. – Ты такая храбрая девочка, но ты можешь довериться мне. Она ревнует к тебе. Думаю, это все из-за невообразимо ревнивой испанской природы. Гораций поступает неправильно! Если бы я только знала! Она плохо к тебе относится, Софи? Ты ей не нравишься?

Софи звонко рассмеялась.

– Ой, нет, нет и нет! Я уверена, она вообще никогда в жизни ни с кем не враждовала. Все дело в том, что, если она выйдет замуж за сэра Горация, пока я по-прежнему остаюсь на его попечении, все вокруг станут ожидать от нее какого-то проявления, хотя бы некоего подобия материнской заботы обо мне, а она слишком уж ленива. К тому же тогда ничего в доме не изменится, и как бы я ни старалась, все равно буду вести хозяйство в доме сэра Горация так, как я привыкла, сообразно своим вкусам и желаниям. Мы все это обсудили, и я не могу не признать разумности ее доводов. Что же касается ревности, нет ни в коем случае! Сансия слишком красива, чтобы вообще уметь ревновать, да и к тому же невероятно добродушна. По ее словам, никакая, пусть даже самая искренняя симпатия ко мне с ее стороны не заставит ее делить со мной дом. Но я не осуждаю ее, прошу вас, не подумайте, будто я осуждаю или не одобряю ее.

– Эта маркиза кажется мне очень странной женщиной, – неодобрительно заметила леди Омберсли. – А почему она живет в Мертоне?

– Да это сэр Гораций. Он снял в Мертоне очаровательнейший дом для нее. Она намерена вести там уединенную жизнь до его возвращения в Англию. Это потому, что она до крайности ленива, – сказала Софи, с бульканьем подавив веселый смешок. – Она не встанет с постели почти до самого полудня, будет потреблять неимоверное количество сладостей, перечитает бесчисленное множество романов и с огромным удовольствием окажет гостеприимство тем из ее друзей, кто возьмет на себя труд посетить Сансию в ее уединении. Сэр Гораций утверждает, будто она – самая безмятежная натура из всех его знакомых женщин. – Девушка наклонилась погладить свою маленькую собачку, которая все это время сидела у ее ног. – Кроме Тины, конечно! Дорогая тетушка, надеюсь, вы не испытываете неприязни к собакам? Она очень мила, уверяю вас, а мне было бы невозможно с ней расстаться.

Леди Омберсли заверила племянницу, что она не имеет ничего против собак, но тем не менее никоим образом не замечала в себе пристрастия к обезьянам. Софи рассмеялась.

– Ох, дорогая тетушка! Вы полагаете, мне не следовало привозить Жако детям? Право, стоило мне увидеть его в Бристоле, как он показался мне самым подходящим подарком для них. А теперь, когда я уже подарила Жако детям, боюсь, будет невероятно трудно убедить их отказаться от него.

Леди Омберсли подумала, что, скорее всего, это будет просто невозможно. Далее обсуждать эту тему не имело никакого смысла, а поскольку откровения племянницы крайне смутили ее, она предложила Сесилии проводить Софи в отведенную ей комнату, где та, без сомнения, хотела бы отдохнуть некоторое время, перед тем как переодеваться к обеду.

Сесилия проворно поднялась, приготовившись присоединиться к уговорам матери, если бы это потребовалось. Она и предположить не могла, будто Софи нужен отдых, так как уже небольшого знакомства с кузиной оказалось достаточно, чтобы убедиться, насколько это создание, столь полное жизненных сил, мало и редко нуждалось в отдыхе. Но сама она почувствовала необыкновенное расположение и интерес к Софи, и ей хотелось подружиться с ней как можно скорее. Когда выяснилось, что в гостевой спальне горничная Софи распаковывала дорожные сундуки, Сесилия уговорила Софи пойти к ней и поболтать там. Селина, явно не рассчитывая на возможность присоединиться к доверительному разговору старших барышень, ушла, утешая себя тем, что на ее долю выпала приятная задача передать мисс Аддербери все подробности разговора с Софи в Синем салоне.

Сесилия была крайне застенчива, и, хотя в ее поведении не было столь категоричной замкнутости, как у брата, она никогда не отличалась общительностью. Но буквально через несколько минут она обнаружила, что успела поведать кузине, по меньшей мере, часть своих злоключений. Софи слушала ее с интересом и сочувствием, но постоянное повторение имени мистера Ривенхолла, казалось, озадачило ее, и она, не удержавшись, прервала сестру вопросом:

– Прошу прощения, но этот Чарльз… он разве не твой брат?

– Мой старший брат, – подтвердила Сесилия.

– В общем, именно так я и поняла. Тогда при чем здесь он?

Сесилия вздохнула.

– Ты скоро заметишь, Софи, что без ведома и одобрения Чарльза ничего в этом доме произойти не может. Именно он распоряжается здесь всем, заботится обо всем и управляет всем.

– Так, давай разберемся, а то я с трудом вникаю, – остановила ее Софи. – Ведь мой дядя не умер, так или нет? Уверена, сэр Гораций никогда не говорил мне о его кончине.

– Ой нет, что ты! Но папа… Мне не следует говорить о нем, и к тому же я ничего не знаю точно, но, думаю, бедный папа оказался в затруднительном положении. Если честно, я в этом уверена, поскольку однажды видела маму в полном отчаянии, и тогда-то она рассказала мне, хотя и совсем немного, так как от расстройства едва знала, как ей поступить. Вообще-то, она никогда ни слова не говорит с нами об отце, ни с кем из нас, кроме Чарльза, и, как я полагаю, Марии, теперь, когда сестра уже замужняя дама. А потом дядя моего отца, Мэтью, умер и оставил все свое состояние Чарльзу. Я не слишком в этом разбираюсь и не понимаю, как все происходило, но полагаю, Чарльз сделал что-то с закладными. Не важно, как конкретно он поступил, но, похоже, все это поставило бедного папу в крайнюю зависимость от Чарльза. И уж совсем я уверена, что именно Чарльз платит за Хьюберта и Теодора, и это помимо тех долгов, о которых мама успела рассказать мне.

– Вот это да! В каком неловком положении оказался твой папа, – заметила Софи. – А мой кузен Чарльз, похоже, достаточно неприятный тип.

– Он ужасно противный, – согласилась Сесилия. – Мне иногда кажется, ему доставляет удовольствие делать всех несчастными, он лишает нас всех развлечений, и ему еще надо выдать нас замуж, главное, за респектабельных женихов средних лет, с большим состоянием, нудно-рассудительных и благоразумных настолько, что от них нечего ждать, кроме свинки!

Софи явно хватило ума и сообразительности, чтобы не предположить, будто эта озлобленная речь всего лишь простое обобщение, поэтому она сразу же потребовала от Сесилии подробностей о том респектабельном женихе средних лет со свинкой, и после недолгого колебания и многословных уклончивых иносказаний Сесилия все же не только раскрыла тайну, что брак между ней и лордом Чарлбери был согласован (хотя пока еще помолвка не объявлялась), но и представила ей живописание некоего Огастуса Фовнхоупа, которое всякому, кто не имел счастья созерцать этого красивого молодого человека, могло бы больше напомнить горячечный бред.

Но Софи уже довелось встречаться с мистером Фовнхоупом, и вместо того, чтобы терпеливо уговаривать кузину охладить свой пыл, она приняла ее восторженные излияния как нечто само собой разумеющееся:

– Да, ты права. Я никогда не видела лорда Байрона, но говорят, и он не сравнится с мистером Фовнхоупом. Это самый красивый молодой человек из тех, с кем мне приходилось когда-либо знакомиться.

– Ты знаешь Огастуса! – выдохнула Сесилия, прижимая руки к трепещущей груди.

– Да… То есть я знакома с ним. В прошлом году мне довелось раза два танцевать с ним на балах в Брюсселе. Он ведь служил там кем-то при сэре Чарльзе Стюарте, не так ли?

– Одним из его секретарей, но Огастус – поэт, и, само собой разумеется, у него нет никакой склонности к подобным занятиям, и именно это обстоятельство, как мне кажется, вызывает у Чарльза возмущение, больше чем все остальное! Ах, Софи, когда мы встретились… Это случилось в Олмаке, зале для балов, на мне было платье из бледно-голубого атласа, расшитого шелком по всему полю розовыми бутонами и еще бантиками из серебряного витого шнурка! Притяжение возникло, как только мы увидели тогда друг друга, – он уверяет меня, что почувствовал то же самое! Как я могла предвидеть тогда, что возникнет хоть малейшее препятствие? Это ведь Фовнхоупы, ты понимаешь. Они же известны со времен Вильгельма Завоевателя, а то и раньше! Но если меня не заботят ни состояние, ни титул, ну какое до этого дело Чарльзу?

– Никакого, – сказала Софи. – Дорогая Сесилия, не плачь, прошу тебя! Скажи мне лучше, а твоя мама… твоей маме тоже не нравится мысль о браке с мистером Фовнхоупом?

– Наша дорогая мама – такая чувствительная, я знаю, она жалеет меня, – ответила Сесилия, покорно вытирая глаза от слез. – Она была так добра и сказала мне об этом, но она не осмеливается противостоять Чарльзу! Вот, Софи, какие дела творятся в нашем доме.

– Сэр Гораций всегда прав! – объявила вдруг Софи, вставая и отряхивая юбки. – А я-то еще упрашивала его взять меня с собой в Бразилию, понимаешь, если честно, и представить себе не могла, чем мне себя занять в Лондоне, ведь если бы не вы, мне сюда вообще незачем было бы ехать. Но он заверил меня, что мне обязательно удастся найти себе дело, и, как видишь, все точно предвидел! Интересно, знал ли он обо всем? Моя дорогая Сесилия… Ой, а можно я буду звать тебя Сеси? Сесилия! И не выговоришь сразу. Доверься мне. Ты явно поддалась отчаянию, а в этом нет ни малейшей надобности. Поверь, стоит оказаться в любом затруднительном положении, как всегда, кажется, словно выхода из него нет и уже все потеряно. Это заставляет думать, будто ничего уже нельзя исправить, хотя на самом деле требуется всего лишь некоторая решимость, чтобы привести дело к счастливому завершению. Мне пора в свою комнату, а то я не успею переодеться к обеду, а нет ничего отвратительнее гостей, опаздывающих к столу.

– Постой, Софи, но… О чем это ты? – задыхаясь от волнения, спросила Сесилия. – Как ты-то можешь мне помочь?

– Пока не имею ни малейшего представления, но поверь, существует сотня всяких способов. Весь твой рассказ сводится к одному: все вы, и ты в том числе, погружены в состояние возмутительной меланхолии! Твой братец! Боже ты мой, как вы могли допустить, чтобы он превратился в подобного тирана? Как это вам удалось?! Ведь даже сэру Горацию я не позволила стать деспотом и диктатором, в которого превращаются лучшие из мужчин, когда женщины в семье столь глупы, чтобы поощрять их к этому. В этом вовсе нет ничего хорошего и для самих мужчин, кроме того, они превращаются в невыносимых зануд. Ведь Чарльз – именно такой зануда? Нет сомнений, он должен быть занудой! Не бери в голову! Если у него такая склонность подыскивать подходящих мужей, пусть займется мной, пусть начнет смотреть по сторонам в поисках партии для меня, это и отвлечет, и развлечет его. Сеси, пошли в мою спальню. Сэр Гораций пожелал, чтобы я выбрала мантилью для тебя и тетушки, полагаю, Джейн уже успела распаковать вещи. Как умно я поступила, что выбрала для тебя белую. Сама-то я слишком смуглая, чтобы носить белый цвет, но ты будешь в ней очаровательна.

С этими словами она увлекла Сесилию в свою комнату, где лежали мантильи, одну из которых, тщательно обернутую в серебряную бумагу, она немедленно отнесла в туалетную комнату леди Омберсли, объявляя, что это сэр Гораций приказал дочери преподнести эту мантилью его дорогой сестре в знак его любви к ней. Леди Омберсли пришла в восхищение от подарка, черная мантилья была особенно хороша; и еще больше ее тронули, как она впоследствии призналась Сесилии, слова, с которыми ей был преподнесен подарок, хотя она и не поверила им, но обрадовалась присутствию столь чуткой деликатности в своей племяннице.

К тому моменту, как Софи успела сменить свой дорожный наряд на вечернее платье из светло-зеленого крепа, украшенного по низу роскошной шелковой отделкой, с поясом из шнура с кисточками, подчеркивавшим линию талии, Сесилия закончила собственный туалет и ожидала кузину, чтобы сопроводить ее вниз в столовую. Софи пыталась застегнуть на шее жемчужное ожерелье, в то время как усталая горничная в изнеможении умоляла девушку постоять смирно, чтобы ей, наконец, удалось застегнуть манжеты ее длинных рукавов. Сесилия, одетая со вкусом, но без особого блеска и изыска, в платье из набивного миткаля, с синим поясом, с некоторой завистью предположила, что Софи шила свое платье в Париже. Она была совершенно права; почти все платья Софи поступали из Парижа.

– Одно утешение, – простодушно заметила Сесилия, – Юджиния его явно не одобрит!

– Боже правый, кто такая Юджиния? – воскликнула Софи, развернувшись к ней на своей табуретке у туалетного столика. – Чем это мое платье должно ей не приглянуться? Разве оно такое уж страшное? Мне так не казалось, да и тебе вроде оно нравится?

– Мисс Софи, вы будете сидеть не двигаясь или нет? – вмешалась в их разговор Джейн Сторридж, хорошенько тряхнув ее.

– О да, оно красивое! – отвечала Сесилия. – Но Юджиния никогда не носит новомодные платья. Она говорит, что на свете есть более важные вещи, чем мода.

– Какая глупость! – заметила Софи. – Естественно, есть полно серьезных вещей на свете, но не думать же о них, когда переодеваешься к обеду. А все же, кто она?

– Мисс Уорэкстон. Невеста Чарльза. Мама послала предупредить меня, что она обедает здесь сегодня вечером. Мы все совсем позабыли об этом в суматохе твоего приезда. Осмелюсь предположить, что она уже в гостиной, поскольку всегда очень пунктуальна. Ты готова? Пойдем вниз?

– Если только моя дорогая Джейн немного пошевелится, – пробурчала Софи, протягивая другое запястье горничной и бросая плутоватый взгляд на сердитое лицо мисс Сторридж.

Горничная довольно мрачно улыбнулась, но ничего не ответила. Она застегнула крошечные пуговички, накинула вышитый золотом шарф на плечи своей госпожи и одобрительно кивнула. Софи нагнулась и поцеловала ее в щеку:

– Спасибо! Ложись спать и не думай, будто я позволю тебе раздевать меня, поскольку уверяю, это совсем ни к чему. Доброй ночи, дорогая Джейн!

– Твоя горничная, наверное, давно служит у вас. Боюсь, мама изумилась бы, если увидела, как ты ее поцеловала! – не удержалась Сесилия, удивлению которой не было границ.

– Неужели? Джейн служила горничной еще у моей матери и стала мне доброй нянюшкой, когда мама умерла. Надеюсь, я сумею как-нибудь не столь сильно изумлять свою тетю, – настороженно подняла брови Софи.

– Ах! Конечно же, она обязательно поняла бы обстоятельства, – поспешила оправдаться Сесилия. – Только, видишь ли, мне это показалось слишком уж странным.

Решительный блеск, сверкнувший в глазах кузины, подтвердил догадку Сесилии, что той не слишком пришлась по душе подобная критика ее поведения, но поскольку в этот момент они уже достигли двери гостиной, Софи ничего не сказала, позволив Сесилии ввести себя в комнату.

Леди Омберсли, два ее старших сына и мисс Уорэкстон устроились небольшой группой у камина. Все оглянулись на открывавшиеся двери, и оба молодых человека встали при их появлении, Хьюберт, не спуская с кузины откровенно восхищенных глаз, Чарльз, критически разглядывая ее.

– Входи же, дорогая Софи! – приветливо обратилась к ней леди Омберсли. – Ты видишь, я уже ношу эту красивую мантилью вместо шали. Такое изящное кружево! Мисс Уорэкстон восхищалась им. Моя дорогая Юджиния, позвольте мне представить вам мисс Стэнтон-Лэйси. Сесилия уж верно сказала тебе, Софи, что нам вскоре предстоит с радостью назвать мисс Уорэкстон членом нашей семьи.

– О да, сказала! – Софи, улыбаясь, протянула мисс Уорэкстон руку. – Я желаю вам большого счастья, мисс Уорэкстон, и моему кузену также.

После короткого рукопожатия с мисс Уорэкстон она повернулась и протянула руку кузену:

– Здравствуйте, Чарльз!

Мистер Ривенхолл обменялся с ней рукопожатиями и обнаружил, что его рассматривали ничуть не менее критически. Это удивило Чарльза, но и позабавило, он улыбнулся.

– Здравствуйте, Софи! Не стану притворяться, будто я помню вас очень хорошо, кузина, поскольку уверен: мы друг друга вообще не помним.

Она засмеялась:

– Совершенно справедливо! Даже тетя Элизабет не могла помнить меня. Кузен… Хьюберт, не так ли? Расскажи мне, пожалуйста, как там Саламанка и Джон Поттон. С ними все в порядке?

С этими словами девушка отошла в сторону, чтобы поговорить с Хьюбертом.

Леди Омберсли, с тревогой наблюдавшая за старшим сыном, облегченно вздохнула, увидев, что он был настроен весьма дружелюбно и казался даже вполне довольным происходящим. Легкая полуулыбка задержалась на его губах, и он продолжал наблюдать за Софи, пока его внимание не отвлекла невеста.

Юджиния Уорэкстон была стройной молодой особой, немного выше среднего роста. Она привыкла слышать, как ее описывают высокой изящной девушкой. Черты ее лица отличались аристократичностью, и их всегда считали красивыми, хотя и несколько невыразительными. Одета она была в серое платье со всем соответствием моменту, но с большой скромностью. Умеренность в цвете, казалось, подчеркивала ее пребывание в трауре. Волосы Юджинии, которые она носила разделенными на аккуратные пряди, перетянутые лентами, демонстрировали мягкий переходный оттенок между коричневым и золотым; она имела длинные тонкие руки и такие же ступни; небольшую грудь, которую, однако, редко когда удавалось оценить взглядом, поскольку ее матушка слишком категорично возражала против глубоких вырезов, таких, например, как у мисс Стэнтон-Лэйси. Мисс Уорэкстон была дочерью виконта и, хотя всегда проявляла особую осторожность, чтобы не казаться гордячкой, прекрасно осознавала свою цену. Она отличалась любезными манерами и брала на себя труд стараться, чтобы окружающие чувствовали себя в ее обществе непринужденно. Особенно решительно она намеревалась проявить снисходительность и любезность к Софи, но когда поднялась, чтобы обменяться с той рукопожатиями, ей пришлось слишком высоко задрать голову, чтобы посмотреть в лицо Софи, а это в немалой степени усложнило возможность продемонстрировать любезность и уж тем более снисходительность. Она почувствовала некоторую досаду, но всего лишь на мгновение, сумела перебороть себя и тихо сказала Чарльзу, со своей невозмутимой всегдашней улыбкой:

– Какая же высокая эта ваша мисс Стэнтон-Лэйси! Я кажусь миниатюрной рядом с ней.

– Да, слишком уж высокая, – ответил он.

Она не могла не остаться довольной тем, что он явно не восхищался своей кузиной, поскольку хотя и осознала, после более тщательного осмотра, что Софи уступает ей в красоте, однако в первый момент все же производила впечатление на удивление очаровательной юной девушки.

Приглядевшись, Юджиния поняла, что была введена в заблуждение размером и блеском глаз Софи: все другие черты лица оказались не столь примечательны.

– Возможно, немного высоковата, но она очень грациозна.

Софи в этот момент направилась к тете, и тут Чарльз разглядел почти прозрачную маленькую борзую, которая держалась близко к ее подолу, явно потерявшись от такого количества незнакомцев.

– Похоже, у нас тут целых две гостьи, – удивленно поднял он брови. – Представьте же нам ее, кузина.

– Это Тина.

Он протянул руку к борзой, но Софи предупредила его:

– Боюсь, она не пойдет к вам, слишком пуглива.

– Ах нет, обязательно пойдет! – возразил он, щелкнув пальцами.

Софи не очень понравилась эта холодная самоуверенность его тона, но она не дала волю своему раздражению, и вскоре выяснилось, что он был совершенно прав. Наблюдая, как ее питомица предпринимала кокетливые попытки подружиться с ним, девушка и вовсе простила ему этот тон и стала склоняться к мнению, не окажется ли он не столь уж плох, как представлялось.

– Какое прелестное маленькое создание! – дружелюбно заметила мисс Уорэкстон. – Вообще-то я не признаю содержание животных в доме – моя мама, дорогая леди Омберсли, никогда не позволит завести даже кошку, – но я уверена, эта собачка, похоже, исключение.

– Мама обожает домашних собачек, – сказала Сесилия. – У нас всегда живет кто-нибудь из них, правда ведь, сударыня?

– Жирные и перекормленные мопсы. – Чарльз с брезгливой гримасой повернулся к матери: – Признаюсь, я предпочитаю эту изящную леди.

– О, это не самая замечательная представительница из питомцев кузины Софи! – объявил Хьюберт. – Подожди, Чарльз, пока ты не увидишь, кого еще она привезла из Португалии!

Леди Омберсли тревожно заерзала, поскольку еще не успела сообщить старшему сыну новости об обезьянке в красном сюртуке, царствовавшей теперь в классной комнате у младших детей. Но Чарльз понял Хьюберта однозначно:

– Как я понял, кузина, вы привезли с собой и вашу лошадь. Хьюберт не в состоянии оценить ничего иного. Испанской породы?

– Да, мой конь испанец и обучен мамелюком. Очень красивый.

– Бьюсь об заклад, ты замечательная наездница, кузина! – не удержался Хьюберт.

– Я этого за собой не замечала. Хотя мне и приходилось много ездить верхом.

Тут дверь открылась, но не для того, чтобы пропустить дворецкого с объявлением о том, что обед уже подан, как того ожидала леди Омберсли. В комнату вошел сам лорд Омберсли, объявляя на ходу, что должен взглянуть, хотя бы мельком, на свою маленькую племянницу прежде, чем направится в «Уайтс».

Леди Омберсли не одобряла столь не соответствующее приличиям нежелание мужа обедать дома, когда их посетила мисс Уорэкстон, а тут еще эта его выходка. Но она не допустила никакого проявления своего недовольства и только позволила себе достаточно едко заметить:

– Не такая уж она маленькая, любовь моя, как вы можете видеть.

– Вот так так! – воскликнул его светлость, когда Софи поднялась, чтобы поприветствовать его. И тут же залился смехом и обнял Софи. – Ну и ну, ну и ну! Да ты почти такая же высокая, как и твой отец, дорогая моя! И дьявольски похожа на него, как я теперь вижу!

– Мисс Уорэкстон, лорд Омберсли, – укоризненно перебила его возгласы жена.

– Ах! О да, здравствуйте, – приветствовал другую гостью его светлость, весело кланяясь мисс Уорэкстон. – Я уже считаю вас одним из членов нашей семьи и предлагаю отойти от излишних церемоний, когда речь идет о нас с вами. Пойди-ка сюда, присядь подле меня, Софи, и расскажи, как поживает твой отец.

С этими словами лорд Омберсли потянул Софи к дивану и погрузился в оживленную беседу, вспоминая случаи тридцатилетней давности, от всего сердца смеясь над ними и всем своим видом напоминая человека, который полностью позабыл о своем желании попасть на обед в клуб. Он и всегда был расположен к хорошеньким молодым девушкам, а когда к их обаянию добавлялась еще и живость, он с превеликим удовольствием наслаждался их обществом и никогда не спешил оставить его. Дэссет, появившийся несколькими минутами позже, чтобы объявить обед, немедленно оценил обстановку и, обменявшись взглядом со своей госпожой, удалился, чтобы распорядиться поставить еще один прибор на столе. Когда он возвратился, чтобы сделать свое объявление, лорд Омберсли воскликнул:

– Что такое? Уже время обедать? Однако, пожалуй, останусь-ка я дома, со всеми вами!

Потом он подал руку Софи, игнорируя превосходящее право мисс Уорэкстон на подобную честь, а как только все заняли места за обеденным столом, потребовал, чтобы Софи объяснила ему, какая такая блажь заставила ее отца отправиться в Перу.

– Не в Перу, сэр, в Бразилию, – поправила его Софи.

– Все одно, моя дорогая, ничуть не лучше и так же далеко! Никогда не знавал другого человека, столь склонного мотаться по всему свету. Он ведь затем направится в Китай.

– Нет, это лорд Эмхерст уехал в Китай, – уточнила Софи. – Да, кажется, в феврале. Сэр Гораций потребовался в Бразилии, так как он в совершенстве разбирается в португальском вопросе. Есть надежда, что ему удастся убедить регента вернуться в Лиссабон. Видите ли, маршал Бересфорд стал слишком уж непопулярным. Неудивительно! Он не знает, как расположить людей к себе и снискать их доверие, к тому же у него нет и малейшей крупицы такта.

– Маршал Бересфорд, – заметила Чарльзу мисс Уорэкстон, четко произнося все звуки и не понижая голоса, – является другом моего отца.

– Тогда вы должны извинить мне мое высказывание по поводу полного отсутствия у него такта, – стремительно отреагировала Софи, одарив ее своей мимолетной улыбкой. – Это чистейшая правда, но, как я полагаю, никто никогда не сомневается в других многочисленных его превосходных качествах. Жаль, что у него не получается ни с кем ладить.

При этих ее словах лорд Омберсли и Хьюберт рассмеялись, но мисс Уорэкстон чопорно выпрямилась, а Чарльз через стол бросил слишком хмурый взгляд на кузину, видимо пересмотрев свое первое благоприятное впечатление. Его невеста, привыкшая всегда твердо придерживаться правил приличия, не могла себе позволить даже на неофициальном семейном обеде заставить себя говорить через стол и, продемонстрировав свое превосходное воспитание, проигнорировала реплику Софи. Она стала обсуждать с Чарльзом творчество Данте и особенно перевод мистера Гэри. Он вежливо слушал ее, но когда Сесилия, последовав чуждому условностей примеру своей кузины, присоединилась к их беседе, чтобы выразить собственное предпочтение стилю лорда Байрона, он не предпринял попытки резко пренебречь сестрой, а, напротив, казалось, был даже рад приветствовать ее участие в обсуждении.

Софи с энтузиазмом одобрила вкус Сесилии и призналась, что ее томик «Корсара» настолько зачитан и истрепан, что вот-вот развалится. Мисс Уорэкстон заметила, что она не может составить собственное мнение относительно достоинств этой поэмы, поскольку ее матушка не питает интереса к произведениям его светлости лорда Байрона и даже не желает держать их в доме. Так как супружеские проблемы лорда Байрона оказывались среди самых скандальных столичных слухов, причем широко распространилась молва, что он, под влиянием настойчивых требований его друзей, был уже почти готов покинуть страну, это замечание сразу заставило обсуждение перейти в нежелательно неблагопристойное русло, и все с облегчением вздохнули, когда Хьюберт, отказываясь от всякой симпатии к поэзии, с восторгом стал восхвалять превосходные качества романа «Уэверли». Но тут снова мисс Уорэкстон оказалась не способной предоставить компании свои поучения или обоснованную критику, лишь любезно заметила, что, согласно ее мнению, обсуждаемое произведение, безусловно, замечательно для такого жанра, как роман. Тут лорд Омберсли назвал молодежь слишком книжной и отвлек Софи от литературной беседы, задав ей множество вопросов о своих старых друзьях, поскольку те теперь украшали своим присутствием посольства в тех странах, где ей приходилось бывать.

После обеда лорд Омберсли не пошел в гостиную, поскольку не мог сопротивляться слишком притягательному зову карточной партии в фараон. Мисс Уорэкстон очень мило попросила разрешить младшим детям спуститься вниз, прибавив с улыбкой в адрес Чарльза, что она не имела счастья видеть своего маленького друга Теодора с тех самых пор, как тот приезжал домой на пасхальные каникулы. Однако когда ее маленький друг появился, он принес на своем плече Жако, и это заставило ее откинуться, вжаться в спинку стула, оглашая комнату пронзительными протестующими возгласами.

Наступил ужасный момент разоблачения, и, как с горечью подумала леди Омберсли, из-за прискорбного недостатка внимания со стороны мисс Аддербери и ослабления контроля над ее юными подопечными, в крайне неподходящий момент. Чарльз, сначала склонный проявить лишь одно изумление, быстро пришел в себя под влиянием очевидно неодобрительного отношения мисс Уорэкстон. Он сказал, что, каким бы желательным обитателем классной комнаты ни казалось детям их новое приобретение (обсуждению этого вопроса он непременно посвятит время несколько позже), Жако ни в коем случае не может относиться к числу тех, кого можно впускать в гостиную его матери, и приказал Теодору, тоном, не допускавшим возражений, немедленно унести прочь обезьяну. Теодор угрюмо сдвинул брови, и в какой-то не слишком приятный миг леди Омберсли испугалась, что все они оказались на грани того, чтобы стать свидетелем безобразной сцены. Но тут вперед стремительно выступила Софи, чтобы отвести грозу:

– О да, лучше отнеси его наверх, Теодор! Мне следовало сразу предупредить вас, что Жако не выносит большого общества. И прошу тебя, поспеши, поскольку я собираюсь показать вам замечательную игру в карты, которую узнала в Вене.

С этими словами она вытолкала Теодора из комнаты и закрыла за ним дверь. Обернувшись, она увидела, как Чарльз с угрюмой холодностью разглядывает ее.

– Отныне я попала в вашу немилость за этот подарок детям? Это я привезла Жако, присутствие которого вы столь не одобряете. Но, ручаюсь вам, он на удивление кроткий и ласковый, вам незачем его бояться.

– Я вовсе ни капельки не боюсь этой зверушки! – отрезал Чарльз. – Невероятно любезно с вашей стороны подарить его детям!

– Чарльз! Чарльз! – потянула брата за рукав Амабель. – Она привезла нам еще и попугая, и он так здорово говорит, совсем по-настоящему! Только Адди накрыла его клетку платком, Адди думает, его учили говорить какие-то несносные и ужасно грубые моряки. Скажи ей, чтобы она этого не делала!

– Боже мой, теперь я совсем погибла! – воскликнула Софи в комичном припадке ужаса. – А ведь продавец клятвенно пообещал мне, что несчастная птица не произнесет ничего такого, что заставит меня краснеть. Как же теперь быть?

Чарльз от души расхохотался и проговорил сквозь смех:

– Придется тебе, Амабель, каждый день читать ему по коллекту из молитвенника, дабы хоть чуть-чуть перевоспитать его. Кузина, мой дядя Гораций заверил нас, что вы – хорошая малышка, которая не доставит нам ни малейших хлопот. Вы провели вместе с нами меньше чем полдня, и я уже вздрагиваю при мысли, какое опустошение вы произведете в доме к концу недели!