Волшебница на грани

Глава 3

Я переоценила свой организм. Когда отец Лукас привез нас в порт и вручил паспорта, то с определенным недоверием поинтересовался:

— Вы правда считаете, что все будет хорошо? Может, дирижабль?

Я заглянула в свои документы, увидела, что они выписаны на имя Людмилы Закари, аланбергской дворянки, и беспечно сказала:

— Не волнуйтесь за меня, отец Лукас. Я справлюсь.

Он лишь вздохнул и недоверчиво покачал головой.

Но короткая прогулка на удобной современной яхте оказалась совсем не то же самое, что долгое морское путешествие на пароходе. Меня стало тошнить сразу же, как только мы вышли из порта.

Наша каюта первого класса была на верхней палубе, и здесь было достаточно свежо, чтобы я не теряла сознание и все-таки держалась на ногах. На мое счастье мы были единственными пассажирами на этом уровне, и очаровательной зелени моего лица не видел никто, кроме команды.

— Как вы? — спросил Генрих. Я сидела в кресле, вытянув ноги, мир плыл передо мной, а желудок переворачивался. Даже Среднеземельное море, наполненное всеми оттенками синего и сиреневого, казалось мне болотом.

— Отвратительно, — призналась я и едва не расплакалась. — Генрих, это невыносимо!

— Может, приляжете? — предложил Генрих, и я видела, что он искренне жалеет меня. Игорь в такой ситуации нудел бы о том, что я все порчу, как обычно, что я неисправима, и зачем он вообще со мной связался.

И почему я вдруг их сравниваю? Это не к добру. Это точно не приведет ни к чему хорошему.

— Лучше не стоит, — всхлипнула я. Желудок снова принялся плясать, и слабость накатила такая, что я вцепилась в подлокотники кресла. На палубе показался официант в белом: нес большой поднос с бутылкой вина, бокалами и разноцветными фруктами, похожими на лампочки. Самые настоящие лампочки, с колбой и зеленоватым цоколем! Я удивилась так, что на мгновение тошнота отступила.

— Выпить я вам не предлагаю, — сказал Генрих, усаживаясь рядом со мной, — а вот варвалинская груша помогает при укачивании. Ну-ка, попробуйте!

Я послушно отправила в рот полупрозрачный кисловатый ломтик и вскоре обнаружила, что мне становится легче. Не до того, чтобы наслаждаться морским путешествием, конечно, но теперь я хотя бы видела мир без полуобморочного марева перед глазами.

— Вы волшебник, — выдохнула я, и Генрих протянул мне еще один ломтик. — Вы спасли мне жизнь!

— Право же, это мелочи, Людмила, — заметил он и сделал глоток из своего бокала. — Джентльмен должен заботиться о своей даме.

Я откинулась на спинку кресла и устало прикрыла глаза.

— Несколько дней назад я внесла очередной платеж по ипотеке, — устало сообщила я. — А сегодня у меня должна быть клиентка из администрации города, ей хочется приворожить начальника. И вот я в другом мире, прыгаю через зеркала и плыву на пароходе в компании настоящего принца. Странно, правда?

Кругом не было ничего, кроме синевы неба и таинственной глубокой тьмы моря. Наконец-то я смогла их рассмотреть. Генрих улыбнулся.

— Это, скорее, непривычно. Но вы, кстати, очень хорошо справляетесь.

— Честно говоря, я боюсь, — призналась я. — Боюсь, что сошла с ума, и все это мне мерещится.

Генрих пожал плечами.

— Тогда лучше не бояться, а принимать все, как есть. Вы ведь пока ничего не можете изменить и вернуть, как было? Вот и не огорчайтесь. Просто живите, — он вдруг нахмурился и с искренним удивлением сообщил: — Знаете, я и представить не мог, что меня освободит женщина, которую вытащили из другого мира, чтобы она убила моего отца.

Некоторое время мы молчали. Над кораблем пролетела огромная белая птица, какой-нибудь здешний родственник земного альбатроса. Я отщипнула ягодку того, что напоминало виноград, но было ярко-оранжевого цвета, отправила в рот.

Виноград.

— Я соболезную, Генрих. Это тяжело.

Он усмехнулся. Одним глотком выпил вино и налил еще.

— Мы никогда не были особенными друзьями, — сказал он. — У отца всегда было множество других забот. Дела государства, фаворитки, охота и все в том же духе. Я не слишком много потерял с его смертью. Мы слишком мало знали друг друга.

— Тогда я не удивляюсь, что за четыре года он не понял, что с вами что-то не так, — сказала я. Генрих лишь рукой махнул.

— Вместо меня могли бы поставить мешок с мукой, — произнес он, — и то отец вряд ли бы понял, что тут что-то не так.

Груша действительно помогла. Съев еще один ломтик, я окончательно ожила.

— Интересно, что все-таки у вас могут попросить марвинцы, — задумчиво сказала я. Генрих пожал плечами.

— С учетом того, что я теперь полный нелегал с подложными документами от отца Лукаса, это может быть все, что угодно. Например, найти кого-нибудь. Или убить.

— Они же просто аналитическое агентство, — удивилась я. — Зачем им кого-то убивать?

— Вы не представляете, Людмила, насколько тонкая штука местная аналитика, — ответил Генрих. — Иногда какой-то из ее разделов требует убийства.

— Что ж! — ободряюще улыбнулась я. Хотелось верить, что я сейчас выгляжу не слишком страшной. — Тогда я буду подавать вам патроны. А там мы вернем вам корону, даже не сомневаюсь.

Так мы и плыли дальше, разговаривая обо всем и ни о чем и уничтожая запасы варвалинской груши. И на следующий день на горизонте показалась туманная полоска земли — Саалинский халифат.

В шляпке с вуалью, которую перед нашим отправлением принесла одна из помощниц отца Лукаса, была прорезь для глаз. Я пожалела, что в таможенном отделении нет зеркала, дотронулась было до вуали, и смуглый таможенник в белом одеянии, напоминавшем ночную рубашку с красной вышивкой по вороту, тотчас же воскликнул, растягивая гласные:

— Руки, миледи! Опустите руки на стол!

Я послушно положила руки на столешницу. Генрих предупредил меня, что со здешними господами лучше не спорить и делать все так, как они велят, иначе после таможни можно будет отправиться прямиком в тюрьму, а здесь она ничем не похожа на курорт.

— Цель приезда в халифат?

— Сопровождаю брата, — ответила я. Таможенник крутил и вертел мой паспорт в толстых пальцах, унизанных тяжелыми золотыми кольцами, и мне с каждой минутой становилось все неуютнее. — Он инженер. Будет работать на установке по добыче олеума.

— Значит, сопровождаете брата, — повторил таможенник и бросил в мою сторону очередной цепкий взгляд. — Одинокая женщина на юге это просто маяк для всяких негодяев. Они летят к ней, как мотыльки на огонь. Понимаете?

— Понимаю, милорд, — как можно спокойнее ответила я. — Мой брат защитит меня от всех.

— Брат это хорошо, — согласился таможенник и, вырвав из записной книжки листок, что-то стал писать на нем золоченым карандашиком. — Но одинокой женщине нужен прежде всего муж. Понимаете?

— Понимаю, милорд, — кивнула я. С какой-то стороны ситуация выглядела смешной, но смеяться мне не хотелось.

— Вот и хорошо, — произнес таможенник, вложил листок в мой паспорт и протянул мне. — Меня зовут Али ин Масуд вин Ахмаль. Я буду рад увидеть вас в своем доме. С братом, разумеется.

— Благодарю вас за приглашение, милорд! — ответила я и почти бегом вылетела за дверь.

Рассмеяться я позволила себе только на улице, когда увидела поджидавшего меня Генриха. Тот сидел на скамеечке, попивал кофе из бумажного стаканчика и с красной феской на голове выглядел почти таким же, как халифатские мужчины.

— Что-то случилось? — спросил он, увидев меня. — Вы долго, я начал волноваться.

— Чуть не вышла замуж за Али ин Масуда вин Ахмаля, — ответила я и протянула Генриху паспорт с листком. — Даже не смотрела, что он там написал.

Генрих нахмурился, вынул листок и прочел:

— Малая песчаная улица, дом шесть. И почему мне это не нравится?

— Мне, честно говоря, тоже, — призналась я. — Вроде бы лип ко мне, а взгляд неприятный. Оценивал меня не как женщину, а как… — я замялась, подбирая нужное слово, но так и не подобрала. Генрих понимающе кивнул, и я добавила: — Приглашал нас с вами в гости.

Генрих убрал паспорт и записку во внутренний карман пиджака и ответил:

— Пойдемте отсюда, Людмила. Похоже, от здешней таможни лучше держаться подальше.

Я была с ним полностью согласна.

Аль-Ахнарт, большой приморский город, был ослепительно белым, сухим и солнечным, с густыми брызгами зелени в садах, мелодичным пением священников с высоких башен и статуями существ, чем-то напоминавших осьминогов.

— Кто это? — спросила я, когда мы проходили мимо одной из них. Женщины в глухих белых балахонах клали к ногам чудовища пестрые цветочные бутоны, и казалось, будто оно идет по крови.

— Один из Морских богов, — ответил Генрих. — Я когда-то знал их по именам, но сейчас уже забыл.

— Жуткий, — негромко сказала я. Генрих понимающе кивнул.

— Халифатцы морской народ, — произнес он. — Что видели, тому и молились.

Я невольно поежилась, представив, как такой кракен поднимается из моря в поисках добычи. По счастью скоро мы свернули в очередной проулок, и статуя осталась позади.

Погребок, в который мы спустились, был совсем маленьким. Всего три столика, стойка, за которой белела громада кабатчика, и запах жареной рыбы. Мне невольно вспомнилась похожая разливайка в соседнем с моим доме, только пахло оттуда не рыбой, а проблемами. Воняло на весь район. Мы сели за один из столиков, и кабатчик о чем-то спросил, но я, разумеется, не поняла ни слова. Генрих ответил ему на том же языке, кабатчик кивнул, и Генрих со вздохом вынул из кармана монетку и принялся катать ее по столу — туда-сюда, туда-сюда.

— Что он спрашивал? — поинтересовалась я.

— Чего угодно господам, — ответил Генрих и сказал едва слышно: — Я заказал мидий с лапшой, обязательно с базиликом. Это блюдо и то, как я катаю монету — знак для марвинцев. Запоминайте, вдруг понадобится.

Я понимающе кивнула, стараясь спрятать подальше нарастающую тревогу.

Лапша с мидиями, кстати, была такой вкусной, что я сама не заметила, как откинула вуаль и опустошила тарелку. Кабатчик оценивающе смотрел в мою сторону, а потом о чем-то сказал Генриху, указывая на меня, и расхохотался.

— Что ему нужно? — сердито спросила я. Генрих улыбнулся, и мне сделалось спокойнее.

— Говорит, что тебе надо кушать по десять таких порций, ты очень худая, — он снова прокатил монетку по столу и произнес: — Знаешь, какие тут красавицы в моде? Дева, ликом подобна луне, взошедшей над морем, ее бедра — подушки шелковые, пухом набиты.

— Ну, до такой девы мне далеко, — невольно обрадовалась я.

Кабатчик принес десерт. Когда я запустила вилку в слоистую пахлаву с орехами и медом, в погребок вошел джентльмен совершенно северной наружности. Бледный и светловолосый, он выглядел угрюмым и больным. На лацкане его пиджака красовалась золотая брошь в виде нефтяной качалки, и я подумала, что это один из инженеров, добывающих олеум. Количество золотых перстней на руках было таким же, как у местных — пальцы едва не ломались.

Незнакомец сел за наш столик, не дожидаясь приглашения, всмотрелся в лицо Генриха и сделался еще бледнее. Потом он спросил:

— Так вы все-таки выжили, ваше высочество?

— Я был в то время совсем в другом месте, — ответил Генрих. Незнакомец понимающе кивнул.

— Рад видеть вас живым. Чем наше агентство может вам помочь.

— Вернуть мне мою корону, — произнес Генрих. — Справитесь?

Лицо незнакомца словно треснуло, выпуская улыбку.

— Справимся, — заверил он. — Сложные случаи как раз по нашей части. Меня зовут Анри Амиль. Я вам помогу.

Из погребка мы отправились на переговоры в такую затертую и неприметную контору, что было страшно смотреть. Возле входа прямо на земле сидел оборванец, постукивая плошкой для подаяния, рядом с ним собака грызла мосол. Он мазнул по нам таким взглядом, что я сразу поняла, что это не просто попрошайка. Амиль замешкался, вынимая из кармана мелочь, и Генрих поинтересовался:

— А то помпезное здание на улице Хамадди? Отец, помнится, говорил, что это ваш главный центр.

Амиль улыбнулся. Монетки зазвенели в плошке, и оборванец затянул какую-то унылую песню.

— Это наш архив. Можете, кстати, заглянуть в свободное время. Недавно рассекретили бумаги по делу тамерского посланника, убитого при штурме посольства. Удивительные стихи он писал, оказывается!

Я невольно вспомнила о Грибоедове.

Вскоре мы оказались в длинном сумрачном коридоре, и Амиль, толкнув одну из дверей, приказал:

— Побудьте пока здесь, миледи. Мы скоро вернемся.

«Проверка», — поняла я.

Всю обстановку комнаты составлял стул. Я села и, не в силах избавиться от ощущения чужого взгляда, стала читать про себя стихи. Когда-то я на спор выучила «Гамлета», и с тех пор это помогало мне сосредоточиться и взять себя в руки.

Да и время можно скоротать.

Проверка заняла около часа. Когда Амиль заглянул за мной, то я заметила, что он выглядит гораздо спокойнее, чем раньше. Вскоре мы уже сидели в крошечном кабинете, пили кофе, и Генрих рассказывал о том, как оказался в клетке. Амиль слушал и водил указательным пальцем по ладони, словно записывал что-то важное. Поймав мой заинтересованный взгляд, он коротко ответил:

— Мнемотехника, миледи. Откуда вы, кстати?

— Это вторая часть нашей истории, — произнес Генрих и тут же спросил: — А что, видно, что миледи не из Аланберга?

Амиль рассмеялся.

— Ну разумеется! Походка, манера держаться и смотреть, да и такая одежда для нее непривычна. Вы, конечно, стараетесь соответствовать, миледи, но от вас за версту разит чужачкой. Не просто человеком из другой культуры. Я бы сказал, что вы вообще из другого мира, хотя это, конечно, невозможно.

— И что мне делать? — нахмурилась я, чувствуя, как краснею.

— Тренироваться и наблюдать, — сказал Амиль. — Обыватели не обратят на вас внимания, они не поднимают головы от земли. Но вот профессионал всегда заметит и заинтересуется, — он пощелкал по ладони и спросил: — Итак, что же во второй части?

Генрих сделал паузу, словно собирался с духом и боялся, что ему не поверят.

— Людмила действительно из другого мира. Андерс использовал магию для того, чтобы перетащить ее сюда.

Левая бровь Амиля едва заметно дернулась. Я невольно залюбовалась тем, как он владеет собой.

— Для чего же? — поинтересовался он.

— Андерс хотел, чтобы я убила короля, — ответила я. — Его величество Виттан был окружен магической защитой, и советник Андерса решил, что я способна ее пробить.

Амиль провел ладонями по коленям, словно стирал написанное, и некоторое время всматривался в меня. Я почувствовала себя даже не обнаженной — он будто заглядывал мне под кожу.

Сердце вдруг заколотилось чуть ли не у горла. Теперь мне стало по-настоящему страшно.

— Что ж, — негромко сказал Амиль. — Пожалуй, я готов вам поверить. И вы действительно волшебница?

— Она смогла открыть зеркала, — с искренней гордостью произнес Генрих, и бровь Амиля снова дернулась.

— Даже так… — кажется, он наконец-то оценил меня по достоинству. — Серьезно, серьезно. Вы понимаете, что она оружие? И довольно опасное?

Генрих улыбнулся какой-то беззащитной и очень искренней улыбкой.

— Она спасла мне жизнь. Это все, что я понимаю.

Амиль откинулся на спинку стула и какое-то время сидел молча, а потом сказал:

— Что ж, это, конечно, удивительно, но ваша история все проясняет. Я, помнится, очень удивился, когда вы затеяли общение с хелевинцами. Король их ненавидит, а принц завязывает контакты, причем почему-то исключительно с магами, и его отец об этом не в курсе.

Генрих нахмурился.

— То есть, хелевинцы могли нанести тот удар?

Амиль прикрыл глаза.

— У них давно ведутся разработки магического оружия, способного пробивать защиту, — ответил он. — Все страны окутаны ей. Да, ее можно повредить, но пробить так, чтобы уничтожить королевскую семью, испепелив дополнительный щит короля, — Амиль развел руками и вдруг улыбнулся: — Впрочем, мы уже работаем над этим. Надеюсь, через пару месяцев узнаем, что это за разработка. Возможно, — он перевел взгляд на меня, — здесь не обошлось без ваших соотечественников.

— Невозможно, — отрезала я. — В нашем мире нет магии.

Амиль посмотрел на меня так, как смотрят на пустоголовую кокетку, которая говорит какие-то очаровательные пустяки.

— А мы? — спросил Генрих. — Что нам делать?

— Я думаю, вы пригодитесь нашему агентству на другой половине карты, — ответил Амиль, и я подумала, что он как-то успел посоветоваться с коллегами насчет нашей судьбы. — Вам что-нибудь говорит имя Эрика Ланге?

Генрих нахмурился.

— Разве он не погиб во время штурма Хотса?

Амиль едва уловимо улыбнулся.

— Мы все думали, что погиб. Но сейчас у нас есть все основания полагать, что он выжил и спокойно обретается в Фаринте. Возможно, даже ведет практику.

Лицо Генриха неприятно дрогнуло, словно Амиль сказал что-то очень бесцеремонное.

— Практика, — процедил он. — Вот как теперь называется то, чем он занимался.

Амиль одарил его поистине очаровательной улыбкой.

— Привезите нам доктора Ланге, ваше высочество. Живым и здоровым. А мы дадим вам корону Аланберга. Согласны?

Генрих ответил, даже не задумываясь:

— Согласен. Что еще мне остается?

— Мягче! Плавнее! Великие боги, женщина! Ты идешь так, будто у тебя обе ноги в гипсе! Кто тебя вообще учил ходить? Безногий инвалид?

Амиль решил, что вот так сразу нас нельзя отправлять на охоту за Ланге. Доктор был профессионалом и, увидев меня, сразу бы понял, что дело нечисто. После того, как Генрих дал согласие, Амиль отправил его в архив знакомиться с досье, а меня — в тренировочный зал, где Альма, женщина с бочкообразным телом и угольно-черной кожей принялась за мое обучение.

Альма посмотрела на меня и сказала, что за неделю сделает из этой голодранки настоящую леди.

Я почему-то не была в этом так уверена.

— Не впечатывай так каблуки! Ты леди, а не полковой конь!

Доктор Эрик Ланге действительно был доктором: начинал в качестве хирурга в королевской академии Саатона, а затем, когда между Саатоном и Хевелинской империей разразилась война, принялся работать с пленными и развернулся на полную. Пленных было много, и эксперименты, которые Ланге ставил над ними, можно было назвать только изуверскими.

Он уверял, что им руководят только научные интересы. Особенно когда проверял устойчивость организма к холоду, поливая пленных ледяной водой на морозе. Я же не сомневалась в том, что доктор был форменным психом, безжалостным и циничным. Человеком, который считал всех остальных куклами — а кукол можно разломать, чтобы проверить, что у них внутри.

— Ну вот, уже лучше. Только не надо так махать руками! И не смотри ни в глаза, ни в переносицу! Ты скромная девушка, благородная девушка, а не какая-нибудь шлюха, простите меня Великие боги.

Потом хевелинцы победили, и Ланге сбежал, прекрасно понимая, что его не ждет ничего, кроме петли. Хевелинская разведка искала его по всему миру, но он уходил от них играючи, и тогда император, у которого были свои счеты с Черным доктором, как называли Ланге его жертвы, обратился за помощью к Марвинской секретной службе.

— Носовой платок хранится в сумочке. Кармашек на жилете исключительно для красоты, туда нельзя класть даже мелкую монетку. Шляпку можно не снимать.

По последним данным доктор Ланге сбежал в Фаринт — южную страну, которая славилась целительным климатом, говядиной самого высокого качества и традициями кровной мести. Генрих, который с детства был слаб здоровьем, провел в Фаринте много лет, учился там, отлично знал историю и культуру и говорил без акцента.

— Почему бы не отправить туда профессионала? — поинтересовался Генрих перед тем, как мы разошлись по разным залам. Амиль улыбнулся.

— Потому что вы и есть этот профессионал, — ответил он. — Вы сойдете там за своего. А остальные пока брошены на другие участки.

— А как же Брингель?

— Умер в прошлом году от желтой лихорадки.

Генрих понимающе кивнул и больше не задавал вопросов.

Вечером, когда мы встретились с Генрихом в маленькой столовой, я чувствовала свое тело совершенно чужим. Руки болели, спина, кажется, потрескивала от необходимости постоянно держать идеальную осанку, а ноги гудели. Генрих выглядел угрюмым и полным той злости, которая заставляет рвать врага голыми руками.

— Как вы? — спросила я, наливая ему кофе. Генрих пожал плечами.

— Все это время сидел над досье Ланге. Мы с вами будем искать просто исключительную мразь, Людмила.

Я понимающе кивнула.

— Будем и найдем. Но вы сейчас постарайтесь не думать об этом. На вас лица нет.

Генрих усмехнулся. Отпил кофе.

— Да, я, мягко скажем, впечатлен его подвигами. Страшно.

— А я тут еще о другом думаю, — сказала я. — Что, если у хелевинцев есть такие, как я? Мои соотечественники? И Андерс похитил меня не просто так, а потому, что был уверен: я смогу сделать то, что ему нужно. Все это не теория, а практика.

Генрих пожал плечами. Его лицо было хмурым и бледным.

— Может быть, нам не лезть во все это? — вдруг предложила я. — Вас и так уже похоронили. Может быть, начнем все заново?

Генрих улыбнулся. По его взгляду я поняла, что он благодарен мне за поддержку — но сказанное мной не имеет смысла.

— Я доказал марвинцам, что я настоящий, — ответил Генрих. — Представляете, сколько за эту информацию заплатит дядя Олаф? Тогда они начнут на меня охотиться сильнее, чем на Ланге.

— Они и так могут ее начать, эту охоту, — нахмурилась я. Генрих понимающе кивнул.

— Сейчас я их клиент. А Марвинская секретная служба не разбрасывается клиентами. Особенно теми, кто им полезен.

Я понимающе кивнула. Что ж, раз так, то придется отправляться на поиски человека, который способен развесить наши внутренности на елке. Пока я ходила так, как полагается леди, моя наставница познакомила меня с подвигами доктора Ланге. Конечно, не в тех деталях, что были в его досье, но впечатлений хватило.

— Альма, которая меня учит, сказала, что ей нужна неделя, — сообщила я. — Какова наша легенда?

— Я Виктор Готти, инженер, занимаюсь добычей олеума, — угрюмо ответил Генрих. — Вы моя сестра Милена. Амиль говорит, что это удобнее, чем называть вас женой.

— Ну правильно, — согласилась я. — Вдруг понадобится меня под кого-нибудь подложить? С женой так не поступишь, а с сестрой — только в путь.

Генрих посмотрел на меня, и я не поняла его взгляда.

— Я буду надеяться, что до этого не дойдет, — угрюмо сказал он. «Он что, ревнует?» — удивленно подумала я. То, что я сейчас видела в лице принца, было именно ревностью — чувством собственности, на которую кто-то может покуситься.

— Изучали добычу олеума? — поинтересовалась я, чтобы свести разговор в другую сторону. Генрих улыбнулся — уже мягче.

— Изучал. Это перспективное направление, его надо знать. Так что если мне будут задавать вопросы, я не оплошаю. Но инженер Виктор Готти больше не работает, он поправляет здоровье, подорванное праведными трудами.

— А его сестра? — спросила я. Улыбка Генриха сделалась еще шире.

— Его сестра — светская кокетка, мотовка и прожигательница жизни. Тратит деньги и меняет кавалеров, как перчатки. Справитесь?

— Даже не сомневаюсь, — ответила я, и Генрих снова нахмурился.

Но ничего не сказал.

Фаринт располагался на другом краю карты — чудесная страна вытянулась по боку материка, прижавшись к океану. Когда мы с Генрихом заняли наши кресла в дирижабле, то я невольно подумала о том, что нас отсылают как можно дальше. Видя мое волнение, Генрих ободряюще сжал мою руку и спросил:

— Как вы, дорогая сестра?

Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Полет продлится десять часов: за это время среди пассажиров найдутся такие отчаянные храбрецы, которые даже выйдут на прогулочную палубу с большими окнами. Я не принадлежала к их числу. Сама мысль о том, что мы поднимемся в воздух в металлическом брюхе золотистого чудовища, внушала мне ужас.

— Я боюсь, — призналась я. — Никогда не летала на дирижаблях.

Генрих посмотрел по сторонам и, убедившись, что возле нас некому подслушивать — пока еще не все пассажиры заняли места — поинтересовался:

— В вашем мире есть воздухоплавание?

— Есть, — кивнула я. — Самолеты, вертолеты… дирижабли вот тоже были. Но я на них летала только два раза.

Тот полет в Испанию, а потом обратно я провела, вцепившись в руку Игоря. В итоге он смеялся, обзывал меня истеричкой и флиртовал со стюардессой, называя меня трусихой и говоря, что такому мужчине нужен кто-то посмелее.

Не знаю, почему я не бросила его прямо в аэропорту.

— Боитесь, — сказал Генрих. Я пожала плечами.

— Денег не было. Ну и боюсь, да.

Генрих улыбнулся и негромко произнес:

— Марвинцы отправляют нас в Фаринт, чтобы убрать чужими руками.

Я понимающе посмотрела на него. За ту неделю, что я провела в тренировочном зале, становясь настоящей леди, эта мысль не раз приходила мне в голову.

Генрих не разведчик. Отправлять его на охоту за монстром как минимум глупо и недальновидно. Если с поимкой доктора Ланге не справились профессионалы, то как должен справиться человек, который четыре года просидел в клетке?

Или это та самая надежда на дурачка? Умные не смогли, значит, дурачок справится?

Да и волшебница из иного мира слишком опасное оружие, чтобы его использовать. Лучше ее устранить и не искать приключений там, где можно найти смерть.

— Ваш дядя, — процедила я. — Скорее всего, он как-то понял, что Андерс это не вы. И решил разобраться с настоящим принцем Генрихом. Чужими руками, как вы говорите.

Генрих кивнул.

— Давайте пока долетим до Фаринта и устроимся на месте. А там решим, что с этим делать.

Постепенно салон дирижабля заполнился пассажирами, стюарды в голубых пиджаках и красных кепи раздали всем пастилки с невыносимым ароматом мяты и показали пантомиму о том, как надо пристегиваться и вести себя при взлете. Я разорвала обертку, сунула пастилку в рот и зажмурилась. Генрих снова взял меня за руку, и от прикосновения его пальцев мне сделалось легче.

— Я здесь, — шепнул он мне на ухо. — Я здесь, с вами.

— Я рада, — тоже шепотом ответила я.

Я и правда была рада. Впервые после моего развода меня не коробило то, что рядом находится мужчина.

Я не вспоминала о том, что все они сделаны из одинаковой ваты. И не знала, правильно это или нет.

Дирижабль дрогнул всем своим огромным телом, и я поняла, что мы отрываемся от земли. Послышалось восторженное аханье, кто-то из пассажиров зааплодировал, а я боялась поднять голову. Так и сидела, почти уткнувшись лбом в спинку соседнего кресла, Генрих по-прежнему держал меня за руку, и от этого мне было легче дышать.

— Все, — шепнул он мне на ухо. — Все, мы уже летим.

Я откинулась на спинку кресла и открыла глаза. Мята заполняла мой рот так густо, что почти начинало тошнить. Остальные пассажиры вели себя самым непринужденным образом. Кто-то вел светскую беседу, кто-то уже направлялся в сторону столов, где стюарды уже выставляли подносы с закусками и вином. Никто, кроме меня, не боялся летать, и, поняв, что я привлекаю к себе ненужное внимание, я решила взять себя в руки и быть как можно спокойнее.

Генрих смотрел на меня с искренней заботой. Я вдруг поняла, что эта забота мне приятна. И сам Генрих тоже. Он нравился мне — я не имела глупой привычки прятаться от своих чувств и всегда принимала их такими, какие они есть.

— Мне правда было страшно, — призналась я. — И спасибо вам, что вы не смеялись надо мной.

Генрих выглядел удивленным.

— Тут не над чем смеяться. У всех свои страхи, — сказал он. — Знаете, у нас пять лет назад появилась удивительная вещь, синема. Это такой экран, на котором показывают движущиеся картинки из аппарата. Вы не представляете, как перепугались зрители, когда прямо на них полетел дракон! Кто-то упал в обморок, кто-то убежал, кто-то стрелял прямо в экран.

Я невольно улыбнулась.

— В моем мире такое тоже есть. И люди тоже испугались в первый раз.

— Ну вот. Страх нас может ждать в самых неожиданных местах, и смеяться над ним лучше потом, а не в процессе, — сказал Генрих и поинтересовался: — Вас не укачивает? Может, перекусим?

Я посмотрела на корзиночки из теста, в которых красовались розоватые ломтики мяса с овощами, и невольно почувствовала голод.

— Отличная мысль, — согласилась я. — Пойду пока… носик припудрю.

Санузел располагался в стороне от пассажирского зала. Потянув на себя дверь с изображением дамы в пышном платье и с зонтиком, я оказалась в роскошной уборной с зеркалами, сверкающими раковинами и картинами на стенах. Отдельная кабинка была пуста. Моя руки под шипящей струей зеленоватой воды, пахнущей яблоком, я думала о том, что никогда не хотела никаких приключений.

И вот лечу на дирижабле в компании принца. Лечу охотиться на здешнего доктора Менгеле.

И даже надеюсь вернуться живой.

Я оторвала от большого рулона кусок бумажного полотенца, вытерла руки и бросила его в корзину. Надеяться на лучшее — что еще нам остается? Что еще может удержать нас на плаву?

Корзина вдруг дрогнула, упала и покатилась по полу, рассыпая скомканную бумагу. По полу мелькнула огненная комета и развернулась — выбросила когтистые лапки, щелкнула хвостом, украшенным шипами, раскинула круглый алый воротник вокруг треугольной головы. Существо было похоже на плащеносную ящерицу — вот только от них не летят во все стороны темно-синие брызги, прожигающие плиты на полу.

Ящерица распахнула пасть, зашипела и плюнула в меня синим.

Кажется, я закричала.

Плевок ударил в раковину справа от меня, и сверкающий фаянс задымился. Я скользнула в сторону, в панике прикидывая, чем можно ударить или накрыть гадину.

Может, заманить ее в кабинку? А самой бежать и звать на помощь?

Еще один плевок пропалил подол моего платья. Насколько удобнее было бы в джинсах!

Откуда она вообще тут взялась? Я понимала, что ящерица может пробраться на борт дирижабля просто так. Но что-то подсказывало мне, что здесь не обошлось без помощников.

Напала-то она именно на меня. Ту даму в зеленом платье, которая вышла отсюда передо мной, ящерица не тронула.

Может, я пахну по-другому? Раздражаю ее? Или пугаю? Поди знай, какие привычки у здешних ящериц.

— Помогите! — заорала я во всю глотку и, вспомнив одну неприятную историю, прокричала: — Пожар! Горим!

Редко кто бросится спасать девушку из лап маньяка, который схватил ее возле лифта. Никому не хочется стать героем посмертно. Но на крики о пожаре выбегут все, даже глухие и безногие.

Был случай убедиться.

Ящерица разразилась отвратительным писком и затопала ножками, готовя очередной плевок. Платье дымилось. Я попробовала было обежать эту тварь и вырваться в коридор, но ящерица проворно отрезала мне путь. Кажется, она даже увеличилась в размерах.

Зеркало, подумала я, можно попытаться сбежать отсюда через зеркало.

И куда я попаду? В камеру Генриха или ту комнату, в которой меня держал Андерс?

— Спасите! — крикнула я, и ящерица выдала целую очередь плевков.

Платье загорелось. В ту же минуту открылась дверь, в туалет заглянул стюард и, пробормотав что-то исключительно удивленное и неприличное, задал деру. Хотелось надеяться, что он звал на помощь. Задыхаясь от ужаса и боли, я выбросила руки перед собой, словно пыталась оттолкнуть ящерицу или заслониться от нее, и увидела, как от пальцев разливается голубое зарево.

Последним, что я увидела перед тем, как рухнуть на пол без сознания, была визжащая ящерица, окутанная огнем.

— Осторожно, осторожно. Вот так.

Голоса доносились до меня словно через слой ваты. Я лежала, и лежать было мягко.

Значит, все кончилось?

— Подержите вот тут. Надо смазать.

Прикосновение к колену было прохладным, но за прохладой пришло такое жжение, что я с криком села на койке. Немолодой мужчина в черном мундире с силой удержал мою ногу и произнес, отчеканивая каждую букву:

— Лежите, миледи! Еще немного!

Я увидела на колене толстый слой мази: под ним было черное и красное, и от одного взгляда меня повело в сторону, и я едва не упала с койки. Генрих поддержал: он, оказывается, сидел рядом и смотрел, как врач — я подозревала, что мужчина в мундире был именно врачом — наносит мазь.

— Что случилось? — прошептала я, глядя на Генриха и видя, что он страшно испугался, и этот страх только сейчас начинает разжимать пальцы.

— Беленский огненный змей, — ответил врач. — Я понятия не имею, как он пробрался на дирижабль. Но он несколько раз плюнул в вас, миледи, вы горели.

Черное и красное под мазью на глазах становилось меньше. Теперь чувствовала едва уловимое покалывание. Через несколько мгновений врач провел по колену губкой, и я увидела абсолютно чистую розовую кожу без малейшего следа ожога.

— Спасибо вам, — искренне сказала я. — А что со змеем?

— Вы его испепелили, миледи, — сообщил врач. — Направленный магический удар такой силы, что дирижабль едва не сошел с курса. Кстати, — он снял очки, убрал их в карман и принялся складывать банки и склянки в распахнутую пасть саквояжа. — Рекомендую вам сделать пометку в паспорте о том, что вы волшебница. В халифатах к этому относятся беспечно, а вот фаринтцы предпочитают знать, с кем имеют дело. Капитан поставит печать.

— Хорошо, — согласилась я, и доктор вышел. Генрих помог мне лечь, набросил на меня покрывало, и я вдруг окончательно поняла, что все это время была в одном белье.

Панталоны и сорочка, причем изрядно декорированные обгорелыми пятнами и не скрывающие ровным счетом ничего. Врача-то не стыдно, он по долгу службы и не такое видел. Но вот Генрих это совсем другое дело.

— Я услышал, как ты кричишь, — негромко сказал он. — Бросился бежать. От той ящерицы осталась только тень на полу. А ты… — Генрих провел ладонями по лицу и признался: — Я испугался, что тебя больше нет. Слава всем святым, у них было достаточно мази от ожогов.

— Я сожгла ящерицу, — прошептала я. — Генрих, она там оказалась не просто так!

— Конечно, — усмехнулся Генрих. — Они очень скрытные и не нападают на людей. А эту натравили на тебя.

— Марвинцы? — спросила я. Генрих усмехнулся.

— Кто же еще…

Некоторое время мы молчали. Я запоздало поняла, что мы перешли на ты, и от этого сделалось как-то теплее, что ли. По большому счету, мы оба были невероятно одиноки — и вдвоем нам было легче переносить это одиночество.

— Что же нам теперь делать? — спросила я. Улыбка Генриха стала светлой и ободряющей.

— Тебе — лежать и приходить в себя, — ответил он. — А мне — поставить метку в твоем паспорте у капитана и принести тебе одежду.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как между нами сейчас натягиваются тонкие, едва заметные нити. Что это было? Духовное родство, дружба?

— Было бы за что, — Генрих смотрел на меня с теплом и любовью. — Отдыхай.

Я послушно свернулась калачиком под покрывалом и сама не заметила, как погрузилась в сон.

Фаринт утопал в зелени.

Из окон дирижабля он казался зеленым медведем с кудрявой шерстью, который сунул лапы в океан. Возле одной из лап толпились птички кораблей — там был порт.

Город, в который мы приехали, назывался Лакмер. Пройдя таможню, мы вышли на стоянку экипажей, и Генрих довольно сказал:

— Ну, наконец-то твердая земля под ногами.

Я понимающе кивнула. Теперь можно было жить спокойно, не думая о том, сколько под тобой километров пустоты.

Экипаж повез нас по улице мимо аккуратных, почти кукольных домиков под рыжими черепичными крышами. Город был изящным и каким-то легким — он рассыпал зелень бесчисленных садов, перебрасывал мосты через нитки рек, звенел золотом в магазинах и магазинчиках, и постепенно мое настроение стало таким же легким и беспечным.

— Куда мы сейчас? — спросила я.

— Для нас уже снят гостевой дом в Фалуни, — ответил Генрих. — Элитный район, лучшие люди страны. Там очень красиво.

Я нахмурилась.

— Знаешь, если его оплатили наши друзья из халифатов, то лучше бы нам держаться от него подальше, — сказала я, и Генрих согласно кивнул.

— Разумеется. Но не так сразу. Амиль поймет, что мы начали свою игру, и быстро ее закончит. Тут надо действовать тоньше.

Некоторое время мы ехали молча. Когда экипаж прогрохотал мимо площади с двумя колоннами, утыканными отрубленными носами кораблей, я задумчиво сказала:

— Знаешь, мне кажется, та ящерица была проверкой. Амиль хотел посмотреть, что я могу как волшебница.

— Он мог бы сделать это еще в халифатах, — заметил Генрих.

— Конечно. Но в экстремальной ситуации организм работает по-другому. А ему надо было увидеть меня не на тренировке, а в деле.

— Логично, — кивнул Генрих. — Нам надо придумать, как отказаться от дома. Хотя… — он устало покачал головой, — это может оказаться бесполезным.

Я вдруг подумала, что если Генрих жил здесь, то у него наверняка остались знакомые. И эти знакомые могут его опознать. Впрочем… впрочем, это было давно. Люди меняются. Во дворе моего университета была автомастерская, и там трудился работяга, похожий на президента, словно брат-близнец. Ну и что?

Ладно, с этой стороны все вроде бы безопасно. Что, если Амиль сотоварищи решат проверить меня как-то еще? Что, если это была не проверка, а попытка убийства? Вернее, даже способ обезоружить Генриха и оставить его одного?

От волнения у меня даже голова начала болеть.

Наконец, экипаж остановился возле маленького уютного дома, белевшего сквозь ветви пышного сада. У гостеприимно распахнутых ворот стоял молодой человек в белом костюме. Увидев нас, он с улыбкой заговорил на незнакомом языке, полном сдвоенных гласных — должно быть, приветствовал гостей.

Я разочарованно подумала, что не стану здешней сокрушительницей сердец, не зная ни слова на фаринтском. И сама не подумала об этом, и Амиль не предложил мне хоть пару уроков. Генрих ответил молодому человеку на том же языке и негромко сказал мне:

— Это Камиль, наш домоправитель. Приветствует нас на фаринтской земле и надеется, что наше путешествие принесет нам только удовольствие.

Камиль доброжелательно улыбнулся мне, и я сказала, глядя в его загорелое лицо:

— Bin’t a hharaa vilan, Khamile!

Генрих умудрился сделать вид, что ничего особенного не произошло. Камиль подал мне руку, помогая выйти из экипажа, и произнес:

— Надеюсь, перелет прошел спокойно, миледи?

Теперь я прекрасно понимала его. Что ж, удивлюсь этому, когда останусь наедине с Генрихом, сейчас надо делать вид, будто все в порядке.

— Да, но я ужасно устала. Хочется пообедать и отдохнуть.

— О, господа, разумеется! Обед уже накрыт! — сообщил Камиль и повел нас к дому. Генрих придержал меня под руку и негромко сказал на ухо:

— Ни малейшего следа акцента.

— Сама удивляюсь, — тоже шепотом ответила я.

Могла ли я подумать, когда привораживала дураков к дурам, что магия действительно существует? Что я буду ей владеть?

Меня пугало лишь то, что я не знала границ этой магии. И не понимала, как их узнать.

В какой-то момент это незнание могло бы нас уничтожить.

В светлой столовой действительно уже был накрыт обед. На тарелках расположились гнезда из желтоватой бумаги, в которых красовалась лапша с зеленью и завитками креветок, на огромном блюде были выложены толстые ломти индейки в приятной компании помидор, авокадо и бекона, а в пузатых графинах розовело что-то похожее на арбузный сок со льдом.

У меня даже голова закружилась от голода и запахов еды.

После того, как тарелки опустели, маленькая служанка с поклоном принесла чашечки кофе и десерт — креманки с фруктами и желе. Я смотрела не на разноцветные ломтики, а на ее прическу: башню из волос, увитую пестрыми нитями с бусинками и усеянную белыми и розовыми цветами. Девушка поймала мой взгляд и смущенно поклонилась.

— Какая у вас интересная прическа, — похвалила я. Служанка снова поклонилась.

— Блгодарю вас, миледи. Это знак моей семьи, миледи, — ответила она. — На Аранбенском архипелаге все так носят, миледи.

Я улыбнулась, и девушка убежала на кухню. Почти сразу же в столовую вошел Камиль с серебряным подносиком в руке и приблизился к Генриху.

— Приглашение, милорд.

Генрих понимающе кивнул, взял с подноса белую карточку с золотым краем и, прочитав написанное, сказал мне на аланбергском:

— Нас с тобой сегодня ждут в гости, Милли. Пишут, что отказ не принимается.

— Кто же? — спросила я, понимая, что игра началась.

— Вице-президент Морского банка Гвен Бринн. Наш дорогой дядюшка не забыл племянника и племянницу. Любишь танцевать?

— Люблю, — ответила я и вдруг вспомнила, что как раз сегодня мне надо было вносить очередной платеж по ипотеке.

Гвен Бринн жил в трехэтажном особняке с видом на море и горы. Глядя на его дом, я невольно подумала о том, что он компенсирует недостаток размеров в другом месте.

— Напоминаю, ты сокрушительница сердец, — негромко сказал Генрих, когда мы подходили к гостеприимно распахнутым дверям. Я кокетливо ударила его веером по руке и рассмеялась:

— Виктор, ну хватит читать мне нотации! Тот случай с Анри всего лишь сплетни, я не собиралась с ним сбегать!

Генрих довольно кивнул.

Отправляя нас в Фаринт, Амиль снабдил меня несколькими чемоданами платьев. Если та мода, с которой я уже успела познакомиться, была очень сдержанной и в цветах, и в крое одежды, то платье, которое я выбрала для похода к Бринну, спорило с ней до хрипоты. Тончайший шелк, кружево и вышивка, россыпь жемчужин по дерзкому вырезу и юбка, которая мягко окутывала ноги и призывала только к одному: скорее ее снять.

В тех романчиках, которые я, бывало, почитывала от скуки по дороге на работу, пылкий любовник, как правило, разрывал такие платья вместе с бельем. Если бы кто-то решил разорвать это платье, я бы разорвала его самого.

Платье стоило целое состояние. Оно мне очень понравилось. Девушка в зеркале была похожей на меня и в то же время совершенно чужой: свободной, открытой, не привязанной ни к кому и ни к чему. Когда я спустилась в гостиную, то Генрих посмотрел на меня так, словно увидел впервые.

Мне вдруг сделалось не по себе от этого взгляда. Он будто бы говорил, что больше никто не посмеет на меня смотреть. Что я должна принадлежать только одному человеку. Что я…

Но вслух Генрих сказал, разумеется, только одно:

— Вы прекрасно выглядите, Людмила.

Я кивнула и поблагодарила, принимая комплимент.

По здешним меркам гостей было немного: я насчитала всего тридцать. Не бал и не званый вечер, всего лишь ужин в кругу близких друзей. По легенде Гвен Бринн был очень дальним родственником инженера Виктора Готти, который видел племянника двадцать лет назад. Настоящий Виктор Готти сидел в тюрьме в халифатах — он действительно был инженером, но занимался не только добычей олеума, но и перевозкой наркотиков. За такие подвиги его ждала только казнь, но Амиль умудрился смягчить протокол до пожизненного заключения.

Его сестра уже год жила в гареме одного из шейхов на правах любимой жены. Поменяла веру, поменяла имя и готовилась родить мальчика.

Мне не хотелось идти к Бринну. Нападение ящерицы было цветочками, а в особняке меня могли ждать уже ягодки.

— Господа! — Гвен Бринн оказался громогласным здоровяком, больше похожим на пекаря, чем на финансиста. — Как же я рад вас видеть! Виктор, дружище, не стесняйся, чувствуй себя, как дома! А эта очаровательная юная леди и есть твоя сестра?

— Да, дядюшка, — ответил Генрих, пожимая его руку. — Милли, ты помнишь дядю Гвена?

— Ох, да это вряд ли! — пророкотал Бринн. — Она тогда была совсем еще крошкой. Но так задорно хлопала меня по лысине!

— Надеюсь, вы меня простили за эту шалость, — снова рассмеялась я, понимая, что нужно вести себя как можно непринужденнее, и спросила: — А танцы будут?

— Будут, девочка моя! — воскликнул Бринн и подтолкнул меня в сторону гостей, которые заинтересованно смотрели на нас с Генрихом. — Отдыхай и развлекайся, тут есть приличные молодые люди, не то, что в этих проклятых халифатах. Наконец-то вы вернулись, порадовали старика.

Подхватив Генриха под руку, Бринн куда-то увел его, и я почувствовала, как по животу растекается холод. Гости Бринна смотрели на меня так, что я невольно ощутила себя главным экспонатом на выставке.

Что ж, держаться непринужденно и делать вид, что у меня пустая голова, в которую еще ничего не занесло южным ветром. На мое счастье ко мне подошел слуга с подносом, и я взяла бокал игристого. Это послужило неким знаком для мужчины в белом фраке, который подошел ко мне и поинтересовался:

— Как вам Фаринт, миледи?

Я пригубила вина и посмотрела на незнакомца: ближе к тридцати, начинает лысеть, весь какой-то блеклый и невыразительный. Посмотришь — и сразу же забудешь, что видел. Но выражение этого лица говорило о том, что его хозяин великий человек, которому сам черт не брат, и все остальные — это грязь у него под ногтями.

Не люблю таких. Насмотрелась. Хотя не спорю, иногда они могут произвести впечатление на тех, кто не ел ничего, слаще морковки.

— Солнечно, — беспечно заметила я. — У нас очаровательный дом в Фалуни.

— О, Фалуни! — воскликнул незнакомец. — Я тоже там живу. Гектор Эбернати, к вашим услугам.

Я одарила Эбернати самой очаровательной улыбкой из всех возможных и поинтересовалась:

— И в чем же именно мне могут пригодиться ваши услуги? Вы продаете бриллианты?

— Нет, я проверяю тех, кто их продает. Я налоговый инспектор, — сообщил Эбернати, и я поняла, где именно видела такое выражение лица, как у него.

Иногда Игорь смотрел точно так же, возвращаясь с работы. Он вершитель судеб людских. Похоже, налоговики одинаковы во всем мире.

— Как это, должно быть, интересно, — снова улыбнулась я. — Но я, к сожалению, ничего в этом не понимаю.

— Могу рассказать, — Эбернати встал ближе, почти на грани позволенного этикетом, и я отмахнулась:

— Ох, нет! Не стоит портить такой очаровательный вечер трескучими цифрами.

— Да, я давно понял, что девушки предпочитают разговоры о бриллиантах, — вздохнул Эбернати, и я легонько стукнула его веером по плечу, заодно делая шажок в сторону.

— Про бриллианты не надо говорить. Их надо носить. А что, там уже накрывают ужин?

Официанты действительно вкатывали в зал столы с таким количеством закусок, что у меня зарябило в глазах. Оркестр, игравший на балконе, даже взял паузу.

— Ваш дядюшка предпочитает исключительно фуршеты, — сообщил Эбернати. — Зачем подавать целую индейку, когда можно нарезать ножку на маленькие кусочки?

— Вы невыносимая злючка, Гектор, — рассмеялась я и снова стукнула его веером. Моя наставница говорила, что этот жест сейчас исключительно моден и производит на молодых людей просто сокрушительное впечатление. — Капризничать будете у себя дома, а здесь не мешайте другим получать удовольствие…

Я не договорила. Дом вдруг вздрогнул, как живое существо, которое что-то хочет сбросить с себя и не может этого сделать.

Кажется, это были те самые ягодки, о которых я подумала, входя в дом Бринна.

Как там Генрих? Что, если Бринн разделил нас, чтобы уничтожить поодиночке?

— Что это? — мне пришлось схватить Эбернати за руку, чтобы удержаться на ногах, и было видно, что это его обрадовало. Он улыбнулся и ответил:

— Давайте подойдем к окну. Вам понравится.

Гости собрались у огромного окна во всю стену, которое выходило на море. Все переговаривались, смеялись, предвкушая удивительное зрелище, и я надеялась, что мне все-таки удалось сохранить невозмутимый вид.

Море, наполненное всеми оттенками сиреневого, было спокойным и тихим, когда мы подъезжали к особняку. Сейчас же я видела, как далеко-далеко, почти у горизонта, начинает закручиваться серебристо-синий столб смерча. Дымящийся хобот поднимался к небу, и я, кажется, увидела, как от него разлетаются какие-то морские обитатели.

— Боже мой! — только и смогла выдохнуть я. — Что это?

— Смотрите, смотрите! — восторженно выдохнул Эбернати, который времени даром не терял и уже поглаживал меня по руке: нарушение местного этикета, если верить моей наставнице. Но я не стала возмущаться. — Сейчас начнется!

Столб смерча вдруг содрогнулся, заплясал и рассыпался. Замерев от восторга, я увидела, как вода падает вниз, и прямо к берегу мчатся золотые драконы.

Драконы! От восторга я даже дышать перестала. Насколько я могла оценить отсюда, они были не слишком большими, размером с лошадь. Покрытые сверкающей броней, окутанные облачками пара, драконы летели к берегу, то опускаясь к воде и выхватывая рыбину, то взмывая под облака и стрелой падая вниз. Гости восторженно ахали и охали, и господин с черными завитыми усиками и видом победителя женских сердец воскликнул:

— Три драхмы на однорогого! Он победит!

— Кого победит? — спросила я. Усач улыбнулся, одарил меня поистине жарким взглядом и ответил:

— Это брачный танец драконов, дорогая. Смотрите, сейчас появится самка.

— Вот она! Вот! Летит! — пронеслось по толпе гостей, и я увидела еще одного дракона — гораздо меньше остальных, серебряный, он вырвался из воды с тихим курлыканьем и полетел над морем.

Появление самки заставило остальных драконов сперва сбиться в кучу, а потом закружиться над морем, стараясь держаться как можно ближе к ней. Однорогий, на которого поставил усач, был первым. Мягко обойдя соперников, он закружился рядом с драконицей, и ее курлыканье сделалось звонче.

— Понравился, — произнес Эбернати. — Ну вот, сейчас все и закончится.

Серебряный и золотой драконы переплели крылья и камнем рухнули в море. Для остальных это послужило сигналом: драконы один за одним стали погружаться в воду, и через несколько минут море начало успокаиваться. Гости, негромко обсуждая зрелище, направились в сторону фуршета.

— Удивительно красиво, — промолвила я. В мире платежей по ипотеке и торговых центров не было такого — хрупкого, искреннего, живого чуда. Могла ли я представить, что увижу дракона не во сне, а наяву?

— Они так танцуют только раз в год, — сообщил Эбернати, который уже вооружился блюдом с закусками. — Мой лечащий врач говорит, что этот танец, скажем так, стал частью культа водного божества.

Врач? Который разговаривает с пациентом о культах? Эбернати словно бы опомнился, понимая, что это не та беседа, которую стоит вести со светской пустышкой, однако я ободряюще улыбнулась и сказала:

— О, это так интересно! В халифатах мы с братом видели танцующих дикарей на островах. У меня даже записана пара их пословиц!

Эбернати оживился.

— Неужели! Никогда бы не подумал, что вы склонны к этнографии!

— Спасите меня все святые! — воскликнула я. — Такой болезни у меня отроду не было! Как вы сказали, эт-но-графия?

Эбернати улыбнулся.

— Полагаю, вы просто развеивали скуку, — произнес он. Я кивнула.

— Да, от скуки там и правда можно умереть. Брат занимался своим олеумом, а я записывала пословицы.

— Какие же?

— О! — я махнула рукой, вспомнив те пословицы, которыми, бывало, так и сыпала моя бабушка. — Они все исключительно неприличные.

Некоторое время мы отдавали должное креветкам в мундирах из бекона, а потом я поинтересовалась:

— Вы не выглядите больным, Гектор. Зачем вам врач, ну-ка, признавайтесь!

Эбернати снисходительно улыбнулся.

— Мое лицо, дорогая Милли. Некоторое время назад у нас в отделении был взрыв, и мне повредило левую сторону лица. Какая-то дрянь принесла шариковую бомбу, не понравилась ей возможность налоговой проверки.

Я пристально посмотрела на Эбернати, не нашла ни малейшего следа от ран и заметила:

— Надо же, а я была уверена, что у вас вполне мирная профессия. А тут бомбы, взрывы, прямо война! Ну теперь-то, как я вижу, с вами все в порядке?

— Да, — улыбнулся Эбернати. — Доктор Кравен творит просто чудеса со своим скальпелем, — он отвел взгляд и чуть ли не смущенно признался: — А ведь я уже успел поверить, что так и останусь уродом.

— Невероятно! — обрадовалась я. — Гектор, вы просто обязаны познакомить меня с вашим доктором Кравеном.

Эбернати скользнул по мне одновременно удивленным и раздевающим взглядом, словно хотел понять, в каком именно месте мне понадобилась помощь пластического хирурга. Я кокетливо улыбнулась.

— Право же, я не понимаю, зачем он вам, — сказал Эбернати.

— Никому не скажете? — спросила я заговорщицким шепотом. Эбернати прищурился.

— Ни единой живой душе.

— У меня некрасивое родимое пятно, — сообщила я. — На самом интересном месте. Давно хочу свести его, но все никак не найду, в чьи руки отдаться в этом смысле.

Теперь во взгляде Эбернати плавали два кусочка тающего масла. Он явно пытался понять, где именно расположено это пятно. Я одарила его снисходительной улыбкой.

— Договорились, я вас познакомлю, — согласился он. — Но обещайте, что дадите сравнить, как было до, и как стало после!

— Вы наглец, Гектор! — рассмеялась я. — Но продолжайте! Я посмотрю на ваше поведение и решу.