Восемь режимов гирлянды

1

Зима щедро сдобрила Плёс снегом, укрыв, как пряничный домик – сахарной пудрой. Выходные перемежались с Тошиными ночными сменами, долгами по учебе, заботой о дедушке. Температура за окном прыгала от мороза к оттепели, и небольшую простуду подхватили все Лисицыны от мала до велика. Больше всего Тоша переживала за дедушку, но тот быстро разделался с напавшим на него насморком. А вот «Москвич», словно насмотревшись на других членов семьи, начал горестно скрипеть тормозами. Приезжая с работы без сил, Тоша впервые в жизни не могла уделять машине время.

От Ангелины не было отбоя. Она закидывала Тошу сообщениями, звонила, спрашивала про Клима: «Общаетесь? Он тебе все еще нравится? Зачем тебе меняться сменами, не дури! Вдруг поладите?» Жаловалась, что «этот дундук даже не объяснил, где пропадал все это время». Тоша говорить про Клима не хотела, но не могла не признать: она снова о нем думает.

На работе пересекались редко, будто специально избегали друг друга. Тоша раз за разом прокручивала в голове ту смену, когда впервые увидела его в терминале.

«Вот так встреча, Антонина Лисицына».

Она молча уставилась на него, не подав признаков, что вообще узнала Клима, но была уверена – он и так все понял по ее глазам. Тоша встала, запихнула рюкзак под рабочий стол, расправила плечи и с (как ей казалось) гордо поднятой головой направилась к лифту.

Двери открывались целую вечность. Она слышала, как сзади подошел Клим, затылком чувствовала на себе его взгляд. Они вместе зашли в кабину, разбрелись по углам и оба забыли нажать на кнопку. Лифт закрылся и погрузился в полумрак – осталось лишь блеклое свечение от панели управления.

Тоша вздрогнула и словно отмерла. Протянула руку к кнопкам, но Клим неожиданно сделал шаг в сторону, закрыв их собой.

– Так и будешь играть в молчанку? – тихо спросил он.

Его голос с возрастом стал низким, глубоким – ничего мальчишеского в нем не осталось. А вот манера неторопливо, по-хозяйски тянуть слова, словно все время мира в его власти, пробудила в Тоше скрытые глубоко внутри воспоминания.

Казалось, в лифте накалились стены. Воздух обжег Тоше нёбо, дышать стало труднее. Она попыталась вдохнуть полной грудью, но легкие будто отказывались работать под пристальным взглядом Клима.

– Раньше ты была разговорчивее, – хмыкнул он. Глаза сияли в бледном свете двумя хрусталиками льда в ожидании ее ответа. Но Тоша не знала, что ему сказать.

– Не ожидал встретить тебя здесь. – Судя по всему, он не собирался отступать. Уставился ей на ноги и хмыкнул: – Юбки идут тебе больше, чем джинсы.

Тошины щеки вспыхнули. Она открыла рот, чтобы кинуть ему в ответ колкость, но на ум ничего не приходило. Вдруг зажегся свет, и кабина дернулась – лифт вызвали на втором этаже. Тоша была готова расцеловать того, кому понадобилось спуститься вниз.

– Кто-то прервал нашу увлекательную беседу, – Клим прислонился к стене, скрестив на груди руки. – Какая жалость.

Под ярким светом ламп Тоша заметила, как он изменился. От того Клима, каким она его помнила, остались лишь колкий взгляд да коротко стриженные каштановые волосы. На подбородке выступала щетина, закатанные до локтей рукава рабочего комбинезона обнажали сильные руки с выпуклыми венами. Пальцы были мозолистые и грубые, как у людей, которые занимаются по жизни тяжелым трудом.

Конечно, он уже не тот двенадцатилетний мальчик, по которому она все детство пускала слюни. Он гораздо, гораздо… круче. Мужчина.

Тоша сглотнула и уставилась на двери лифта. Скорее наверх!

Они поднялись на второй этаж, и Тоша словно вдохнула свежего воздуха. У открытых дверей стояла Алена Криволапенко, стройная высокая шатенка с курносым носом и большими зелеными глазами. Она всегда напоминала Тоше олененка Бемби. Алена быстро прошлась по ней взглядом и с интересом задержалась на Климе, оглядела с ног до головы, будто тот был породистым скаковым жеребцом. Судя по выражению лица, она прикидывала, по размеру ли ей седло.

– Привет, – улыбнулась Алена.

– Доброй ночи, – кивнул Клим, возвращая ей оценивающий взгляд.

Тоша закатила глаза и обошла их, держа путь в кабинет.

– Вы наш новый инженер? – услышала она Алену. В голосе так и плясали флиртующие нотки. Наверняка уже думает, не позвать ли его на корпоратив.

Но Клим то ли не ответил, то ли просто кивнул – Тоша уже не видела. Зато чуть не запнулась от его сердитого тона, когда он окликнул ее:

– Антонина! Мы, кажется, не договорили.

Серьезно? Клим думает, ей все еще десять лет, и он может шпынять ее, как ту маленькую девочку, которую словно огрели по голове «конфундусом»? Тоша фыркнула, бросив на него презрительный взгляд через плечо, и дернула дверь кабинета, лишь в этот миг поняв, что Клим, скорее всего, шел сюда же.

Ну нет. Пространство в пять квадратных метров она с ним делить точно не готова.

Зачем она вообще поднималась на второй этаж? Кажется, «конфундус» спустя годы все еще работает.

Тоша развернулась на каблуках и снова направилась к лифту. Она собиралась спать? Спать она и пойдет. И неважно, что сон как рукой сняло.

– Ален, ты вниз? – спросила она, заходя в кабину и игнорируя колкий взгляд Клима, прожигающий ее спину.

– Ага, – промычала та и, кокетливо помахав ручкой инженеру, зашла вслед за Тошей.

– Осторожнее с лифтом! – крикнул он. – Лучше по лестнице.

Двери закрылись, и больше той ночью Тоша его не видела.

Если раньше аэропорт был ее отдушиной, то теперь она с тяжелым сердцем ехала в терминал в ту смену, в которую работал и Клим. Как ни крути, им приходилось видеться, но, слава Богу, дальше взглядов исподлобья и коротких телефонных звонков по рабочим моментам не заходило. Тоша скрещивала пальцы на удачу, когда поднималась в комнату инженеров, чтобы переодеться или перекусить, а если все же натыкалась на Клима, тот молча выходил, будто его срочно куда-то вызывали. Это было что-то новенькое – он избегал ее, упуская шанс подколоть?

После того случая в детстве, где бы они ни пересекались, в школьных коридорах или на улицах Плёса, Тоша при одном взгляде на Клима понимала: быть беде. Его мелкие пакости отравляли ей жизнь. Он воровал ее портфель и выкидывал из окна. Клеил на спину бумажки с обидными прозвищами, вместе с другими мальчишками смеялся над ее внешностью и одеждой. Ставил подножки и валил в снег на уроках физкультуры, когда Тоша неумело пробиралась по лыжне сквозь сугробы.

Она всегда мечтала, чтобы однажды случилось чудо, и Клим ее полюбил. Но когда он отобрал у нее мультитул, она захотела, чтобы он просто исчез. Она пыталась его ненавидеть, перебирала в памяти все те случаи, когда он над ней смеялся. Но все было без толку. Она знала – у него есть сердце. Убедилась в тот самый день.

Но и терпеть его выходки больше не могла и, лежа в постели перед сном, мечтала, что однажды Клим испарится. С глаз долой – из сердца вон. Так мама говорила, когда болтала по телефону с подругой, Тоша слышала.

Ее желание исполнилось: в доме Моревых случился пожар, и Клим исчез.

Говорили разное: что его родители-алкоголики спалили дом ночью, и все угорели; что, наоборот, это Клим устроил поджог, отправил родителей в больницу, а самого себя приговорил к детской колонии. Никто толком не знал, что произошло, даже Ангелина. Первое время она переживала, донимала расспросами маму, но выяснить ничего так и не смогла. Не выпускала телефон из рук, все ждала, когда Клим выйдет на связь и расскажет, что с ним случилось. Тоша ждала вместе с ней с затаенным в груди страхом – ее не отпускало ощущение, что это именно она со своими глупыми желаниями виновата в исчезновении Клима.

Ребята бегали на Советскую улицу читать вывешенную на информационном стенде плёсскую газету, но и там о пожаре писали в общих чертах. В школе и во дворах делились обрывками фраз, которые услышали от родителей. Те уходили от прямых ответов, лишь вздыхали и приговаривали: «Не бери в голову, иди играй». Слухи обрастали выдумками, как снежный ком, и Тоша не знала, чему верить. Учителя молчали – однажды только классная Клима сказала, что «с ним все хорошо, не волнуйтесь». После этого Ангелина перестала ждать от него сообщения – Тоша поняла это по звучавшей в голосе подруги обиде, когда та пересказала слова учительницы. Если с Климом все было хорошо, значит он сознательно не писал Ангелине. Какой друг так поступит? Тогда-то Линка и заявила, сжав кулачки: пусть только попадется ей на пути, она ему покажет. Вмажет хорошенько.

Но Клим так и не попался ни Лине, ни Тоше.

А теперь он, словно оживший призрак из прошлого, как ни в чем не бывало делил с ней один кабинет, и не важно, что Тоша появлялась там лишь на перерывах.

Она снова, как когда-то в школьных коридорах и дворах Плёса, наблюдала за ним. Будто настроенная на его радиочастоту, выглядывала из-за стойки справочной именно в тот момент, как только Клим появлялся в ее поле зрения. Неважно, чем он был занят: перемещался по терминалу с ящиком инструментов, чинил багажную ленту или менял лампу освещения, забравшись на платформу высокой лестницы, – у Тоши буквально зудело под кожей от одной лишь мысли, что Клим рядом.

В терминале он освоился быстро. Общался с ребятами с досмотра и из охраны, собирал вокруг себя стайки молодых девчонок, ладил с руководством и даже ходил на перекур со своим начальником. И каждый раз, проходя мимо справочной, долгим взглядом смотрел на Тошу.

Ей не хотелось признаваться самой себе, но, если бы Клим занимался другой работой – регистрацией пассажиров, розыском багажа, да пусть бы хоть управлял всем аэропортом, – он бы не привлекал ее внимание так, как в серо-синем рабочем комбинезоне.

В этой одежде и с инструментами в руках он напоминал ей дедушку.

2

До инсульта Лев Антонович Лисицын работал слесарем в управляющей компании. Любил возиться с техникой, никому не отказывал в помощи, если требовалось что-нибудь починить. Мама смеялась, что Тимур с Тошей взяли от него по одной половинке: брат – готовность прийти на помощь, а она – любовь к железкам.

Первым, кого Тоша видела, спускаясь вниз на завтрак, был дедушка в форменной синей куртке. Потягивая из кружки чай, он бросал на внучку полные любви взгляды, когда та, сонная и взъерошенная, угрюмо ковыряла ложкой кашу и рассказывала, что ей приснились танцующие вальс цилиндры двигателя внутреннего сгорания. Он дожидался, когда мама отвлечется, чтобы подлить себе кипятка, а отец встанет из-за стола, скажет всем «спасибо» и на прощание чмокнет детей в щеку. Тогда дед выуживал из кармана две конфеты в ярких обертках и незаметно клал их рядом с Тошей и Тимуром. Тоша с восторгом в глазах накрывала теплую дедушкину руку своей маленькой ладошкой и, пряча в карман конфету, знала – день будет замечательный.