Восемь режимов гирлянды

1

ТОША: Ты уже проснулась? Приезжай как можно скорее!

ЛИНА СЕРГЕЕВА: Что-то случилось?

ТОША: Расскажу на месте.

Тоша все еще не верила, что столкнулась с Климом – подумать только, с Климом! – спустя столько лет. Ее детский кошмар, мальчишка, не дававший проходу ни на улицах, ни в школе, ни даже в собственных Тошиных мыслях.

Ее первая любовь.

И пусть ей было всего шесть! Мама всегда говорила, что любви все возрасты покорны. Красивый, с этой таинственной полуулыбкой, он просто не мог не запасть Тоше в душу. Засыпая, она смаковала его фамилию – Морев. Мо-рев. Как море. И глаза у него были такие же – сине-зеленые, как теплые морские волны…

А оказалось – как лед.

Сколько лет она не произносила его имя даже про себя? Изо всех сил старалась ненароком не вспомнить – держалась подальше от Мельничной улицы, перестала поддерживать связь со всеми, кто еще помнил Клима. Даже удалилась из соцсетей – чтобы не было соблазна его где-нибудь погуглить. Избегала любых разговоров о море, хотя ей так хотелось там побывать… В их доме не было ни одной картинки с морскими пейзажами. Как не было больше ни одного мультитула.

– Рассказывай! – темноволосая кучерявая Ангелина словно вихрь забежала за стойку и обняла разговаривающую по телефону Тошу.

Ту окутало облако нежного аромата ее духов, и от одного лишь присутствия подруги на душе стало спокойнее.

Она положила трубку и повернулась к Лине. В ушах у той болтались серьги с самоцветами, на руке сверкал такой же браслет – визитная карточка Ангелины, которая в свободное время увлекалась ювелирным делом, пойдя по стопам родителей. Как хорошо, что у них есть время поболтать – утро выдалось тихим. Снег закончился, рейсы отправлялись и прибывали по расписанию.

– Он вернулся, – сказала Тоша.

– Кто? Говоришь, как о Волан-де-Морте, – усмехнулась Лина, стаскивая с шеи шарфик.

– Так и есть! Здесь Морев!

Ангелина застыла с наполовину снятым пальто. Ореховые глаза широко распахнулись.

– Клим?

Тоша кивнула и задумалась, как подруга воспримет эту новость. Лина всегда божилась, что если только повстречает Клима на улице, вмажет ему по полной.

Ведь когда-то они были друзьями.

День рождения у Ангелины рядом с Тошиным, в середине августа. Днем еще жарко, но вечером в воздухе чувствуется дыхание осени. Природа увядает, готовясь к долгому сну, и кажется, будто взрослые пытаются всеми силами ухватить летнее тепло, задержать его еще на некоторое время.

Двор родителей Лины окутан ароматом копченой рыбы. Радио тихонько бормочет песни. Клумбы пестрят астрами, ветви яблонь тянутся к земле под весом налившихся плодов. Тоша сидит на ступеньках крыльца, подмяв подол неудобного василькового платья, и рисует палочкой узоры на песке. Она любит Ангелину, но сейчас ей скучно – она чувствует себя несмышленой восьмилеткой среди ребят постарше, которые пришли к подруге на праздник.

Правда, она не самая мелкая – Тимур тоже здесь, но он целиком и полностью поглощен игрой с Линкиным щенком и подсыпанием зерна в скворечник, весь день окруженный стайкой воробьев. В отличие от Тоши, ее младший брат прекрасно проводит время.

Вот если бы у нее с собой был мобильник, можно было бы хоть поиграть в «змейку», но мама строго-настрого запрещает Тоше брать телефон в гости к Лине. «Нечего в этих ваших гаджетах зависать, живое общение ничто не заменит», – говорит она каждый раз, уперев руки в бока.

И Тоша не против, потому что, когда они проводят время вдвоем с Линой, им действительно весело. Они прыгают на кровати, записывают друг друга на диктофон, играют в прятки или, сгорбившись, катаются на старом трехколесном велосипеде, как на самокате – у обеих ноги уже не помещаются, чтобы крутить педали, не утыкаясь коленками в руль. Обычно она даже не вспоминает про мобильник. Но сейчас недобро косится в сторону подруги и ребят, кучкой нависших над новехоньким телефоном в Лининых руках. Это одна из последних моделей – такого ни у кого из них нет, и Ангелина, судя по восторженному выражению лица, чувствует себя королевой.

Родители, поглощенные своим живым общением, толпятся у мангала, и даже Тошина мама не обращает внимания на вредный гаджет в руках детей. Но Тоше вдвойне обидно не по той причине, что она не может заглянуть в Линкин телефон (видите ли, уровень в игре слишком сложный), а потому что среди гостей – Клим.

Конечно, Тоша знала, что он придет, ведь Клим с Линой сидят за одной партой и дружат с первого класса. Иногда она завидует подруге до скрипа в зубах! Вот бы Тоша была на два года старше… Тогда она бы сама училась вместе с Климом и, может быть, даже сидела с ним за одной партой.

Но она для него мелкая третьеклашка, которая мешается под рукой – иначе как еще объяснить его вездесущий недовольный взгляд? От него у Тоши жжет место сзади на шее, там, где заканчивают расти волосы. Клим смотрит на нее весь вечер, и она чувствует себя не в своей тарелке.

– …у Моревых, – вдруг слышит она заветную фамилию и обращает весь слух к мангалу, где болтают родители.

– Да, мальчику с таким отцом не позавидуешь, – вздыхает Тошина мама.

– Он совсем спился. Кто бы мог подумать, что так обернется… А какой человек был, какой плотник!

– Человек… Людку как затравил, – цокает языком мама одного из Линкиных друзей. – Та уже из дома боится выходить. До магазина и обратно. Смотреть страшно… А такая красавица была.

– Людка сама виновата. Она что, слепая? – это уже возмущается Тошин папа. – Не могла дать ему отпор?

– На словах все храбрые, а на деле не так-то это и просто. Куда ей с Климом идти? Одна не потянет… Говорят, тоже стала по стаканчику пропускать.

Тоша не понимает, что они имеют в виду, но от разговора будто дурно пахнет. Она встает, рассеянно поправляя подол дурацкого платья, и стирает ботинком свои песочные рисунки.

– Линка ему в школу обед носит – я ей говорю, друзьям надо помогать. Клим-то нормальный пацан, безалаберный только. Никто за ним не следит, вот он и в драки лезет, и по улицам шатается. Но Лина ему спуску не дает, – смеется мама Ангелины.

Тоша бросает взгляд на подругу – она над чем-то хохочет с Климом и шутливо пихает его в плечо. Тот поднимает руки, будто сдается. Поворачивает голову и смотрит на Тошу.

Его лицо озаряет улыбка, и Тоша гадает, кому она предназначена – все еще Лине или уже ей?

Она смущенно отворачивается. Лучше бы мама разрешила ей взять с собой телефон.

Тоша уже собралась рассказать о вечерних событиях, как у нее зазвонил мобильный.

– Да, Мур?

– Можешь приехать раньше? Со Зверем что-то… Мне кажется, ему надо к ветеринару!

У Тоши внутри все заледенело.

– Что с ним?

– Да сам не свой! Вялый, ничего не ел вечером, а сейчас не встает на задние лапы. Я бы вызвал такси, но…

– Не надо, я еду, – не дослушав брата, она кинула трубку и вскочила на ноги. – Сменишь меня пораньше? – обратилась уже к Ангелине. – Зверюге плохо.

– Без проблем. Напиши мне!

Она впопыхах обняла подругу, радуясь, что Лина не из тех людей, кто говорит: «Это же всего лишь собака, не парься».

Тоша помчалась наверх за одеждой, стараясь не думать, во сколько обойдется поездка в ветклинику. «Не встает на задние лапы» звучало страшно. И дорого. А ей бы еще на заправку заехать. Да и корм у Зверя заканчивался, а зарплата только на следующей неделе…

Она накинула куртку, схватила шарф, долго искала шапку. Потом вспомнила, что та осталась у Кости. Заходить к нему времени не было.

Что-то бросилось ей в глаза на рабочем столе, и она с удивлением уставилась на бордовую обложку книги: «Чехов А.П.» Из томика выглядывала закладка – сложенный пополам фантик от конфеты. Тоша даже застыла на миг, позабыв о сборах. Никогда раньше она не замечала на усеянной инструментами, огрызками термоусадок и перегоревшими лампочками поверхности стола чего-то настолько выбивающегося из общего вороха инженерного хлама, как книга. Художественная.

Значит, это Клима? Он что, читает? Читает классику?

Она прикрыла рот, только сейчас заметив, что все это время он был открыт. В общем-то, это не ее дело – Клим может читать что угодно, хоть Камасутру, хоть «Введение в психоанализ» Фрейда. Правда, Клим был последним человеком, которого она могла представить с книгой в руках.

Нет, не последним. Она вообще не могла представить его с книгой в руках.

Тоша провела по обложке пальцем, будто проверяя, не приснился ли ей бордовый томик. Всполошившись, что тратит драгоценное время на ерунду, повязала на шею шарф, распахнула дверь и в кого-то врезалась.

Мельком заметила световозвращающие полоски на штанинах комбинезона. Ну конечно! Она же не могла столкнуться с кем-то другим!

Клим подпрыгнул на месте и зашипел от боли – в руке у него был стаканчик с кофе, и горячий напиток выплеснулся на живот.

– Блин, Лисицына!

Тоша хотела извиниться, но сжала губы. «Так тебе и надо», – пронеслось у нее в голове. Она смерила его взглядом и выбежала из кабинета.

За рулем «Москвича» Тоша почувствовала себя спокойнее и увереннее. Она на удивление без проблем проехала Иваново и рванула к Плёсу, решив не тратить время на заправку – добраться до ветеринара в Приволжск бензина хватит. Сейчас главное – помочь Зверю. Не дай бог с ним что-то серьезное…

Пес появился в их жизни случайно. Какой-то чудак-пассажир улетал из аэропорта и не оформил документы на собаку. Он просто оставил ее у терминала привязанной к фонарному столбу под проливным дождем. Охранник привел дрожащего от холода пса к справочной «пересидеть ночь». Ребята с досмотра пытались на скорую руку найти ему передержку или новых хозяев, но взять себе такую громадину никто не решался. Пес был красивый, ласковый, с добрыми глазами, но огромный и лохматый, как йети. Леонбергер – Тоша нашла в интернете, как называется порода. Утром, когда она уходила, тот пошел за ней, как будто по-другому и быть не могло. А ведь они с Муром всегда мечтали о собаке. Тоша, не дав себе опомниться и задуматься, где брать деньги на содержание этакой махины, тихонько свистнула и сказала:

– Ну, что, зверюга… Пойдем посмотрим, что у нас дома вкусненького?

Когда она подъехала, Тимур уже стоял у калитки. Зверь лежал у его ног на коврике. Видимо, брат волоком вытащил собаку из дома прямо на лежанке. Тоша вылезла из «Москвича», и вместе они кое-как подняли шестидесятикилограммового питомца и устроили на заднем сиденье.

– Вот так… – огладив пса по спине, пробормотал Тимур. Он был такой бледный, будто лицо вылепили из снега, и казался сейчас потерянным маленьким мальчиком. У Тоши при виде него обливалось кровью сердце.

– Ну что с тобой, дружочек? – она перевела взгляд на пса, обняла руками его голову и умоляюще заглянула в печальные глаза. – Держись, Звереныш…

– Скинешь денег? – спросил Тимур, усаживаясь за руль.

– Ладно. Позвони мне! – Тоша закрыла дверь и послала брату воздушный поцелуй.

«Москвич» скрылся за Никольской часовней. Тоша постояла какое-то время, пытаясь унять в голове эхо Тимурова вопроса. «Скинешь денег? Денег… Денег…» Ну и откуда ей их взять? У нее осталось лишь на продукты, но теперь, кажется, им придется еще неделю посидеть на гречке.

Она вздохнула и в поисках поддержки перевела взгляд на дом. Каждый раз, возвращаясь с работы, Тоша наслаждалась исходившей от него особенной утренней тишиной и умиротворенностью. Их старая двухэтажная изба, выкрашенная в коричневый цвет, смотрела на Тошу тремя окнами с белыми потрескавшимися наличниками, словно приглашая на уютное чаепитие.

Ее воображение тут же подкинуло картинку: они с Тимуром приходят со школы, видят в кухонном окне маму. Она дома – до устройства на работу бухгалтером еще несколько лет. Она поглядывает на улицу, чуть отодвинув в сторону край кружевного тюля, и машет им рукой.

Тоша слышит гогот бегающих по двору гусей, нежное мяуканье кота Маркиза и свист закипающего на плите чайника. По дому разносится аромат свежеиспеченной кулейки – творожного пирога из рассыпчатого теста, а на столе ждет горшочек с густой сметаной. На обед с работы приходят отец и дедушка – тот кладет на Тошину макушку руку и подмигивает: «Увидимся вечером в гараже».

В их доме выросло несколько поколений Лисицыных. Теперь это ее задача – готовить, убирать, хозяйничать. Не было ни мамы с ее причитаниями, что Тоша опять запачкала футболку, ни ласкового взгляда отца, брошенного из-под очков, ни дедушкиного «вечером в гараже». Не погонять больше гусей, не погладить Маркиза. За старшую осталась одна Тоша.

Она поддерживала дом, а он – ее, она знала. Он был Тошиным оплотом, надежной крепостью. В его деревянных стенах, сложенных из бревен и обитых доской, чувствовалось тепло. Изба каждый раз будто распахивала объятия, стоило Тоше пересечь порог. Многое в ней требовало ремонта, несмотря на то что папа и дедушка каждый год латали ее то там, то тут, а мама вселяла уют, украшая окна воздушными занавесками и закрывая щели в полах пушистыми коврами. Но нигде больше в целом мире Тоше не было так хорошо, как дома.

На ватных ногах она поднялась на крыльцо, заперла за собой входную дверь. Несколько раз подергала ее – точно ли дед не откроет? Тот как раз прошаркал из ванной к себе в комнату и уставился на внучку.

– Ты кто? – спросил он.

К горлу подступил комок. Маленькие странности в дедушкином поведении они заметили еще до инсульта. Во внимание не брали, отмахивались – мол, старческие причуды. Подумаешь, забыл, о чем спрашивал десять минут назад. Просто из головы вылетело. Путал имена? С кем не бывает.

Потом он начал обвинять Тимура, что тот ворует у него полотенца. Тоша насторожилась: Мур и воровство были так же далеки друг от друга, как она и любовь к платьям. Да и… Полотенца?

А на одном из плановых приемов у невропатолога все прояснилось. Это были не причуды. Это была болезнь.

Деменция.

Врач долго разговаривал с Тошей, объяснял, что это приобретенное слабоумие, нарушение когнитивных функций мозга. Рассказал, чего стоит ждать и к чему готовиться. Сразу сказал: лекарства нет.

Дома она надолго зависла в интернете, изучила кучу статей, забрела на форумы и начиталась всяких кошмаров. Зло захлопнула ноутбук, будто тот был повинен во всех ее бедах, и расплакалась.

Не считая помешанности на полотенцах, дед вел себя мирно. Правда, иногда спорил на ровном месте и начинал громко ругаться – его настроение могло меняться со скоростью света. Теперь, когда Тоша знала, в чем дело, симптомы, которые раньше они принимали за дедушкину чудаковатость, стали явными и вселяли в нее ужас. Его личность непоправимо разрушалась, и Тошу убивала собственная беспомощность. Дедушка – не машина. Починить или заменить какую-то деталь в его голове было невозможно.

Самым важным «лекарством» невропатолог выписал общение, и Тоша с Тимуром с готовностью выполняли предписания. В хорошие дни, когда дедушка еще понимал, что происходит, где он и кто он, они гуляли, ездили по магазинам, болтали про аэропорт и машины. Пили чай, ели черный хлеб с селедкой, которую дед так любил. А потом словно кто-то переключал тумблер, и он снова обвинял Тимура в воровстве, а Тошу не узнавал.

Как сейчас.

– Маруся, ты что ли? Что за куртка на тебе такая?

– Да купила вот, – натянуто улыбнулась Тоша. Вспомнила главный совет врача: не спорить, не волновать, принимать все, что дед говорит. – Правда, красивая? Ну, пойдем завтракать.

Что ж, сегодня она – своя же мама. Маруся.

Она разделась, взяла деда под руку и повела на кухню. Пока готовила омлет, болтала о всякой чепухе – лишь бы не заплакать. Дедушка хмурил свои косматые седые брови и смотрел в одну точку.

2

– В общем, все обошлось, – в голосе брата слышалось облегчение. – Он где-то сожрал колбасу в заводской пленке, та застряла внутри, вот и болело так сильно, что даже ходить не мог! Ощупали всего, грешили на спину, уже повели на рентген. Врач с помощником затащили на стол, и его там вывернуло, представляешь? – Тоша улыбалась, слушая смех Тимура в трубке. – Эта пленка и вылезла. Он сразу деру с этого стола! Как ни в чем не бывало! Ну, пришлось оттирать там все, конечно… Зато взяли только за прием. Слава богу, не успели рентген сделать!

– Отлично, – ответила Тоша.

Она устроилась на постели в своей комнате на втором этаже. Стены здесь сужались к потолку, чем создавали особенно уютное настроение. Комод с одеждой громоздился напротив кровати, там же стояли и полки с учебниками и всякой всячиной: виднелись яркие бока коробок со старыми CD с записью выпусков «Топ Гир», стопками лежали книги, болтались какие-то огрызки проволоки, крючки для штор и пилочка для ногтей. На стене справа висели фотографии родителей, дедушки и бабушки, которую Тоша живой уже не застала, и ее собственное изображение, на котором она, одиннадцатилетняя, обнимала Ангелину. На письменном столе у окна чернел приоткрытый ноутбук, рядом лежала кучка тетрадей, исписанных английскими словами и сложными лингвистическими терминами. Из приоткрытой форточки доносились звуки города, редкий шум автомобилей; где-то недалеко по дереву размеренно стучал дятел. Тук, тук, тук.

По Тошиному телу разлилась усталость, пушистое покрывало нежно укутало ее теплом. Волнение ушло, и мысли потекли свободным ленивым потоком. Дедушка внизу дремал под тихий лепет телевизора, со Зверем все оказалось в порядке, и Тимур был счастлив. А Клим… Возможно, он вообще ей просто померещился? День вчера выдался такой суматошный…

– Жду вас, – успела она сказать перед тем, как сон ее окончательно сморил.

Ей снится лето. Небо такое лазурное и радостное, что у Тоши на душе легко-легко. Она – как облачко. Зелень травы блестит под солнечными лучами, пружинит под ее старыми чумазыми кроссовками. Машина, голубая и оттого будто воздушная, стоит во дворе и смотрит на Тошу круглыми фарами.

Дед учит ее менять моторное масло в «Москвиче» – для этого надо подобраться машине под брюхо. Удобного подкатного лежака для ремонта у них нет, и дед подкладывает под машину большой кусок картона, складывает на нем инструменты и ставит небольшой тазик. Сам он в легкой рубашке с закатанными по локоть рукавами, на ногах – старые, в пятнах, брюки. Ремень обхватывает его худое поджарое тело. Он опускается на колени, устраивается на картонке и забирается под «Москвич».

– Давай сюда, Нинок!

Дед – единственный в семье, кто зовет ее Ниной. Сам он Лев Антонович, а жену, Тошину бабушку, звали Антонина Львовна. Такой получился у них каламбур, и Тоша словно объединила в своем имени несколько поколений. Сама она – Антонина Антоновна.

Тоша залезает под машину следом за дедом, устраивается с ним рядом. Смотрит, как он откручивает сливную пробку, подставляет тазик под струю черной жижи. Прогорклый запах старого масла смешивается в ее носу с дедушкиным одеколоном, по́том и отдаленным, витающим в воздухе ароматом цветов.

Тоша внимательно слушает деда, наблюдает за движениями его мозолистых рук.

Из дома доносится мамин крик:

– Папа! Тоша! Идите обедать!

В этих звуках и запахах – само счастье.

Тоша резко открыла глаза. На губах застыла улыбка, по щекам бежали дорожки слез. Все-таки расплакалась.

Она вытерла рукой лицо и прислушалась. За окном тоже кто-то кричал, видимо, поэтому она и проснулась. Слов разобрать не смогла, но узнала рассерженный голос Тимура.

Тоша встала, спустилась на первый этаж, заглянула в комнату к деду. Тот заснул, сидя в кресле, голова свесилась набок. Она укрыла его колени пледом, а сама тихонько пробралась в прихожую. Зверь храпел на своем коврике у двери, его огромные лапы подрагивали во сне. Она потрепала собаку за ухом, но тот даже не пошевелился. Видимо, ему тоже снился хороший сон. Тоша влезла в мамины валенки, в которых обычно чистила снег во дворе, и, прихватив куртку, вышла на улицу.

Подгоняемые ветром тяжелые облака быстро неслись по небу, сквозь них упрямо пробивалось солнце. По двору мелькали тени – светло, темно, светло, темно. Будто ночь быстро сменялась днем. «Москвича» видно не было – значит, Тимур загнал машину в гараж. Точно – у Тоши же выходные, а у Мура с завтрашнего дня, наконец, каникулы.

Сверху что-то заскрежетало, посыпался снег. Пригнувшись, она быстро выбежала во двор, отошла на пару шагов и глянула на пологую крышу веранды. Наверху Тимур чистил снег.

– Я тебя разбудил? – крикнул он, заметив сестру.

– Нет, – отмахнулась Тоша. – А с кем ты говорил?

– Забирайся, расскажу!

Тоша поднялась по приставленной к дому лестнице, осторожно ступила на крышу. Тимур поддержал ее под локоть, отложил лопату и подвинул к ним разбухшую от влаги деревянную доску, чтобы сидеть было не холодно.

– Чай хочешь? – спросил он, достав из кармана термос и устроившись рядом с Тошей. – С облепихой. Как ты любишь.

– Давай.

Горячая терпкая жидкость обожгла губы, но Тоша с удовольствием сделала пару глотков. Несмотря на резкий ветер стало легко и уютно. Она положила голову брату на плечо и спросила, вернув ему термос:

– На зачет сегодня не успел?

Тимур отмахнулся.

– Сдам потом. Не переживай.

Тимур учился там же, где и Тоша – в Ивановском университете, на обычного менеджера. Долго не мог определиться, кем бы хотел стать, и выбрал эту специальность просто ради диплома. «Менеджер – универсальный солдат», – любил приговаривать он, когда родители попрекали Мура неясным будущим. Тоша ему слегка завидовала – лучше вообще не знать, чем хочешь заниматься по жизни, чем знать и учиться на другое.

– Помнишь, как мы забирались сюда в детстве? – приобнял ее Тимур.

Тоша прыснула. Они занимали две мансардные комнаты и раньше частенько вылезали из окна и по козырьку пробирались на плоскую крышу веранды. Это было их секретное место, где они считали звезды и делились тайнами и мечтами. Единственным, о чем она никогда не рассказывала ни одной живой душе, кроме Лины, были ее чувства к Климу. Подобно древней крепости Плёса, она выстроила вокруг них стены, держала взаперти и любовь, и ненависть.

– Конечно, – прошептала Тоша.

– Ты все хотела стать автомехаником. А сейчас хочешь? – с серьезным выражением лица спросил Тимур.

Она удивилась неожиданному вопросу и повторила:

– Конечно.

– И что бы ты делала потом? После учебы?

Тоша ответила без промедления, будто всю жизнь знала, для чего она родилась:

– Открыла бы в Плёсе автосервис. У нас тут ни одного нет…

– Думаешь, Градсовет одобрил бы? Они за строительством домов-то вон как следят, чтобы фасады в общий стиль вливались.

Тоша вздохнула, отобрав у Тимура термос, и с наслаждением сделала еще пару глотков. Она и сама гадала над этим вопросом, но, как говорится, было бы желание. И вообще – мечтать не вредно.

– Надо будет – сделаю хоть в виде конюшни, – уверенно сказала она. – Чтобы как в XIX веке, только для железных коней. И вывеску в том же стиле – с твердым знаком на конце.

Тимур засмеялся, крепче обнял сестру.

– Уверен, у тебя получилась бы отличная конюшня.

– Ага. И жуть какая дорогая.

Они какое-то время помолчали – обоим не хотелось обсуждать деньги. Тоша спросила:

– Так с кем ты ругался?

– А, это… – стушевался Тимур. Он определенно хотел улизнуть от ответа, но под взглядом сестры сдался: – В общем, Кириллина приходила. Опять про дом спрашивала.

Тоша застонала и невольно бросила взгляд на соседнюю лощеную избу. Свежевыкрашенные наличники, ажурные водостоки, добротная крыша. Терраса украшена гирляндами, огни горят даже днем. Сменяются попарно – желто-красные, сине-зеленые. Солнце – звезды, день – ночь. То одно, то другое…

Это один из многих гостиничных домов, раскиданных по Плёсу. Большинство из них – в коллекции Анфисы Кириллиной, местной предпринимательницы. Тоша ее на дух не переносила – та задешево скупала у пожилых людей дома, на скорую руку делала бюджетный ремонт внутри и селила туристов, чтобы они за конский ценник могли проникнуться духом левитановского Плёса и атмосферой XIX века.

На их дом Кириллина зарилась давно, еще когда родители были в городе, а дед – в своем уме. Как же, такое лакомое место, Заречная слобода, исторический центр! Здесь как на дрожжах выросли несколько гостиниц. Некоторые горожане и сами сдавали гостям свое жилье в аренду, а многие избушки использовались как дачи и пустовали в холодное время года. По-настоящему жилых домов в этом районе осталось не так уж и много: тетя Оля с улицы Кирова, пара художников на переулке Кропоткина, да несколько семей на Горе Левитана.

И они, Лисицыны.

– Ты ей сказал, куда идти? – буркнула Тоша, недобро поглядывая на соседний дом.

– На пальцах объяснил, – усмехнулся Тимур, делая глоток чая и убирая термос в карман.

Тоша перевела взгляд на видневшуюся за крышами Волгу. «Вот и хорошо», – подумала она. Свой дом она на съедение туристам никогда не отдаст. Это ее крепость.