Часть четвертая

— Прощай, — сказал Лис. — Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.

— Самого главного глазами не увидишь, — повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить.

— Твоя роза так дорога тебе, потому что ты отдавал ей всю душу.

— Потому что я отдавал ей всю душу… — повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить.

— Люди забыли эту истину, — сказал Лис, — но ты не забывай: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил…

Антуан де Сент-Экзюпери

Глава 1 Спаситель

Маша тихо застонала, не открывая глаз. У Ионы сердце зашлось от жалости: такая беззащитная, слабенькая… словно цветок, который сорвала чужая безжалостная рука… Голова откинута назад, длинная коса касается пола… Он не выдержал и тихонько поцеловал полуоткрытые губы, едва коснулся, ощутив знакомый запах земляники. Господи! Что они с ней сделали! Какое счастье, что он оказался рядом, иначе… Эти подонки могли совершить непоправимое. Распахнутые полы тонкой блузки открывают маленькую девичью грудь, и по нежной коже наискось прочерчена глубокая припухшая царапина… На голом бедре прямо на глазах проступают огромные синяки… Эти сволочи до боли сжимали ее тело, били, глумились над ней, а она испытывала только ужас, отчаяние и беспомощность… Она сопротивлялась из последних сил. Даже без чувств Маша плотно сжимала перекрещенные ноги, словно пыталась скрыть свою наготу, защититься от нескромных глаз. Сейчас вид ее обнаженного тела не вызывал в Ионе привычного мужского вожделения. Это было другое чувство, оно горячим комком перехватило горло, разлилось по груди, так что дышать стало трудно.

Он осторожно повернул Машу, распрямил поудобнее ноги и прикрыл юбкой бедра. Поднял с пола подушку, подложил под голову и сел рядом с диваном, тихо поглаживая ее лежащую вдоль тела руку.

Он появился как раз вовремя. Они не успели… Он точно помнил, что все негодяи были еще в брюках… Страшно подумать, что случилось бы, если б Иона завел машину и отъехал от Машиной дачи за несколько мгновений до того, как раздался ее последний крик… Он еще не успел обрести ее, а уже чуть не потерял… В пылу своей благородной битвы он не обращал внимания на удары, которые сам получил от сопротивлявшихся подонков. Ему казалось, что вся схватка продолжалась лишь короткий миг. Сейчас он начал чувствовать, что глаз дергается и заплывает мутной пеленой, а при каждом вдохе резкая боль пронзает ребра. Но сейчас не до себя, надо привести в чувство Машу. На ее опухшей скуле расплывается багряное пятно…

Иона поднялся, нашел полотенце, смочил его водой и приложил к Машиному лицу.

— Потерпи, детка… — тихонько шепнул он. — Все пройдет.

Какая она маленькая, как ребенок… Будто школьница, в юбке и блузке, как носили в его юности комсомолки, а коса только усиливает это впечатление. Иона осторожно провел ладонью по ее волосам. Маша дернула головой и невнятно забормотала:

— Мама… закрой балкон… холодно…

Она и вправду дрожит, легкая судорога пробегает по всему телу…

Иона достал из шкафа одеяло и укутал Машу, подоткнул края и прижался лицом к его мохнатой клетчатой поверхности. В голове гудело, будто раскачивалась внутри пудовая чугунная гиря. Вправо — влево, вправо — влево… Колотила о виски, разрывая их изнутри невыносимой болью. От выпитого или от пропущенных в запале ударов? Теперь не поймешь… Не важно… Серо-коричневые перекрестья клеток как будто пульсировали, то приближаясь к глазам, то отдаляясь, расплываясь в нечеткие пятна…

Наверное, надо бы вызвать Маше «скорую»… Нужно встать, в машине остался мобильный телефон… Сейчас он поднимется… сейчас… только еще минутку…

Иона с трудом приподнял голову и увидел, что на пушистый ворс стекает тоненькая струйка крови, а там, где был прижат его нос, осталось бурое пятно. Ну вот, еще и одеяло ей запачкал…

Теперь шаг, еще один… Он ухватился рукой за косяк двери…

Кто послал самолет в штопор? Все кружится, вертится в бешеном калейдоскопе… Надо дернуть на себя рукоятку штурвала…

Иона покачнулся, пальцы скользнули, пытаясь зацепиться за гладкий лаковый наличник, любовно отполированный Машиным отцом… и упал во весь рост между дверью и диваном.

…Самолет сделал последний виток и с размаху врезался в землю.


Маша с трудом открыла опухшие глаза. Она плакала во сне? Ей снился кошмар? Нет, это был не сон…

В голове постепенно прояснялось, как будто рассеивался липкий туман. И в памяти всплывали обрывочные детали: вонючая ладонь зажимает ей рот, липкие, потные руки шарят по телу… Это было с ней, было! И мозг обожгла ужасная мысль: она потеряла сознание как раз в тот момент, когда пьяные верзилы готовились приступить к своему… Неужели ее все-таки изнасиловали?!

Маша тихонько шевельнулась, прислушиваясь к своим ощущениям. Тело болело, саднила грудь, свинцовой тяжестью налились ноги, по ним словно трактор проехался… Но внутри боли не было. Она скользнула рукой вниз и потрогала свой живот. Пальцы коснулись мягкой ткани юбки. Она была аккуратно опущена вниз, прикрывала колени. Только сейчас Маша заметила, что сверху укрыта одеялом. Кто это сделал? Кто подложил ей под голову подушку? Откуда на лице прохладное влажное полотенце? Не насильники же позаботились о своей жертве…

Она осторожно приподнялась на локте и обвела комнату взглядом. Ее мучителей не было. Только все вверх дном, словно здесь бились огромные динозавры, да еще какой-то человек лежит ничком на полу… Серый костюм… Подонки были в джинсах и трениках… Значит, это не один из них… Значит, кто-то услышал ее вопль и пришел на помощь… Господи, наверное, они его убили!

Маша откинула одеяло и медленно опустила ноги на пол. Краем глаза заметила большущие синяки на икрах и бедрах. Это пустяк, синяки заживут, главное, что не случилось непоправимого… И за это она, видимо, должна быть благодарна этому незнакомцу. Ноги не держали, словно стали чужими. На каждый шаг сведенные судорогой мышцы отзывались пронизывающей болью. Наверное, так ходила по земле Русалочка, променяв свой хвост на пару ножек. Маша опустилась на пол рядом с лежащим человеком и попыталась повернуть его. Тяжелый… Она уцепилась за его плечо и сумела только приподнять голову, которая тут же бессильно упала на ее колени. Она еще не поняла до конца, кто перед ней, а пальцы, казалось, сами собой вспомнили прикосновения к этой гладкой горячей коже, к этим густым, жестковатым волосам…

— Иона… — выдохнула Маша.

Он лежал перед ней, ее спаситель, и кровь запеклась узкой полоской от носа к подбородку, а глаз совсем заплыл бесформенной багровой опухолью.

— Ионочка… — она заплакала от бессилья. — Иванушка…

Что же делать?! По крайней мере, он живой. Из груди вырывается хриплое тяжелое дыхание. Маша склонилась к его лицу, и тут в нос шибанул крепкий дух перегара. Она даже отшатнулась от неожиданности.

Он пьян. Крепко. Можно сказать, в стельку… Герой… Да как он сумел сладить с теми тремя? Грех так думать… Он успел вовремя, он защитил ее честь… Видимо, ярость придала ему силы. Это ее герой! Настоящий. Как в сказке явившийся на ее зов с нереальной, космической скоростью. По воздуху перенесся… Да, по воздуху! А что тут удивительного? Ведь воздух — его стихия. Милый, любимый… самый лучший… Здорово тебе досталось… Еще немного, и Маша рассталась бы со своей невинностью совсем не так, как видела в смутных, томительных мечтах. В которых… был ты.

В разбитом носу что-то забулькало, засвистело, словно закипающий чайник, и могучий, раскатистый храп сотряс всю деревянную дачу. Маше показалось, что даже стены задрожали. Он неудобно лежит. Это она слишком запрокинула ему голову… Маша немного подвинулась, переместив ее выше, так что макушка Ионы уткнулась в мягкую ложбинку живота. И словно горячая щекотка тут же пробежала по Машиному телу от этого прикосновения.

И вдруг мысль обожгла, заставила всю ее залиться мучительной краской стыда. Господи, он ведь видел, что с ней вытворяли эти гады! Видел ее растерзанную, голую, в разорванном белье, с безобразно растопыренными ногами… Хорошо, конечно, что он вырвал Машу из их рук, но… Как после этого она посмотрит ему в глаза?

Она словно увидела себя со стороны в этот жуткий момент, так, как видел это Иона. Все покровы сорваны, все тайны напоказ, бесстыдно и неприглядно. Безобразная картина… И он будет вспоминать ее всякий раз при взгляде на Машу. И она тоже теперь всегда будет помнить об этом…

Значит, это Иона привел в порядок ее одежду, прикрыл юбкой ее срам, укутал одеялом… Он касался ее тела, пока она была без сознания. Он видел все. Как пережить этот позор?

Маша закрыла глаза и застонала от горечи. Единственный мужчина, которому она могла бы позволить, подавив смущение, смотреть на нее обнаженную, лежал перед ней. Но теперь между ними встал барьер, который Маша будет не в силах преодолеть.

А пальцы тем временем легонько касались его волос, гладили щеку, словно напоследок хотели запомнить получше. А в голове билось отчаянное: «Никогда… больше никогда… ничего не будет…» Но пока он был здесь, рядом, Маша боялась даже пошевелиться, чтобы не причинить ему лишнюю боль и неудобство. Она не могла встать, чтобы найти в аптечке нашатырь, развести порошок бодяги для примочки… Хорошо бы дать ему горячего чаю или кофе… Но он, кажется, стал дышать ровнее. Пусть спит. Сон тоже лечит. Если у него сотрясение или перелом, все равно не стоит его беспокоить, перекладывать, поднимать: только хуже будет. Да и не справится она сейчас с ним, таким большим и тяжелым, сама ослабела, даже руки дрожат…

Она обхватила всклокоченную голову Ионы, словно баюкая, и обессиленно приткнулась рядом с ним на полу, сжавшись в комочек. Щека коснулась мягкой ткани его пиджака, будто пропитанной его теплом. Глаза сами собой закрылись, мысли пропали, весь мир куда-то исчез, словно провалился в разверзшуюся черную дыру…

Не хотелось думать о том, что будет, когда они оба проснутся. Что они скажут друг другу? Как сумеет Маша выдержать его взгляд?


Иона с трудом разлепил единственный здоровый глаз, когда только-только начало светать. Воробьи уже расселись по веткам кустарника и подняли неимоверный галдеж. Их чириканье отдавалось в тяжелой ватной голове будто стократно усиленное эхо.

Да, крепко они вчера с ребятами после баньки перебрали… Кажется, в холодильнике осталось полупаковки пива, надо попросить Степана принести. Где рация, черт побери?!

Иона повернул голову и уткнулся носом во что-то мягкое и теплое. Оно мерно вздымалось вверх-вниз, оно дышало…

Где он? Вместо шелковых фисташковых драпировок бревенчатые стены… И кто это спит рядом, свернувшись в калачик, согревая дыханием его бок? Спутанные пшеничные волосы волной рассыпались по полу, а под ними тонкая, золотистая от загара ручка с маленькими детскими пальчиками… Мысли ворочались с трудом, словно скрипучие жернова старой мельницы. Есть святое правило: при похмельном провале в памяти начинать с самого начала. Значит, так: они парились в бане, это Иона точно помнил. Потом пили под шашлыки, трепались… Вот… Кажется, что-то проясняется… Треп шел о бабах. Да! А потом Иона поехал к Маше… Словно короткие молнии, мелькнули в мозгу обрывочные воспоминания и сложились в стройную картину. Маша кричала, он ворвался в дом… Была драка… Ага, ясно, почему так болит глаз… Он вышвырнул этих подонков, которые напали на нее… А потом? Опять провал… Почему он лежит посреди комнаты на полу и почему рядом с ним Маша? Его голова на ее коленях… Она приводила его в чувство, тратила последние силы, а потом сама свалилась рядом в изнеможении?

Хорош герой! Нализался до поросячьего визга и рухнул в полном отрубе, а девчонка после такого стресса еще возилась с ним… Он вспомнил, какой беспомощной и растерзанной была Маша, какой ужас ей пришлось пережить… И, едва очнувшись, она подползла к нему, чтобы прийти на помощь…

Ионе сквозь землю захотелось провалиться. Вот уж позорище! Шершавый язык распух и с трудом ворочался во рту. Фу, словно табун ночевал… И разит от него, наверное… Сам себе противен. Он осторожно сел и посмотрел на нее. Так хочется зарыться лицом в эту пшеничную волну, подхватить на руки маленькое, легкое тельце, прижать к сердцу, поцеловать горько опущенные уголки тонких губ…

Да ее передернет от отвращения, едва она ощутит этот жуткий перегар! Не с такой рожей лезут объясняться к возлюбленным… Иона, пошатываясь, добрел до умывальника, плеснул в лицо водой, поморщился и глянул в зеркало. Ну красавец! Теперь неделю из дома не выходить… Спаситель хренов! А какой случай предоставила ему судьба! Как красиво все могло произойти… Просто индийский фильм! Отважный герой врывается в последний момент, спасает девушку из гнусных лап, расшвыривает бандитов, а потом берет ее на руки и нежно целует. А она в ответ обвивает руками его шею и шепчет сквозь слезы:

— Спасибо… милый…

— Не стоит, — мужественно говорит он. — Ты ведь знаешь, я всегда рядом.

— Да… — Она приникает головкой к его груди. — И так теперь будет всегда…

Диафрагма… затемнение… хеппи-энд. И вот он, как последний идиот, упустил такой шанс! Не может же он сейчас растолкать измученную девушку, склонить к ней свою измятую, вонючую рожу и косноязычно прошепелявить:

— Я был не прав…

— Пойди проспись, скотина. Потом поговорим, — ответит она. И это будет справедливо.

И нечего гордиться тем, какой он молодец. Ах, подоспел на помощь! Да если бы хмельная решимость не ударила в голову, не поехал бы он к Маше. И ведать бы не ведал, что с ней, цела ли, жива ли… Целый месяц избегал встреч, а ведь знал, что она одна сидит на своей даче, знал, сколько всякой шушеры шастает вокруг. Да такое с ней могло случиться в любой вечер, и тогда хоть обкричись, никто из соседей не услышит, дачка-то на отшибе… Иона тихонько приоткрыл дверь — они даже не заперли ее на ночь — и оглянулся.

Маленький комочек посреди комнаты тихонько сопел. Разорванная блузка чуть-чуть приоткрывала высокий холмик груди, одна длинная стройная нога вытянута, а вторая поджата к животу… Как будто Маша бежит во сне куда-то, а встречный ветер разметал, откинул назад волосы…

Нет, он не будет ее трогать, не будет тревожить чуткий болезненный сон. Он не хочет, чтоб она видела его таким… Иона медленно спустился по ступенькам, вышел за калитку и закрутил ее за собой проволокой, потом просунул руку сквозь штакетник и еще и щеколду повернул. Чтоб не возникло больше ни у кого искушения зайти в распахнутую ограду.

«Мерседес» тоже всю ночь простоял с раскрытой дверцей. Просто некому здесь было его угонять, а уползающим зализывать раны говнюкам было не до чьей-то машины. Мотор работал плавно и бесшумно, на самых малых оборотах. Иона ехал даже медленнее, чем пресловутая «птица-тройка», он вообще тащился черепашьим шагом. Негоже спозаранку будоражить ревом двигателя сонный поселок. Люди спят… Спит маленькая девушка с русой косой… И Иона своими руками удушит каждого, кто посмеет потревожить ее…

Глава 2 Беспорядок

Мама, наверное, волнуется, почему Маша не приехала вечером домой. И женщина, хотевшая снять дачу, прождала на платформе напрасно… Неудобно получилось. Маша терпеть не могла, когда люди подводят, не выполняют обещаний, а теперь поневоле сама так поступила.

Весь день она пыталась навести порядок на даче, в огороде и в собственных мыслях и чувствах. Все вверх дном: в доме, в душе, в голове… невозможно сосредоточиться.

Соседская кошка прыгнула в разбитое окно, вдоволь полакомилась недоеденной тушенкой, а потом прошлась прямо по Маше мягкими лапками, принялась с урчанием тереться мордочкой о ее руку. Если бы она не разбудила, Маша проспала бы до вечера. Ведь даже в полдень она поднялась совершенно разбитая, с тяжелой головой, будто ее палками били. Ионы уже не было. И осталось только горькое недоумение: почему же он ушел? Неужели ему нечего было сказать ей? А что она хотела услышать? Чего ждала? Любопытство мучило: как он оказался здесь, зачем приехал?

Но Маша тут же начинала убеждать себя, что так даже лучше. Не пришлось проходить постыдную процедуру взаимных воспоминаний и обмена впечатлениями. Иона захотел бы узнать подробности, а как бы она ему это рассказала? «Один схватил меня за грудь, а другой сорвал трусы»?

Она нашла на полу у дивана свое разорванное белье и брезгливо, двумя пальцами бросила в мусорный бак. Достала из шкафа старенький купальник, переоделась в домашний халатик и принялась за уборку.

Засохшая кровь на полу, комки грязи, растоптанные окурки, осколки разбитой тарелки — все это вымыть, выскоблить, ликвидировать, чтоб и памяти не осталось.

Каждое движение давалось с трудом, и Маша долго возилась, пока дом наконец не засиял свежевымытыми окнами и оттертыми до блеска полами. Теперь огород. Они и здесь похозяйничали. Выдернутые из земли, поникшие кусты помидоров беспомощно топорщили вверх припеченные солнцем сухие корни. Маша рассортировала их и те, что не очень пострадали, снова присыпала землей и аккуратно подвязала к колышкам. Двадцать ведер воды пришлось ей таскать от колонки, чтобы полить грядки и клумбы с увядшими, осыпавшимися цветами. Ничего, так ей и надо! Наплевала на все, торчала в городе, сбежала от своих питомцев. Забыла старую, усвоенную с детства истину: ты в ответе за тех, кого приручил…

Она управилась со всеми хлопотами только к вечеру, сменила халатик на длинное, закрывающее икры платье с большим воротником и рукавами-фонариками. Так не будет видно синяков. Придирчиво осмотрела себя в зеркало: на скуле желто-фиолетовое пятно, его-то как скрыть? Может, пустить одну прядь на щеку? Маша с удовольствием не показывалась бы никому на глаза в таком виде, но надо дойти до поселкового совета, позвонить маме из автомата. Как назло, прямо у калитки она столкнулась с Антоном.

— Что за видок, Мери? — присвистнул он. — По тебе телега проехала? Кто это в скулу засветил?

— В темноте на дверь наткнулась, — быстро ответила Маша.

— Бывает… — Антон засмеялся, но продолжал стоять перед ней, не давая обойти. — Кстати, не слышала, кто там ночью вопил?

Маша пожала плечами.

— Нет. Я крепко спала.

Он продолжал сверлить ее глазами.

— Одна? Или гости были? Мне показалось, «мерседес» от тебя спозаранку отъехал…

— Слушай, Белецкий, — процедила Маша, — ты не думал насовсем в деревню перебраться?

— Зачем это? — удивился он.

— Хорошо впишешься между бабками на лавочке. Будете все новости обсуждать: кто, что и когда видел.

— Да я бы не отказался посмотреть… — гадко усмехнулся Антон. — Позвала бы свечку подержать…

Маша не выдержала и с размаху хлестнула его по щеке. Шершавая, натруженная на огороде ладонь отпечаталась на его лице всеми пятью пальцами.

— Ты! — Он отшатнулся, и Маше на секунду показалось, что он сейчас ударит ее в ответ.

«Вот, взяла привычку руки распускать», — тут же укорила она себя. И вдруг со стороны тропинки раздались громкие аплодисменты.

— Браво, отшельница!

— Напросился, Белецкий? Еще мало получил!

Большая компания молодежи с соседней с Антоном дачи возвращалась с пруда и стала невольной свидетельницей конца их разговора. Антона в поселке не любили и потому бурно приветствовали его позор.

— А ты врежь ей, врежь, — с издевкой посоветовал паренек в клетчатой ковбойке. — Чего стесняешься?

— С идиотками я не связываюсь, — пытаясь сохранить достойную мину, отозвался Антон. — Ей лечиться надо от бешенства матки, уже на всех мужиков кидается…

— А вот сейчас ты от меня схлопочешь, — крепкий парень выдвинулся вперед, угрожающе закатывая рукава.

— Шутка, — стушевался Белецкий — Шуток не понимаете?

Он быстро отступил назад, но парень остановил его:

— Извиниться не забыл?

— Прости… — пролепетал Антон. — Просто с языка сорвалось. Язык мой — враг мой.

Он выжал жалкую улыбочку и поспешно ретировался под общий хохот.


— Маша! Что же ты творишь? Мне весь день звонят! Разве можно так безответственно относиться к людям? — тут же набросилась на нее мама.

Маша рта не успела раскрыть, только чуть отодвинула трубку от уха.

— Я передумала…

— Опять?! Мы же договорились!

— Мам, послушай, — быстро сказала Маша, вклинившись в готовый обрушиться на нее новый поток слов. — Я остаюсь на даче. В конце концов, у меня отпуск! — И быстро повесила трубку, оставив мать в полном недоумении.


…Каждый день похож на предыдущий. Зарядка, уборка, огород, потом консервирование… Только одна разница — все бледнее и незаметнее синяки и все тоскливее и тревожнее на душе. Теперь Маша маниакально проверяла перед сном все запоры, задвигала дверь кухонным столом, а рядом с диваном клала звонкий милицейский свисток, который выменяла у мальчишек на целую миску пенок с крыжовенного варенья.

Она с удовольствием смотрела, как они зачерпывают сладкие пенки чумазыми пальцами, как чудесно светятся довольными улыбками перепачканные рожицы… Один карапуз лет шести удивительно смахивал на Иону: такой же черноволосый, смуглый от загара, с огромными черными глазищами. Из выгоревших за лето шортиков торчит игрушечная «Моторолла», и пацан, на забывая макать палец в миску, другой рукой поминутно нажимает кнопку, и тогда на весь участок раздается механический голос:

— Хело… Хау а ю?

Наверное, когда Иона был маленьким, он был похож на этого мальчугана… Так же лазил по деревьям, обдирал в чужих садах зеленые сливы, хотя своих навалом, так же морщил нос и улыбался щербатым ртом… И если у него родится сын, то вырастет таким же сорванцом, смело карабкающимся по тонким веткам на самую верхушку старого тополя…

Маше вдруг остро захотелось, чтобы этот мальчик был ее сыном, ее и Ионы… Она бы тогда со смехом прощала ему все шалости и гордо говорила отцу:

— Смотри, весь в тебя!

Она тут же прогнала эту мысль. К чему мечтать о невозможном? Ее удел только с завистью смотреть на чужих детей. У ее одноклассниц уже свои такие, а у Лены Нефедовой вообще дочка во второй перешла.

Прошлой осенью она встретила Лену около их бывшей школы. Она вела за руку белобрысую девчушку с огромным бантом и гигантским букетом гладиолусов, за которым ее саму-то было не разглядеть. А за ними гордой толпой шествовали бабушки, дедушки, тетушки и смущенный папаша в строгом костюме. Он теребил галстук и все стремился свернуть в сторонку, но Лена останавливала его строгим, властным взглядом. А ведь в школе она была самой некрасивой, толстым неуклюжим увальнем с прилипшей ко лбу жиденькой белесой челкой. Ее дразнили Бомбой и Жиромясокомбинатом. С тех пор она не стала изящнее, наоборот, еще больше расплылась и растолстела после родов. Но на лице ее сияла такая счастливая улыбка… Перекинувшись с Машей парой слов на ходу и выяснив, что ни семьи, ни детей она так и не завела, Лена посмотрела на нее со снисхождением и плохо скрытой жалостью. И Маша будто съежилась вся под этим взглядом, почувствовала себя никчемной и вроде в чем-то виноватой…

Есть в природе такие растения, которые цветут пышным цветом, а когда приходит пора, оказывается, что плоды так и не завязались. Вот и Маша проживает свою жизнь таким же пустоцветом…


Незаметно подошел к концу отпуск. Соседние дачи опустели. Все, у кого были дети, уже перебрались в город. В школе начались занятия, прощай каникулы и привольная жизнь… Шумная ватага, среди которой бегал «маленький Иона», тоже разъехалась. И сразу стало скучно и пусто. Маша уже привыкла высматривать их на улице и провожать взглядом. На клумбе распустились астры, их неяркие пушистые шапочки словно возвещали о том, что пришла осень и все краски скоро поблекнут. Завтра и она уедет домой. И хотя выходные по-прежнему будут посвящены даче, все равно что-то кончится… Словно перевернется страница.

Маша смотрела в темноту. Она никак не могла заснуть. Привычное, излюбленное одиночество стало вдруг тяготить ее. Затворница… монашка… отшельница… Никому она не нужна… В тишине вдруг отчетливо скрипнула калитка. Маша тут же вскочила, накинула на плечи халат и взяла свисток. Крепко сжимая его в руке, она осторожно, на цыпочках, вышла на веранду. Никого… пусто… Нет, вроде тихий шорох на крыльце. Сердце словно сжала ледяная ладонь, по спине пробежал озноб. Неужели опять? Эти подонки подкараулили, высмотрели ее и теперь решили отомстить… Не выйдет! Маша резко включила свет, рывком распахнула дверь и отчаянно дунула в свисток. Оглушительная милицейская трель разнеслась по всему дачному поселку. В некоторых домах тоже зажегся свет.

— Что там?

— Ловят кого-то?

— Надо в милицию позвонить узнать… — сонными голосами переговаривались через ограду соседи.

Маша заметила маленькую черную тень, которая метнулась у забора и исчезла, слившись с ночной темнотой. Может, собака приблудилась? И зачем она только всех переполошила? Маша шагнула на крыльцо, чтобы спуститься посмотреть, и споткнулась о маленькую берестяную коробочку. Она нагнулась и подняла ее.

Резная шкатулка была тяжелой, а по крышке вился тонкий узор из сплетенных между собою кружков. Осторожность говорила о том, что нельзя брать в руки и рассматривать незнакомые, тем более подброшенные предметы, но любопытство пересилило. Маша открыла крышку. Шкатулка была доверху полна… засахаренных орехов. Вот так штука! Она могла бы решить, что это мальчишки, но они уже давно уехали… В полном недоумении Маша машинально положила в рот один орех. Сладкий, медовый… Что за диво?

Глава 3 Игра по всем правилам

— Ну что, Митрофановна? Положила? — нетерпеливо спрашивал Иона.

— Положила, соколик, — мелко кивала в ответ маленькая сухонькая старушка.

— А она попробовала?

— Отведала, милый, отведала… Сама видела…

— И что это значит?

— А коли девка сладкое медовое из рук твоих приняла, то и сговор сладится, — в сотый раз принялась разъяснять Прасковья Митрофановна.

— Так она ж не знает, что из моих!

— А это не важно, яхонтовый. Положено так.

— Ну ладно, — сдался Иона и вынул из кошелька несколько сотенных купюр. — Возьми за труды, Прасковья Митрофановна.

Эту бабульку он едва нашел среди местных жительниц, разослав по самым глухим деревням своих гонцов. Ему нужна была та, которая назубок знает все народные обряды и традиции. И Ионе повезло. Митрофановна была настоящим кладезем, а к тому же на всю округу славилась как самая удачливая сваха. К ней даже из Москвы девчонки ездили, чтоб научиться заговорам, приманивающим суженого. А уж если за дело бралась сама Прасковья, то дело непременно кончалось свадьбой. Как говорится, фирма гарантировала.

— Меня ж не зря Параскевой нарекли. Ей, святой заступнице, девки исстари молятся: «Параскева-матушка, выдай меня замуж поскорей. Расскажи про замужество», — с известной гордостью говорила Митрофановна.

Иона внимательно выслушивал все советы и рассказы бабки Прасковьи и тщательно выполнял ее указания. Едва залечив ссадины, он собрался было поехать к Маше, но потом решил, что лучше пусть все задуманное станет для нее сюрпризом. Его не оставляла мысль о том, что раз уж ему встретилась в жизни такая необычная девушка, то и все должно быть необычным. Долой современность, где все сумбурно, все наспех… Маша казалась пришедшей из прошлого века, так и надо, чтоб все было как в старину, красиво, по строгим укладам и канонам. Он хочет взять в жены самую лучшую девушку на свете. Он раньше даже не думал, что отважится на такой шаг… Так и для него это событие должно стать настоящим запоминающимся праздником. Такое неожиданное решение стоит отметить со всем размахом, но не по-новокупечески, с плясками в супердорогом ресторане и эскортом из «линкольнов», а по-настоящему, как издавна заведено в народе. Узнав, что Маша до сих пор не пила, не ела «от него» — нельзя же считать угощением буфетные бутерброды! — бабка Прасковья только руками всплеснула.

— Да что ж ты себе думаешь, молодец? — укорила она Иону. — Перво-наперво девице на зубок надо конфетки сладкие да прянички, орешки медовые. Думаешь, хлопцы просто так подарочки носили? Знали, что от кого сладкое почуешь, тот уж горьким ни в чем не покажется.

«А теперь девчонки считают, что их мужчины должны по ресторанам водить. И хлещут там «горькую». Такой вот странный перекос у обычаев, — с усмешкой подумал про себя Иона. — Все шиворот-навыворот».

— А кроме пряников-орешков? Еще какой подарок положен? Может, колечко?

— Ни-ни! — замахала руками Митрофановна. — Не ставь телегу впереди лошади! Это позже позволено. — Она задумалась. — По-хорошему, косыночку можно… Но моя матушка говорила, что косынки, платочки — это к слезам. Вот если шкатулочку… Есть такие, берестяные, их в монастыре мастерят с молитвою. Береста — материал мягкий, все слова в себя впитывает и отдает владельцу с благодатью.

— Хорошо, — моментально решил Иона. — Давай адрес монастыря, я пошлю туда человека.

Старушка несказанно удивилась:

— Так, может, и под венец кого вместо себя пошлешь? Нет уж, касатик, коли тебе это надо, так сам и поезжай, не поленись лишний раз подметки стереть да лоб в поклоне побить.

И пришлось Ионе самому ехать в далекий приволжский монастырь за берестяной шкатулкой. Собственно, на джипе он за пару дней обернулся бы, но оказалось, что по монастырской технологии шкатулка делается семь дней, и у монахов строго расписано, в какой срок и какие молитвы читать над ней следует. Иона сначала нервничал, а потом неожиданно странный, давно позабытый покой сошел в его душу. Встав спозаранку, он заходил в храм на молебен, а потом весь день проводил с удочкой на берегу реки, относя выловленную рыбу в кухню при трапезной. То ли от свежего воздуха, то ли от простой здоровой пищи он словно бы очистился внутренне. Тишина, покой, природа… не пиликает в кармане сотовый телефон, не рычит мотор автомобиля, не надо никуда мчаться, бояться опоздать, пропуская, по сути, свою собственную жизнь.

Когда через неделю ему вручили заказанную шкатулку, Иона удивился: разве уже прошло семь дней? Словно одно мгновение пролетело…

И вот теперь эта шкатулка с сахарными орешками попала наконец той, кому была предназначена. Прасковья сама отнесла ее, а потом призналась Ионе, что одобрила его выбор.

— Настоящая девка! — прищелкнула она языком, и в ее устах это прозвучало высшей похвалой.

«Сам знаю», — горделиво подумал Иона.

Хоть бы одним глазком увидеть Машу… Но Прасковья Митрофановна строго-настрого предупредила, чтоб не совался сам с объяснениями, все сватовство она на себя берет. Вот сговорятся, сладят дело, а тогда веди под венец и там уж что хочешь выясняй да объясняй.

И права она, и сам Иона знал, что так лучше: чем из пустого в порожнее переливать — сразу вопрос ребром. Идешь за меня? Видишь теперь, что я не с гнусными приставаниями, а с серьезными намерениями? Да — да, нет — нет. А если он сейчас самодеятельностью займется, то точно все испортит. Вот только повидать бы… хоть издали… хоть с высоты… А ведь это несложно. Один раз он нарушил отведенный «коридор», когда попал в грозовую тучу, так и теперь не грех. Авось пронесет…


Маша доела орешки и осторожно упаковала шкатулочку в сумку, предварительно обернув в мягкий платочек. Вещи уложены, пора идти на электричку. Маша последний раз оглядела дом. Почему такое ощущение, что она что-то забыла? Среди густой зелени уже все чаще попадаются желтые листья, они шуршат в траве под ногами, медленно кружась, падают с поредевших кленов. Уже поутру возвращаются из леса удачливые грибники с полными корзинами белых и подберезовиков. Осень… Маше почему-то всегда становилось грустно в это время года. Предчувствие неотвратимой зимы, холодов, морозов… Наверное, так же грустила мифическая Персефона-Прозерпина, понимая, что скоро уже покидать ей матушку-землю. И Маше скоро придется прощаться до весны со своим милым уголком. Без живительных токов, исходящих от теплой земли, она чахла и угасала в закованном в бетон и асфальт городе.

Она повторяла себе, что через неделю, в следующие выходные обязательно вернется, но тоска не отпускала. Маша почему-то вдруг остро стала ощущать бессмысленность и никчемность своего существования.

Через пару дней ей стукнет двадцать семь. Мама всегда старалась устроить Маше в день рождения маленький праздник, насколько позволяли средства. Но с каждым прожитым годом все меньше радости доставляло ожидание праздника, все горше было отсчитывать еще один прожитый год. В двадцать семь Лермонтова уже убили на дуэли. А он успел оставить после себя много томов бесподобных стихов и поэм. А Маша лишь протирает пыль с корешков его произведений, стоящих на библиотечных полках… На Востоке говорят, что за свою жизнь человек должен построить дом, посадить дерево и родить сына. Дом для нее построил отец, несколько чахлых яблонек и кусты малины и облепихи посажены тоже его руками… а сын… появляется только в смутных мечтах, и вряд ли эти мечты станут реальностью…

Вот теперь вспомнила! Свисток… Он совершенно не нужен ей в городе, но Маше почему-то просто необходимо, чтобы он лежал в кармане и она всегда могла дотронуться до него рукой. Тогда в памяти отчетливо всплывает голоногий сорванец со щербатым ртом, несущийся по улице с заливистой озорной трелью… Чужой мальчишка, так похожий на Иону… Девушка нашла свисток и сунула его в карман.


Серебристый спортивный самолет кружил над дачным поселком. Он опускался все ниже и ниже, так, что сверху уже можно было различить каждую дощечку в штакетнике, каждую шапочку из сплошного ковра разноцветных астр на клумбах вокруг резного деревянного терема…

Вот дверь приоткрылась, маленькая фигурка остановилась на крыльце, запирая замок. Золотистая коса убрана наверх, на плечи наброшена шерстяная кофточка… Маша подхватила тяжелую сумку и медленно пошла к калитке.

Что у нее там, в этом огромном бауле? Камни, что ли? Ах да, наверное, банки… соленья-варенья… Хозяюшка… Ну что ты смотришь под ноги, что так низко голову нагнула? Подними глаза к небу, посмотри, я здесь… Неужели не слышишь стрекота мотора?

И Маша подняла голову. Остановилась, приложила ладонь к глазам козырьком и посмотрела в прозрачное осеннее небо. Прямо над ней низко-низко кружил маленький спортивный самолет… И ей на секунду показалось, что пилот за стеклянным куполом кабины приветственно поднял руку. Нет, показалось… Самолет качнул крыльями и резко взмыл вверх, набирая высоту. И скрылся вдали, за лесным частоколом.

Глава 4 У вас товар — у нас купец

— Хеппи бездэй ту ю! Хеппи бездэй ту ю! — нестройными голосами затянули девчонки, неся на вытянутых руках тортик с семью зажженными свечами.

— Дуй, Мария, — велела Вера Петровна. — Чтоб одним махом, на счастье.

— А почему семь? — улыбнулась Маша.

— А десятки мы отбрасываем! — хихикнула Сашенька. — Какая разница, семь, семнадцать или сорок семь? В женщине что главное? Внутренний тонус! А вы вечно математикой занимаетесь!

Маша набрала воздух и дунула. Пламя свечей сбилось набок, заколебалось… и загорелось с новой силой.

— Не считается, — быстро сказала Лариса. — Еще свет не погасили. Еще раз.

Она щелкнула выключателем, и тесная библиотечная каморка наполнилась зыбкими серыми сумерками. Свечи погасли наконец, и все преувеличенно бурно захлопали. Лариса ловко откупорила шампанское и наполнила шипучей пеной чайные чашки.

— За твое счастье, Машуня, — прочувствованно сказала она. — За нормальное бабское счастье!

Маша выпила и махнула рукой.

— Да уж какое там счастье! Оно нашу улицу обходит, в переулочек сворачивает…

— Ерунда! — бодро тряхнула головой Сашенька. — Главное, хвост пистолетом держать. И не позволять этим козлам себе голову заморочить. А то останешься, как Ларка, лавка с товаром…

— Дуреха, — беззлобно фыркнула Лариса. — Вот пустозвонка, сил моих нет! Сама же моего Илюшку тискаешь, аж слюнки текут. И бутузик он, и карапузик… Рожать тебе пора, а не по мальчикам скакать.

— Ага! — вскинулась Сашенька. — И сидеть потом одной, куковать? Я на тебя насмотрелась, как ты хвостом крутишь, своим хахалям о сыне сказать боишься… Вон Пашка так и слинял, как узнал…

— Туда ему и дорога! — прищурилась Лариса. — Мне такой нужен, чтоб Илюшку как родного полюбил. И я найду, рано или поздно!

— Ищи, ищи… Мечтать не вредно.

— Девочки, ну что вы как с цепи сорвались? — всплеснула руками Вера Петровна. — Мы же Машу поздравить собрались. А вы о своих глупостях…

— А что? — вдруг сказала Маша. — У меня смелости не хватает. А я, если честно, Ларисе завидую. Правда, Ларочка, ты правильно сделала, что Илюшку родила. Это же и есть счастье…

— Тебе шампусик в башку ударил? — изумилась Сашенька. — Думаешь, большое удовольствие, когда тебе вслед все бабки плюются, гулящей называют, а сына выродком? Большое счастье по ночам в подушку сопли мотать, что опять не сложилось? Ты не смотри, что Ларка хорохорится, ей до чертиков тошно…

— А вот и нет! — гордо заявила Лариса. — Лучше один раз влюбиться до потери пульса, и чтоб ребенок от любимого остался, а не скакать каждую неделю по новым… Это знаешь как называется?

— Как? — прищурилась Сашенька.

— Сама догадайся.

— Нет, ты уж договаривай! Не виляй по кустам! И не свисти тут про единственную любовь. Твой единственный и неповторимый сразу слинял, как узнал, что у тебя в пузике крупная проблема назревает.

— А это не твое дело! — прищурилась Лариса.

— Правда, Саша, перестань, — вступилась Маша. — Я не хочу кого-то судить, но ты ведешь себя… легкомысленно…

— Значит, у меня мысли легкие! А у тебя тяжелые. Ты своим видом всех мужиков распугиваешь. Думаешь, явится принц на белом коне и увезет в тридевятое царство? Глаза раскрой и лапшу с ушей стряхни. Вилку дать?

— Явится, — тихо сказала Маша. — Надо только верить и ждать.

— Тю… — тихонько присвистнула Саша. — Ты в отпуске не перегрелась на солнышке? Запомни: мы их выбираем. Кого окрутим, того и заполучим. А ждать будешь, так и прождешь всю жизнь.

— Ой, девочки, — вступила в разговор Вера Петровна. — Даже моя Леопольдина и та хвостом крутит! Я тут как-то наблюдала: сидит под лавкой, а вокруг пять котов. Такие красивые, такие пушистые… А она фырчит, шерсть дыбом. Одному по морде лапой, другому… Меня увидела, сразу на руки прыг — и домой. Ночью сплю, слышу: в кухне кто-то возится. Встала, свет включила. И что вы думаете? Сидит под столом рыжий кот помоечный. Облезлый, ухо разодрано. И из Диночкиной миски «Вискас» жрет. А Леопольдина вокруг него трется, мурчит вся…

— Закон природы, — задумчиво сказала Лариса. — Выбирает самого сильного.

— А моя Пуся… — начала было Маша и осеклась. Вот, две старые девы с мужчин разговор на кошечек сворачивают… Она покашляла и продолжила, подняв чашку с шампанским: — Пусть все будет хорошо, девочки! У всех, кому как нравится…

— Я бы помоечного в жизни не выбрала, — хмыкнула Сашенька.

— Сердцу не прикажешь, — парировала Лариса. — Каждому свое, да, Маша? Давайте лучше споем, посидим нормально… А то мне скоро домой бежать, маму сменять.

— «Ой, цветет калина в поле у ручья…» — затянула Вера Петровна. У нее был роскошный оперный голос с богатыми вариациями.

Девчонки только охнули изумленно и нестройно подхватили:

— «Парня молодого полюбила я».

— «Парня полюбила на свою беду», — тихо подтянула Маша.

— Нет, не эту! — вскочила Саша. — Что вы тоску нагоняете? — И заголосила что было мочи:

Я тучи разведу руками!

И в прошлое закрою дверь!

Голоса то разбредались по нотам, то сплетались в стройную мелодию. Одна песня сменяла другую, под них откупорили еще одну бутылочку, окончательно примирились между собой, доели тортик и закончили дружным задорным воплем:

Иду я по канату!

Сама себе кричу: «Стоять!»

Маша торопливо взбежала по лестнице. Как неудобно! Засиделись с девчонками, и она совсем позабыла о маме. А мама ведь ждет… Для нее этот день — самый большой праздник в жизни. Но Маша так давно не была в компаниях, а сегодня сослуживицы устроили сюрприз, она даже не ожидала… Так приятно… И девушка впервые не чувствовала себя лишней, не комплексовала… У каждого свои проблемы, все хорохорятся, как умеют, а копнешь — не так уж все легко и безоблачно…

Из комнаты пахло сдобным горячим пирогом… Маша быстро скинула туфли и с виноватой улыбкой крикнула:

— Мамочка! Я уже пришла. Извини, что задержалась. Это тебе…

Она встряхнула букетик алых роз, который купила на углу, и вошла в комнату. За накрытым столом сидела какая-то очень торжественная мама с Машиной шалью на плечах, а напротив нее маленькая сухонькая старушка. На ней красовались сразу две шерстяные шали, словно в доме стужа была… Обе они одновременно повернулись к Маше и молча посмотрели на нее.

— Смородины нынче много уродилось, — сказала старушка.

— Да, — подхватила мама. — Машенька столько варенья наварила!

Маша недоуменно подошла к ним, протянула маме цветы. Что это с ними? Словно не замечают ее… Конечно, мама могла обидеться, но не настолько же, чтобы портить ей день рождения… Старушка мелко закивала и зачем-то тронула ножку стола.

— А ловка ли доченька?

Мама повернулась к Маше:

— Веничек возьми, замети-ка тут.

Что заметать, когда в доме вылизано все до блеска? И почему надо указывать на какие-то недостатки при гостях? Маша поджала губы и пошла на кухню. Не спорить же сейчас в присутствии этой старушки… Она вернулась с веником и для вида махнула несколько раз по паласу.

— Все?

— Вот теперь хорошо, — удовлетворенно сказала старушка.

Цирк какой-то! Все настроение испортилось. Обязательно надо было унизить ее? Маша стряхнула в ведро абсолютно чистый совок.

— Ну что, матушка? К делу перейдем? — спросила старушка.

— Перейдем, Митрофановна, — просияла мама.

Старушка приосанилась и неожиданно звучным голосом начала, искоса поглядывая на Машу:

— Через реку ехали — броду искали, да в стремнину попали. Обсушиться бы…

— Будьте добреньки… — как-то суетливо поддакнула мама.

— По ярмарке гуляли, да ничего не сыскали. А тут видим, дом стоит, в доме девица сидит… У вас товар — у нас купец, настоящий молодец, — нараспев зачастила старушка.

Что это? Где-то Маша слышала уже… или читала… Кажется, так в старину говорили свахи… Ах, вот оно что! Ну, мама, удружила! Подстроила специально! Небось бегала к кому-то, искала эту старушонку с нехитрым набором «приличных и непьющих»… Фу, позор-то какой! Просто водевиль! Перезрелая барышня на выданье, суета в доме да никчемные женишки… «Женитьба»…

Маша решительно подошла к столу.

— Вот что, — сказала она решительно. — Прекратите эту комедию. Стыдно же, взрослые люди!

— Ты что! — испуганно всплеснула руками мама. — Замолчи!

— А почему? Разве это меня не касается?

— Ты послушай, Прасковья Митрофановна сватать тебя пришла. За хорошего человека…

— А ты его видела? — перебила Маша. — Кто он? Как зовут?

— Не велено говорить, — заметила старушка.

— Значит, тебе все равно, за кого меня выпихнуть? Лишь бы с рук сбыть?

— Так узнаешь… познакомишься… — лепетала мама. — Может, сладится, понравитесь друг другу…

— Я в благодетелях не нуждаюсь! — гордо заявила Маша. — Не надо думать, что я сплю и вижу, как бы замуж выскочить, все равно за кого!

— Ох, непочтительна девица, — укоризненно покачала головой Митрофановна.

Но мама неожиданно вступилась:

— Вы не слушайте, это она сгоряча. Не понимает… — Она всхлипнула. — Я вот на пенсию вышла… Сижу одна как перст… А мне бы внуков понянчить…

— Ты горячку-то не пори, — строго сказала старушка. — Мать послушай. Она дурного не посоветует. И я абы за кого не сватаю. Мужчина видный, состоятельный, по тебе давно сохнет, да с какого боку к такой фыркалке подступиться не знает.

Кто это по ней сохнет? Да еще состоятельный? Уж не Антон ли Белецкий это все подстроил? Не мытьем, так катаньем? Или это тонкая месть за ее насмешки? Вот уж потом раззвонит всем, животики надорвут, как Маша губы раскатала, что ее просватали…

Она твердо велела:

— Уходите. И передайте вашему заказчику, что кота в мешке мы не берем. Пусть сам приходит, если не трус. Да, пусть приходит, я сама с ним поговорю. — Она насмешливо прищурилась: — Только ручаюсь, что у него кишка тонка, он и носу не покажет.

Митрофановна с достоинством поднялась и поправила на плечах свои шали.

— Хорошо, девица, я ему передам. Ждите гостя дорогого. Ты, Наталья Петровна, питья медового свари к завтрему. А теперь руку давай, вкруг стола обойдем.

Она взяла мать за руку и трижды обвела вокруг стола.

— Зачем это? — удивилась мать, покорно следуя за ней.

— Положено. И дверь вашу спиной затворять не стану. Приглянулись вы мне.

Она запахнула на груди шали и с достоинством удалилась, перекрестившись напоследок в пустой угол.

— Ну и подарочек… — глядя на захлопнувшуюся дверь, протянула Маша. — Хороший сюрприз! Говори откровенно, мама, где ты ее откопала? Кто посоветовал? Тетя Клава?

— Она сама пришла. — На лице у мамы застыла жалкая гримаска. — Правда, Маша… Я думала, ты с работы, дверь открыла… А она крестится, кланяется, на порожек что-то сыплет… А потом в лоб: сваха, мол. Я так обрадовалась…

— Обрадовалась, — вздохнула Маша. — Сама бы подумала: откуда? Кто меня сватать явится? Если бы был кто, я бы тебе сказала… — И тут же подумала, что врет: даже под пыткой она никому не призналась бы в своем чувстве к Ионе…

— Я думала, может, на даче с кем познакомилась… Бабка-то деревенская… Осталась ты там неожиданно… Может, роман…

— Романы в книжках, — отрезала Маша.

— А вдруг она правду говорила?

Маша обняла мать за плечи.

— Мне кажется, это просто чья-то глупая шутка. Давай забудем. Сейчас пирог съедим, и спать. Я так устала сегодня…

— Конечно. — Мама сразу вскочила и засуетилась. — Сейчас горячее подогрею…

Глава 5 Жених

Иона надел новый костюм и туго затянул галстук. Черт, чувствует себя полным идиотом. Даже руки дрожат от волнения. Никогда не терял он самообладания, даже в самых критических ситуациях, когда стоял выбор между жизнью и смертью, а сейчас поджилки трясутся…

— Назвался груздем — полезай в кузов, — сказала Прасковья Митрофановна. — Все будет ладом, милок. Держись твердо да уверенно. Придешь с миром — уйдешь с пиром.

Иона в сотый раз пригладил перед зеркалом всклокоченный чуб. В минуты волнения мальчишеский вихор вставал на голове дыбом и безнадежно портил всю прическу.

«Красуюсь, как баба, — недовольно подумал он. — Сейчас бы грамм пятьдесят для храбрости…» Нет, нельзя. Маша разозлится, если учует запах спиртного. Он уже показал ей себя во всей красе… Иона сел в «мерседес» и закурил. Тут же запиликал телефон. Звонила Леночка.

— Иоанн Алексеевич, вы сегодня будете? Здесь три клиента записались на полет.

— Пусть сегодня Костя командует, — решил Иона. — Меня не ждите.

Степан раскрыл перед ним ворота, и Иона вырулил на обсаженную буками аллею.


Маша никак не могла проснуться.

Корабль, на котором она плыла, вдруг натолкнулся на подводную скалу и с громким скрежетом раскололся пополам. Он был ветхий, деревянный, с заштопанными парусами и, конечно, не выдержал такого удара… Люди кричали, но криков не было слышно… Маша только видела беззвучно открываемые рты и полные ужаса глаза… Ее подкинуло вверх, высоко-высоко, так что далеко внизу она увидела крошечный, стремительно погружающийся в пучину корабль… Дыхание перехватило, и последняя отчаянная мысль билась в голове, пока Маша медленно, будто парила в воздухе, опускалась вниз: «Я не хочу умирать… Не сейчас…» Какой безбрежный океан… Весь в белых барашках пены… И вода в нем не синяя, а почему-то тоже белая, как молоко… Она плюхнулась в эту воду, погрузилась с головой и, отчаянно барахтаясь, выбралась на поверхность. Под ударами ее рук вода взбивалась в густую массу, словно сливки… Белая пена сметаны, кисло-сладкая на вкус, как крем, которым мама промазывает торт…


— Машенька, хватит спать! — Мама лихорадочно трясла ее за плечо. — Проснись, к тебе пришли…

— Кто? — Маша с трудом разлепила глаза и провела по губам языком, будто хотела слизнуть вкусную сметанную пену…

— Твой знакомый… Из библиотеки… Наверное, поздравить…

— Кто? — Маша села на постели и недоуменно потрясла головой, прогоняя остатки сна.

— Вставай, постель надо прибрать, — суетилась мама, распихивая по шкафам брошенные с вечера вещи. — Неудобно человека в дверях держать…

Маша вскочила, быстро сунула постель в ящик под диван-кроватью, сдвинула разложенные половинки и набросила сверху плед. Суматошно метнулась в ванную, наскоро умылась, пригладила волосы, схватила первое попавшееся платье… Кого еще принесла нелегкая? Какой читатель? Откуда он узнал про день рождения? Может, девочки сказали? Она судорожно перебирала, в уме всех знакомых, но ни один из них никогда не выказывал ей каких-либо знаков внимания, чтобы потом вот так заявиться прямо домой.

Иона топтался у двери и никак не мог справиться с нервной дрожью. Он притронулся рукой к притолоке, как велела перед выходом Митрофановна, и зашептал наказанные ею слова — просто так, на всякий случай…

— Как нога моя стоит твердо и крепко, так слово мое будет твердо и крепко, тверже камня, лепче клею и серы сосновой, острее булатного ножа. Что задумаю, да исполнится… Не знать мне отказу, ни потом ни сразу…

Маша рывком распахнула дверь и замерла от неожиданности. На пороге с огромным букетом бело-кремовых роз стоял Иона. Маша остолбенела и почему-то не могла оторвать глаз от букета. Нежное кружево чуть распустившихся лепестков… белая пена… словно та, в которой она барахталась во сне… Кажется, сметанное море тоже пахло розами…

— Мне можно войти? — тихо спросил Иона. Голос у него был странный, приглушенный и низкий.

— Да… — Маша растерянно оглянулась на дверь. — Входи… те…

Мама стояла в коридоре, с любопытством глядя на вошедшего.

— Мама, это Иоанн… — начала было Маша. — Ах да, вы ведь знакомы…

— Знакомы. — Мама торжественно подала ему руку лодочкой.

Иона склонился к ней и коснулся губами. Мама тут же отдернула ладонь.

— Ах, что вы! — жеманно воскликнула она. — Машенька, приглашай гостя. Сейчас чай будем пить, у нас пирог остался…

Она сделала попытку ретироваться на кухню, но Иона удержал ее.

— Не уходите, Наталья Петровна. Позвольте мне… — Он запнулся, откашлялся и выдавил: — Я к вам.

Проклятый букет в руках мешал, а он не догадался спросить у Митрофановны, кому положено цветы вручать, матери или невесте. Секунду помешкав, повернулся к Маше и буркнул:

— Это тебе.

Как смешались в ее глазах бурная радость и болезненное недоверие… Она даже розы взяла так, словно боится уколоться… Смелее, Иона! Сейчас твоя судьба в твоих руках. Держи штурвал крепче… Дергай кольцо, а то не раскроется парашют… Постепенно они все переместились в комнату и замерли неловко прямо посередине.

— Я пришел сам… — сказал наконец Иона. — Маша сказала, что хочет так… В общем… — И решительно выпалил: — Я хочу попросить у вас, уважаемая Наталья Петровна, руки вашей дочери, Марии Николаевны. Благословите нас на брак… Нет, на свадьбу… Ну, в общем, благословите…

У Маши горло перехватило от внезапного странного чувства. Это не может быть правдой, это сон… Сейчас эти розы, к которым она прижимает горящее от волнения лицо, снова превратятся в сметанную морскую пену… Что он говорит? Просит ее руки? Да нет же, так не бывает… Иона делает ей предложение?

Мама вдруг хитро улыбнулась и ответила:

— А что вы у меня спрашиваете? Машенька уже взрослая, сама решает… Вы у нее спросите…

— Да, конечно… — Иона торопливо повернулся к Маше: — Я прошу тебя стать моей женой.

Маша беспомощно заморгала и посмотрела ему в глаза.

— Ты не шутишь? Это правда? А почему?

— Давай-ка сюда цветочки, я в вазочку поставлю, — опять зачастила уменьшительными суффиксами мама. Она забрала у Маши букет и все-таки нашла повод уйти на кухню. Там сразу же громко зашумела льющаяся вода, словно мама показывала этим, что ничего теперь не слышит… Машин вопрос поставил Иону в тупик. Почему? Она еще спрашивает! Разве сама не знает, что с первой секунды он влюблен, как школьник?! О Господи, а ведь не знает… Или боится в это поверить?

Иона шагнул к ней и взял в ладони маленькие холодные ручки.

— Я люблю тебя, — глядя в ее широко раскрытые глаза, тихо сказал он. — Я не могу жить без тебя… ни минуты…

«Я сейчас упаду в обморок… — испуганно подумала Маша, чувствуя, что ноги подкашиваются и слабеют. — Я упаду и… проснусь…» Его лицо склонилось к ней, и горячие сухие губы коснулись краешка рта, как раз там, где была маленькая ямочка. Даже в самых смелых своих фантазиях Маша и мечтать не могла о таком… Ее губы сами потянулись ему навстречу и, перед тем как слиться в долгожданном поцелуе, выдохнули едва слышно:

— Я тоже… тебя люблю…

Мама вошла в комнату и поставила вазу на стол.

— Вы целуйтесь, целуйтесь, не обращайте внимания, — быстро сказала она. — Я пойду чайник ставить…

Но они уже отпрянули друг от друга и оба залились краской. Иона с удивлением почувствовал, как горячая волна заливает его лицо, поднимаясь от шеи. Он сто лет уже не краснел, с тех самых пор, как принялся оправдывать кличку Казанова. Ну что мама так бестактно себя ведет? Вон Иона стал как вареный рак… Такой милый, смущенный, не знает, как вести себя…

Маша перевела дыхание и громко сказала:

— Я согласна.

— Что? — встрепенулся Иона.

— Я согласна стать твоей… женой, — с трудом произнесла это слово Маша.

Он вдруг порывисто подхватил ее, оторвал от пола и закружил по комнате.


Все слилось в неразборчивые цветные пятна, завертелось перед глазами… Мир качался, он казался зыбким и неустойчивым, словно почва ушла из-под ног…

Как в тумане Маша села с Ионой в машину. Они мчались по московским улицам, потом свернули за город. Куда? Зачем? Кажется, они едут подавать заявление…

Слова Ионы с трудом доходили до сознания…

— Я договорился в нашем загсе. Не хочу дворцы, там толкотня, суета… А здесь тихо, мы одни будем… Тебе нравится?

Маша кивала, не понимая до конца, о чем он…

Подмосковный районный загс помещался в бывшем клубе с облупленными колоннами. Рядом суетилась бригада маляров.

— Не волнуйся, к свадьбе все покрасят, заштукатурят, — сказал Иона, вводя Машу в гулкую пустоту большого обшарпанного холла.

Суетливая женщина средних лет выбежала им навстречу и порывисто затрясла Ионе руку.

— Спасибо, Иоанн Алексеевич, за безвозмездное спонсорство… Это ваша невеста? Вот сюда проходите… Извините, но формальности надо соблюсти…

Она протянула им бланки. Маша трясущимися руками принялась писать, а строчки прыгали перед глазами, буквы сливались… Неужели зрение опять пропадает?.. Крупная капля вдруг упала на бумагу. Потом еще одна… Это слезы…

— Не плачь, — шепнул Иона. — Все будет хорошо.

— Конечно… Это я от радости…

— Когда вы хотите? Шестнадцатого? Не волнуйтесь, я все подготовлю. Во сколько вас ждать?

Шестнадцатого? Это же через пять дней! Так скоро?! Маша растерянно покосилась на Иону. Да она даже к мысли о том, что она вдруг стала невестой, не успеет привыкнуть…


— Успеем, — в ответ на ее возражения улыбнулся Иона, когда они снова сели в машину. — Дольше ждать я просто не могу…

Он крепко сжал Машино колено и тут же отдернул руку. Знакомый горячий ток пробежал вверх по ноге, и Маша смущенно подумала, что ей тоже хочется поскорее приблизить этот волнующий, сладостный и пугающий момент, когда она станет его женой… по-настоящему…

Глава 6 Лихорадка

С утра начинались суматошные хлопоты, поездки, подготовка, так что к вечеру Маша без сил падала на постель. Больше всех суетилась мама. Она что-то бегала покупать, то и дело показывала Маше какие-то вещи, подушки, рулоны льняных неразрезанных простыней. Говорила озабоченно:

— Надо у Савельевых машинку одолжить, подрубить простыни.

— Мама, зачем? — слабо возражала Маша.

— Не спорь. Это приданое.

Иона только усмехался, но ни слова не говорил своей будущей теще. Утром он заезжал за Машей, отвозил ее в шикарное ателье на примерку, долго выбирал фасон, спорил с известной модной модельершей:

— А мне не надо, как в Париже. Мы русские. Напрягите фантазию.

Маша молча смотрела на себя в отражении трех огромных зеркал. Это не она, а чужая девушка, утонувшая в пышных оборках…

— Не то, — злился Иона.

И снова это не Маша, а утонченная леди с волочащимся по земле шлейфом… Только русая коса выглядывает из-под кокетливой шляпы…

— К черту шляпу! — вспылил Иона.

Модельерша поджала губы:

— Но на венчание голову-то надо прикрыть. Не фату же вам шить.

— Да! Фату! Вот именно!

— Это сейчас не носят…

— А меня это не касается! Моей невесте положена фата. До пола.

Маша тихонько тронула его за рукав. Неудобно, что он так раскипятился… Но модельерша вдруг просияла, словно ее озарило, повертела Машу туда-сюда, придирчиво оглядывая со всех сторон:

— В народном стиле подойдет?

— Только скорее, свадьба через день.


После примерок они ехали в знаменитые бутики, где Иона пытался уже купить все без разбора. Здесь Маше приходилось его останавливать. К чему ей двадцать юбок, десять костюмов и восемь шляп? Она одобряла только то, что было достаточно скромно и достойно, не понимая, что выбирает именно самые дорогие вещи. Вышколенная обслуга с удивлением смотрела на простенько одетую девушку, которая с непостижимым вкусом вычленяла из вороха одежды самое качественное и достойное, единичные экземпляры, к которым приложили руку лично знаменитые кутюрье. Эти фирменные полиэтиленовые пакеты так и лежали дома нераспакованные. Маша даже дотронуться до них боялась. Она и соглашалась на эти подарки только потому, чтобы сделать приятное Ионе, думая про себя, что ему, наверное, неловко появляться рядом с такой простушкой.

— Хоть бы новое надела, что в старом ходишь? — не выдержала мама. — Иона вон какой элегантный, а ты как Золушка.

— Потом… успею… — отвечала Маша, втайне боясь, что это «потом» может так и не наступить.

Каждое утро она открывала глаза и спрашивала себя: не кончился еще счастливый сон? Ага… машинка стрекочет, мама готовит приданое… в углу на кресле лежат пакеты с подарками Ионы… а под окном хлопнула дверца машины… Значит, продолжается…

На работу она теперь не ходила. Иона привез ее в библиотеку и велел написать заявление на отпуск без содержания. Вернее, он настаивал на увольнении, но Маша воспротивилась. Она любила свою тихую библиотеку, книжки на стеллажах, покой и полумрак… Не может же она вот так сразу сжечь за собой все мосты. Ой, что было с девчонками, когда Маша появилась перед ними в сопровождении Ионы! Сашенька чуть со стула не упала, а Лариса рот открыла, а закрыть забыла. Так и сидела, пока Маша у стола Веры Петровны корябала под диктовку заявление.

— На месяц пиши, — склонившись к Маше, шептал Иона, ловя губами разлетающуюся золотистую прядь. — А лучше на два… Может, у нас медовый месяц затянется…

Маша заливалась горячей краской, потом бледнела и холодела от его слов. От них томительно сосало под ложечкой и бросало в дрожь.

— Ну, Маша, тихушница! Даже не намекнула… — обиженно протянула Сашенька. Она и предположить не могла, что эта скромная тихоня отхватит себе такого кадра. Серебристый «мерседес» — это же с ума сойти — в таком ездить!

А Лариса тихонько завидовала, замечая, какими влюбленными глазами пожирает Машу Иона. «Мерседес» или ступа с метлой — какая разница. Здесь любовь, товарищи! Только грустно, что опять эта капризная дама прошла мимо нее… к Маше свернула…

Вера Петровна подписала заявление и вдруг всхлипнула:

— Вы только с деточками не тяните… Слышишь, Машка? Сразу рожай.

— Ну что вы, Вера Петровна! — смутилась до слез Маша и покосилась на Иону.

— Ни в коем случае, — торжественно заверил он. — В таком деле промедление смерти подобно. — И этим окончательно вогнал Машу в краску.

— И у меня вот Леопольдиночка котят родила. Всю ночь я с ней сидела, гладила… Троих… Доходился-таки рыжий. Все в папу, — добавила Вера Петровна.

— Я там… каталог не дописала… — вспомнила Маша.

— Иди уже, какой каталог! Без тебя управимся, — махнула рукой Вера Петровна и смахнула рукавом слезу. — Первая ласточка ты у нас. Ну, девки, чтоб легким почин был. Теперь вы на выданье.


— Иоанн Алексеевич, а где вы работаете? — неожиданно спросила мама, когда они уселись вечерком выпить чаю.

— В аэроклубе, — ответил Иона.

— Летчик, значит? — уточнила мама. — А живете где?

— В Подмосковье.

Иона тихонько дул на чашку и искоса поглядывал на Наталью Петровну. Та задумчиво пожевала губы:

— Я почему спрашиваю… По телевизору говорят, мол, зарплата у летчиков низкая…

— Мама, ну при чем тут зарплата? — возмутилась Маша.

— Так ведь траты какие… У меня осталось немного от выходного пособия, взяли бы…

— У меня есть сбережения, — лаконично ответил Иона. — Свадьбу я сам оплатить в состоянии. Не обижайте меня, Наталья Петровна.

— Да я не хотела… Конечно… Просто из Подмосковья Машеньке на работу ездить далеко будет. Так я подумала… Живите здесь! — Она торжественно обвела их взглядом. — А я на дачу переберусь. Там отопление есть, Машенькин отец сам делал… А вашу квартиру сдавать можно, все деньги лишние…

— Ты на дачу? — изумилась Маша. — Ты же ее терпеть не можешь.

— Ничего, обживусь…

— Нет, Иона, не соглашайся. Я в состоянии встать на час раньше и добраться на электричке. Каждый понедельник так на работу езжу, — решительно возразила Маша.

— Понимаете, Наталья Петровна, — дипломатично отозвался Иона. — Исстари положено, чтоб жена к мужу в дом шла. Что же я, как примак, к вам пойду? Только хлопоты лишние и неудобства.

— А вы с родителями живете?

— Нет, отдельно. Вы не переживайте, Маше там понравится. Я как раз ремонт делаю.

Маша еще ни разу не была в доме Ионы и даже не предполагала, где он находится. Наверное, неподалеку от аэроклуба. Остальное не важно. Говорят ведь, с милым рай и в шалаше. Похоже, мама обиделась, что ее великодушная жертва не была принята, но виду не показала. Только Маша заметила, как сдвинулись на переносице тонкие черточки подведенных бровей.

— Ну, как знаете… Вам жить…

Хоть и мечтала она о том, чтоб выдать Машу замуж, чтобы внуки пошли, а все-таки не хотелось отпускать дочку из родного гнезда. Не положено плакать — радость ведь, а слезы сами катятся…

…Иона все это время спал часа по два в сутки. Помимо непосредственной подготовки к свадьбе была еще масса других забот. Он успевал проверить, как идет ремонт клуба, в котором расположен загс, договаривался в лучших ресторанах о найме поваров и обговаривал с ними меню, к тому же в доме затеял грандиозные переделки, так что Степан сбился с ног и с лица спал. В загородную резиденцию постоянно подъезжали машины, груженные мебелью, столами, столовыми принадлежностями.

— Принимай товар, — бросал ему на бегу Иона и опять исчезал, на этот раз на конезавод, а оттуда в реквизиторский цех «Мосфильма».

Он не чувствовал усталости, словно был семижильным. Нетерпеливая горячка приготовлений к торжественному дню будоражила кровь радостным волнением. Все-таки это были приятные хлопоты…

— Что ты чудишь, Иона? — щурился Костя. — Заказал бы «Пенту», пару «линкольнов», потом на недельку на Канары, и дело в шляпе.

— Ты сколько раз женился?

— Три, — ухмылялся Костя.

— А я первый и единственный.


Оглянуться не успели, как подошел уже назначенный день. Накануне вечером Иона по традиции собрал друзей на мальчишник. Даже в просторном холле его деревянной баньки стало тесно. Гости, словно римские патриции в тогах, расположились на кожаных диванах, завернувшись в простыни. Иону как виновника торжества напарили зверски, до болезненной красноты, нещадно исхлестав вениками.

— Смывай грехи, Соколов! Сейчас ты у нас заново родишься, как новенький будешь! — ухмылялся Серега и с оттяжкой шлепал Иону по спине дубовым веником. А Костя с другой стороны березовым…

— А девок выписал? Забыл, как с холостой жизнью прощаются? — подкалывали они Иону.

— Все, мужики, я свое отгулял…

— Ха-ха! Не прикидывайся ягненком, Казанова!

— Ей-богу!

— Тогда еще получи! Сейчас всю дурь из тебя выбьем!

— Хоть бы показал, что это за штучка такая сумела нашего Иону с пути истинного сбить.

— Завтра увидишь.

— Поддай парку, Серега! А теперь за ноги его! А ты руки держи! Раз-два, взяли!

Мужики подхватили Иону, вытащили из парной и с размаху, раскачав, бросили в наполненный ледяной водой бассейн. Он вылез, отфыркиваясь, разбрызгивая вокруг себя тысячи капель, а они хохотали, благодушно отпуская чисто мужские шуточки по поводу его неоспоримых достоинств.

Иона выпил стопку коньяка и неожиданно сказал:

— Вы тут гуляйте, ребята. А я спать.

— С ума сошел?! — раздался дружный вопль, но Иона был непреклонен.

— Что эти бабы с нами делают? — глядя Ионе вслед, сказал Серега.

— Лучшие кадры теряем. Ладно, наливай!


А Иона задумчиво обходил свой огромный дом. Степан уже заменил в спальне мебель, приглашенные из деревни женщины вымыли и выдраили все до блеска, выветрив из Иониных хором холостяцкий дух. Интересно, понравится тут Маше? Он так старался предугадать ее вкус, сделать все просто, удобно и изысканно…

Иона остановился на пороге спальни и посмотрел на большую двуспальную кровать. Нежно-кремовый полог скрывал ложе от посторонних взглядов. Даже страшно войти и прикоснуться, такое все здесь еще не тронутое и невинное… Его старый «сексодром» отправился на помойку, не мог же Иона привести Машу на постель, которую делили с ним до нее многие женщины. Нет, эту страницу своей жизни он напишет заново, набело, а до сих пор был всего лишь черновик…

Завтра он останется с ней наедине, и этот полог станет свидетелем первых ласк… Скорей бы уже пролетела эта ночь! Но она тянулась, как нарочно, словно время замедлило свой бег. Иона ворочался с боку на бок в верхней комнате для гостей, а сон все не шел. Уже вернулись с гулянки ребята, протопали по коридору со смешками и громким хохотом, разбрелись по спальням, угомонились, изредка прорезая тишину могучим храпом, а Иона, едва смыкал глаза, видел Машу…

Она была совсем рядом, тихая, волнующе покорная, пшеничные пряди скрывали обнаженную грудь. Она склонялась к нему, он чувствовал земляничный запах ее губ, тянулся, чтоб заключить ее в объятия… и рука хватала пустоту. Нет, он не в силах дождаться завтрашнего дня…


Маша тоже не находила себе места. Она коротала последний вечер с мамой, и они зачем-то укладывали в чемоданы ее вещи, словно в дальний путь собирали.

— Пальто зимнее не забудь. — Мама суетливо пыталась впихнуть в разбухшую сумку еще и пальто.

— Потом возьму. Я же не на край света уезжаю.

— Не спорь. Смотри, в этой коробке постель. А это осторожнее, я сюда сервиз чайный уложила.

— Мама, не надо, оставь его себе.

— Это нам с отцом на свадьбу дарили, настоящий фарфор… Теперь тебе должен перейти…

Они, словно на вокзале, перешагивали через тюки и коробки. Потом мама спохватилась и принялась мерить свои платья, решая, в чем же ей быть на свадьбе. Тут же вспомнила, что Машино свадебное так и не забрали из ателье, и совсем расстроилась.

— Вот всегда так! Все сами да сами… Родителей не слушаете… А ведь забыли! Что теперь будет?

— Иона сказал, что одеваться мы будем у него.

— А из дома в чем выйдешь? Все соседи смотреть соберутся, а невеста в кофтенке да юбчонке!

— Ой, мама, хватит, — взмолилась Маша.

Она сама совершенно не представляла себе, как это все будет завтра… Легкий озноб пробегал по плечам, а щеки горели от волнения.

— У тебя температура! — снова всполошилась мама. — Пойди попарься и аспирин выпей.

Маша с радостью закрылась от нее в ванной. Теплая ласковая струя душа сразу сняла напряжение. Маша вымыла голову ромашковым отваром и медленно, словно лаская, стала намыливать тело жесткой мочалкой.

Завтра к ней будут прикасаться руки ее любимого… Завтра она должна будет отдать ему всю себя. Она станет принадлежать ему, и он сделает ее женщиной… Это страшно и заманчиво… Она готова вытерпеть самую жуткую боль, лишь бы знать, что ему хорошо с ней, что он счастлив… Неужели это правда так больно, как говорят? Ерунда, все ведь через это проходят… Маша посмотрела на свой живот, плоский, с хорошо натренированными мышцами, на маленький кучерявый бугорок снизу… Она будет женщиной… женой… в голове не укладывается. Вот только сможет ли она преодолеть свой страх, чтобы отдаваться так, как ей виделось в мечтах, — легко и жадно, без стеснения следуя своим желаниям?

Мыльная пена распространяла аромат ландыша. Так будет завтра пахнуть ее тело, когда Иона…

Маша закрыла глаза и попыталась представить себе, как он прикасается к ней, осторожно и в то же время нетерпеливо… Легкая судорога пробежала по ногам, и Маша быстро сжала колени… Нет, лучше не думать об этом… завтра… И будь что будет!

Глава 7 Невеста

Рано утром приехали родители. Мать недовольно поджимала губы, а отец только курил молча одну за другой.

— Что за фокусы, Иоанн? — Прямо с порога на высокой ноте напустилась мать. — Надумал жениться, так хоть познакомил бы! А то на тебе, звонок с бухты-барахты: «Приезжайте, завтра свадьба»! Я даже нового ничего не успела купить!

— Ничего, ты и так хорошо выглядишь, — усмехнулся Иона. — Некогда было на пустяки время тратить.

— Пустяки! — трагически закатила глаза мама. — Единственный сын совершает такой ответственный шаг, а я даже не знаю!

— Вот теперь и узнаешь, — парировал Иона.

— И что за фря тебя так быстро окрутить сумела? — подозрительно прищурилась мать. — Надеюсь, ты навел справки о ее прошлом? Не будешь потом локти кусать? Ты убедился, что ей нужен именно ты, а не это все? — Она широким взмахом руки обвела вокруг себя.

Иона ухмыльнулся:

— Убедился. А об этом… — он повторил ее жест, — Машенька даже понятия не имеет.

Он с удовольствием не звал бы на свадьбу своих родственников, но Прасковья Митрофановна об этом даже и слышать не пожелала.

— Митрофановна! — позвал он. — Проинструктируй моих родителей, что да как. — И строго посмотрел на мать. — Только без твоих фокусов, мама. Договорились? Я долго искал себе невесту и не хочу ее потерять. Поняла?


Маша мучилась перед зеркалом, пытаясь уложить тяжелые пряди. Но, кроме привычного пучка, ничего не получалось. Мама носилась вокруг нее с электрощипцами, пыталась завить локон, но кудри, едва их подхватывали шпильками, моментально распрямлялись. Иона стремительно ворвался к ним, когда они обе уже совершенно отчаялись.

— Посмотри на этот кошмар! — со слезами на глазах сказала Маша. Надо же, столько ждала этого дня, а теперь все из рук валится, все наперекосяк…

— Ты прекрасна, как никогда… — шепнул Иона, целуя ее в шею. — А это что? Приданое? Шесть подвод? Ребята, грузите, — велел он вошедшим вслед за ним мужчинам. — Все помните, как положено?

И, не слушая больше возражений, он заставил Машу с мамой сесть в машину и стремительно помчался вперед. Сгрудившиеся у подъезда соседи так и не поняли, что произошло. Где жених, где невеста, где обещанная свадьба? Вещи вон грузят… Переезжают, что ли?


Серебристый «мерседес» миновал буковую аллею и остановился у тяжелых кованых ворот, по обе стороны которых тянулся в бесконечность высокий забор с сигнализацией.

— Это ваш клуб? — спросила мама.

— Это мой дом, — ответил Иона, искоса поглядывая на Машу.

Ворота открылись, и они очутились в прекрасном ухоженном парке, а вдалеке, в самом конце асфальтовой дороги, угадывался дом. Нет, скорее, замок… Все три этажа прочерчивали стрельчатые арки, а боковая стена была увита настоящим плющом. Маша растерянно вжалась в сиденье и со страхом посмотрела на Иону.

— Мы… здесь будем жить? — заикаясь, спросила она.

— Думаешь, тесновато? Ничего, когда пойдут дети, я еще одну пристройку сделаю, — пообещал он.

Степан выбежал на крыльцо и раскатал перед Машей белую полотняную дорожку. Маша осторожно ступила на нее, оглянулась на Иону… Он стоял и с улыбкой смотрел, как с двух сторон Машу взяли под руки деревенские женщины в длинных сарафанах и повели в глубь дома…

Вслед за «мерседесом» во двор въехал доверху груженный пикап, и из него неожиданно вышла Митрофановна с живой индюшкой в руках, наряженной в чепчик с разноцветными ленточками. Она горделиво улыбнулась Наталье Петровне и зычно велела Степану:

— Веди мать наш поезд встречать. — А Машиной маме шепнула: — Ты отрез приготовила?

— Какой отрез?

— Сватье на платье.

Наталья Петровна охнула, бросилась к вещам, которые выгружали из пикапа дружки Ионы, и принялась лихорадочно копаться в сумке.

Торжественная и подтянутая, появилась в дверях мать Ионы. Видно, Прасковьины наставления впрок пошли, губы ее не кривила больше презрительная усмешка, она с достоинством готовилась исполнить свою роль.

Ребята один за другим нагромождали у ее ног тюки и сумки, она делала вид, что скрупулезно их пересчитывает, и кивала одобрительно. Машина мама радовалась про себя, что не послушалась глупую дочку и собрала-таки приданое. А сваха Митрофановна сопровождала каждую вещь шуточками-прибауточками:

Здесь, чтоб елось и пилось,

Здесь, чтоб сладко спалось.

Пуховые перинки молодым согреют спинки,

Простыней целый пуд в жарких ласках изорвут…

Она с поклоном поднесла матери жениха разнаряженную индюшку, и та взяла ее неловко, крепко прижимая к себе вырывающуюся птицу. Следом Машина мать вручила сватье отрез, и Митрофановна велела новоявленным родственникам троекратно расцеловаться. «Больно строгая свекровь… — подумала Наталья Петровна, вдохнув пряный запах «Шанели», исходящий от ухоженной кожи сватьи. — Ишь, как себя холит. Такой вовек не угодишь. Хорошо, хоть отдельно жить будут, а то пропала бы моя Машка…» А свекровь, бросив на нее испытующий взгляд, отметила: «Мать-то простая, хозяйственная. А дочка какова? Как начнет из Иоанна веревки вить, капризничать да приказывать…»

Они и словечком не успели перемолвиться, как Митрофановна споро развела их по разным половинам, четко разграничив территорию жениха и невесты.


Маша находилась посреди большой светлой комнаты, уставленной множеством зеркал. По углам комнаты висели связки лука и чеснока, маленькие медные колокольчики позвякивали от легкого сквозняка, путаясь в длинных рыбацких сетях… Вдоль стен сидели женщины и тихонько тянули медленную печальную песню, так что душу щемило…

Ой да ты рябина, да ты рябинушка,

Ой да ты садова зелена прекудрявая,

Ой да когда ты взросла, когда выросла?

Ой да весной-то взросла, летом выросла.

Ой да когда выросла, когда вызрела?

Две девушки подошли к Маше и принялись расстегивать пуговицы платья.

— Что вы, я сама, — возразила Маша.

Ей было неловко, что все смотрят, что чужие руки раздевают ее, пусть даже женские… Простенькое платье упало на пол, а девушки отступили в сторону, давая дорогу Прасковье Митрофановне, которая на вытянутых руках несла перед собой большую берестяную шкатулку.

Где-то Маша уже видела такой узор из сплетенных колечек на тонкой, словно медовой бересте… Орешки! Непонятный ночной подарок от неизвестного… Понятно теперь, кто был этот таинственный даритель…

Она улыбнулась и снова почувствовала во рту сладкий привкус того лакомства. А Митрофановна поклонилась в пояс и раскрыла шкатулку.

Пышная белая пена медленно выползала под ее руками, расправлялась, опадала мягкими складками… и превратилась в длинную многослойную фату, которую девушки тут же приняли от Маши, растянув по всей комнате.

А на дне шкатулки лежал букетик флердоранжа, две витые восковые свечи, гребни, щетки для волос, булавки, иголки и черная коробочка, в которой обнаружился маленький флакончик французских духов с тонким нежным ароматом. Маша не удержалась и осторожно мазнула пальчиком за мочками ушей, у ключицы… и даже глаза закрыла. Запах воска, духов, исходящий от ее волос ромашковый дух смешивались с простым резким запахом, источаемым луком и чесноком, в непередаваемую странную гамму. А медные колокольчики, позвякивая, вторили тягучей песне…

Ой да ты, дева, дева, ты зачем рано замуж пошла?

Ой да не сама я, сама замуж пошла,

Да просватал меня сударь-батюшка,

Потакала меня родна матушка…

Слезы вдруг сами покатились по щекам от переполнивших Машу чувств.

— Плачь, плачь, девка, — шептала Митрофановна. — Оплакивай свое девичество. Сейчас отплачешь, потом порадуешься…

Прохладный скользкий шелк коснулся тела, девушки помогли Маше продеть руки в рукава, споро застегнули сзади многочисленные крючочки. Митрофановна опоясала ее талию красной шерстяной ниткой, нагнулась и быстро вколола в подол взятые из шкатулки иголки и булавки.

— Заперто ключами и замками и восковыми печатями запечатано, — скороговоркой пробубнила она.

Ловкие старушечьи пальцы вмиг расплели Машину косу, и Митрофановна провела гребнем по длинным пшеничным прядям. Волосы тяжелой волной упали на спину, приподнялись, разделились пополам, и Маша почувствовала, как они послушно сплетаются, свиваются в непонятный узор. Эти две толстые золотистые плетенки опоясали ее голову, и старушка ловко сколола их изящными жемчужными шпильками. Надо же, а Маша все утро промучилась с непослушными волосами…

Ее подвели к красному бархатному креслу, и мальчик с необычайно серьезным лицом, ужасно важный от возложенной на него миссии, поставил перед ней серебряный поднос с крохотными атласными туфельками, шитыми жемчугом и стразами.

Он аккуратно, сопя от волнения, натянул Маше на ногу одну туфельку, потом другую и отошел в сторонку, взявшись за край пышной фаты, которую девушки поднесли к Маше и укрепили на ее голове такими же жемчужными заколками, какие были в косах. Митрофановна с удовлетворением оглядела Машу с ног до головы.

— Ну, смотри теперь. Какова?

…Нет, это не она отражается в глубине большого зеркала. Она не может быть такой красавицей…

Тонкий шелковый сарафан весь покрыт белоснежным узором плотного ручного кружева, а руки и грудь закрывает тончайшее плетение атласных нитей, усыпанное крохотными жемчужинками. Широкий рукав сужается у локтя, плотно обхватывая руку. Сплетенные хитрым узором косы обхватывают голову, точно золотая корона, которую сверху покрывает кипенно-белая фата. Она спадает с плеч широкими волнами до самых носочков атласных башмачков и тянется дальше пышным шлейфом, который на вытянутых дрожащих руках держит серьезный мальчик-паж. Это царевна Лебедь из пушкинской сказки… «Месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит…»

Сейчас Маша шевельнет рукой, повернет голову — и исчезнет эта незнакомая девушка-невеста, словно призрак, привидевшийся в матовой глубине зеркал…

Глава 8 Птица-тройка

Иона в парадном черном костюме с белой хризантемой в кармашке нетерпеливо вертел головой, пока Костя с Серегой запихивали ему в башмак золотую монету и пытались пригладить опять вставший дыбом вихор.

Оба дружки были крест-накрест перепоясаны длинными вышитыми полотенцами. Они мешали, то и дело соскальзывали с плеча…

— Ну, выдумщик! Сам от счастья совсем сбрендил, а мы-то за что страдаем?

Вчерашняя гулянка требовала немедленного опохмела. У Кости с Серегой во рту было сухо и шершаво, а этот жених все тянул с поднесением положенной чарки.

— Готово, — заглянула к ним Прасковья Митрофановна. — Садись на квашню, милок. А ты благословляй, дружок.

Иона сел на накрытую новой шубой квашню с подходящим, пыхтящим внутри тестом. А Митрофановна внесла в комнату икону Космы и Дамиана, и под ее строгим взглядом Костя неловко перекрестился и послушно произнес:

Дом священный, мир крещеный,

Тихая беседа, веселое игранье,

Утишитесь на этот час,

Уймитесь на это время,

Благословите Кузьму заиграть,

Благословите князю свадьбу начать.

Иона встал, приложился к иконе святых — покровителей молодоженов, и они пошли вслед за Митрофановной на «невестину половину».


Крепкие деревенские тетки преградили им путь:

— Кто такие?

— Купцы, торгующие красным товаром, — зачастил Серега. — Заблудились, пустите ночевать.

— А задаром дверь не откроется, за просто так девка головы не повернет! — выдвинулась вперед бойкая тетушка. — Выкуп давай!

Дружки принялись одаривать теток деньгами и платками.

— Мало! — хихикали те. — Дешево ценишь! На такую красу пощедрее охотники найдутся!

Костя с Серегой вошли в роль и отчаянно торговались, делая вид, что поворачивают назад.

— Так мы нашего жениха уведем. Пусть холостым еще погуляет.

Маша слушала из-за закрытой двери громкие шутливые пререкания и не верила, что все это действительно происходит с ней. И даже по-настоящему испугалась, что Иона и вправду повернет назад, не допущенный к ней ее требовательными стражами.

— Хватит! — вдруг крикнула она. — Пустите его!

Женщины расступились, дверь распахнулась… И Иона чуть не ослеп от белого сияния.

Солнечный свет пронизывал легкое облако фаты, зажигал мерцающие искорки в россыпи жемчужин, ласково скользил по тяжелому золоту волос… И там, внутри этого белоснежного свечения, угадывалось бледное взволнованное лицо с огромными карими глазами…

Иона замер, не решаясь шагнуть к ней, не веря, что это и есть она, его невеста, его Маша… Неужели его она ждет и он тот, кто поведет к алтарю это неземное волшебное создание? Даже Костя с Серегой затаили дыхание, не в силах оторвать глаз от Иониной невесты. Потом Костя восхищенно повертел головой и изрек:

— Понял… Я пас…

— Настоящая русская красавица, — поддержал его Серега.

Маша протянула руку, и Иона осторожно взял ее дрожащую ладошку, провел по широкому коридору мимо выстроившихся вдоль стен гостей, и они вошли в высокий зал с огромными, до самого потолка, окнами, где их с иконами в руках поджидали родители. Прасковья Митрофановна подвела молодых под благословение, шепотом подсказывая каждой из матерей полагающиеся слова. А у тех горло перехватывало от волнения, они бормотали и путались, пока наконец не сказали синхронно, не сговариваясь:

— Будьте счастливы, дети…

Тетушки в сарафанах опять затянули красивую протяжную песню, под нее соединенные руки Маши и Ионы обвили полотенцем, крепко связали концы и троекратно обвели их вокруг стола. Этот старинный ритуал назывался «своды» — он должен был скрепить новоявленный союз, прежде чем молодые принесут церковные обеты.


Приехали автобусы с гостями, которые Иона послал за Машиными подругами и своими знакомыми. Многие друзья решили ехать на свадебный пир без машин, чтобы вволю мед-пиво хлебнуть, не опасаясь за последующие разборки с ГАИ.

— Ой, это Машка? — ахнула Лариса.

— Ущипни меня! — потребовала Сашенька. — Я не сплю?

А Маша вышла на крыльцо и остолбенела. Прямо у парадного подъезда, фыркая и прядая ушами, нетерпеливо перебирали тонкими ногами три белоснежных коня с вплетенными в длинные гривы пестрыми ленточками. Золоченая сбруя, высокая расписная дуга, а на ней настоящий валдайский колокольчик… И впряжена была чудо-тройка в открытую легкую коляску… или карету… с откидным верхом, белыми лаковыми боками, украшенными гербом с вензелями.

Белая полотняная дорожка, по которой Маша входила в дом, теперь тянулась прямо к распахнутой дверце кареты. Маша ступила на нее, и тут сверху неожиданно посыпались душистые цветы хмеля и крупные янтарные зерна овса. Словно дождь пролился на головы молодых… Дождь, предвещающий плодородие, достаток и терпкую хмельную любовь. А Серега с Костей дождались наконец желанного мига и припали к расписным ковшам с крепким, забористым домашним пивом, сладким и холодным до ломоты в зубах, враз снимающим все похмелье и прочищающим буйны головы…

Женщины в сарафанах обнесли всех собравшихся питьем. Маша двинулась вперед и вдруг испуганно вскрикнула. Прямо у них под ногами вспыхнул пучок соломы. Иона крепко сжал ее руки и первым переступил через огонь. Маша подобрала длинную юбку, опасаясь, что тонкий шелк и кружево сейчас вспыхнут, и осторожно последовала его примеру. Дружки тут же затоптали огонь, легкие рессоры дрогнули, хлопнула дверца кареты… Маша прижалась к плечу Ионы, закрыла глаза. И птица-тройка резво рванулась со двора, унося ее навстречу счастью…


Неслась тройка по буковой аллее, по широкому шоссе, по тихой лесной дороге… Звенел под дугой колокольчик, веселил душу… Летела по ветру пышная длинная фата, развевалась позади кареты. Маша приникла к Ионе, он обхватил ее худенькие плечи. Сердце колотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди. Маше вдруг захотелось рассмеяться громко, крикнуть на весь лес, чтобы выплеснуть переполнявший ее восторг. Но тут Иона привстал в коляске и зычно проорал прямо в осеннее белесое небо:

— Эге-гей!

«Гей…» — отозвалось гулкое эхо…

— Тебе нравится? — спросил Иона, склонившись к Маше.

— Как в сказке… — тихонько ответила она.


Как жаль, что закончился этот сказочный бег. Птица-тройка послушно замерла у входа в районный загс. Маша даже не узнала сразу старое здание клуба. Оно сияло свежей покраской, словно игрушечный пряничный домик. А безмерно довольная заведующая уже встречала у входа дорогих гостей.

На радостях она избавила их от нудной официальной процедуры с непременным вальсом Мендельсона на заедающей фонограмме. Они просто поставили свои подписи, выслушали простые человеческие поздравления, а маленький камерный оркестр тихо играл чудесную музыку, под которую хотелось кружиться, раскинув руки…

— Смотри, — сказал Иона и раскрыл перед ней новенькое свидетельство.

— Жена… — прочла Маша. — Коло… ой, нет, Соколова Мария Николаевна… Я теперь Соколова? Как странно…

Она прижала к груди подаренный Ионой свадебный букет, аранжированный из роз, лилий и незнакомых мелких пушистых цветочков. Они, как снежинки, густо усеяли кружевные веточки…

— Привыкай, — улыбнулся Иона. — Миссис Соколова. — Он посмотрел на часы. — С официальной частью покончено. По коням!

…И снова тройка мчала их по брусчатке райцентра, по узким деревенским улочкам, по полю мимо большого ярко-голубого озера, в котором отражались верхушки сосен…

Храм возник перед ними неожиданно, словно вынырнул из-за поворота, и встал горделиво на перекрестье трех дорог. Блестели на солнце золотые купола, переливались золотистым отливом желтые и красноватые кроны деревьев… Красная бархатная дорожка поднималась по ступеням и исчезала в глубине храма. Оттуда пахло ладаном, теплым воском и еще чем-то волнующим и необычным…

Они ступили под гулкие церковные своды, и Маша замерла в предчувствии того, что сейчас произойдет великое и непонятное таинство — венчание. Она только в книжках читала да в кино видела, как это происходит, но отрывочные сведения путались в голове. Мария даже растерялась, боясь совершить какую-нибудь оплошность…

Иона тоже волновался. При их появлении тихо зазвучал скрытый наверху, за деревянными перилами хор. Словно ангелы сопровождали их до самого конца выстланной перед ними дорожки до самого аналоя.

Маша быстро и нервно сжала руки Ионы, и он ответил ей коротким пожатием. После яркого осеннего солнца таким контрастным был полумрак храма, освещаемого только колеблющимся пламенем свечей вдоль иконостаса… Словно они оба попали в другой мир. Распахнулись царские врата, и из алтаря появился серьезный пожилой священник в длинной, шитой золотом накидке. Следом за ним дьякон вынес на серебряном подносе чашу с обручальными кольцами.

Маша дрожащими пальцами приняла из рук священника зажженную свечу и покосилась на Иону. Он был серьезен и сосредоточен — таким серьезным она еще никогда его не видела. Сладковатый дымок защекотал ноздри, закачалось прямо перед глазами кадило с фимиамом, зазвучала молитва…

Маша, к своему стыду, ни слова не понимала из того, что говорил священник. Она никак не могла сосредоточиться, голова слегка кружилась, горячий воск свечи капал на пальцы, минуя бумажную розетку, и Маша думала только о том, что надо держать ее ровно, не подносить огонек слишком близко к фате… А нежные высокие голоса хористок, будто волны, укачивали, завораживали, отрывали Машу от земли и увлекали за собой в неведомую даль… Вот священник, перекрестив Иону, надел ему на палец кольцо… Вот и на Машиной руке сверкнул тонкий золотой ободок… Она подумала удивленно: «Ведь кольцо мне должен был надеть Иона…» Священник тут же велел им снять их и троекратно обменяться кольцами. И теперь уже Иона склонился над тонкой дрожащей ручкой, надевая символ брака на пальчик своей невесты. А Маша чуть не выронила кольцо и никак не могла от волнения надвинуть его на Ионин палец. Почему-то все время пыталась окольцевать средний, а не безымянный…

— Венчается раб божий Иоанн рабе божией Марии! — раскатистым басом провозгласил священник. — Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

Иона коснулся губами иконки на венце, неловко перекрестился.

— Венчается раба божия Мария рабу божиему Иоанну…

И Машины губы коснулись венца, с которого на нее серьезно и внимательно смотрел лик Богоматери. Маше показалось, что взгляд этот был требовательным и вопрошающим: «Понимаешь ли ты всю ответственность своего шага? Сумеешь ли быть верной и достойной женой? Не всуе ли приносишь свои клятвы?» И она торопливо и горячо зашептала про себя: «Обещаю… Сумею… Честное слово… Я буду очень стараться…»

Она не видела, кто держал над ее головой венец, пока на подкашивающихся ногах обходила вкруг аналоя, охваченная внезапным отчаянием оттого, что невольно кривит душой и, наверное, это понятно всем: вон как строго глянул в ее сторону священник… Ведь на самом деле Маша абсолютно не представляла себе, что значит быть женой.

Чаша с вином плещется прямо у губ. Что надо делать? Иона отхлебнул, а вдруг это неправильно? Дьячок кивает, и Маша тоже несмело припадает к чаше. Сейчас вино прольется на платье… Какое сладкое и терпкое… Глоток обжигает горло… Опять Иона, потом она… В три приема они испивают эту общую чашу… Теперь в голове шумит еще сильнее — наверное, от вина. Щеки вспыхивают румянцем. Торжественная звучная песнь звучит с хоров, голоса ликуют… и радостное волнующее чувство поднимается в Машиной душе… Она смотрит на Иону. Вот теперь перед ней стоит ее муж. Господи, как странно…

Иона вдруг лукаво улыбнулся, склонился к ней и крепко поцеловал влажные полураскрытые губы. «С ума сошел! В церкви…» — молнией пронеслось в Машиной голове, когда она помимо воли горячо ответила на внезапный поцелуй и тут же испуганно покосилась на священника. Тот неожиданно широко улыбнулся и только рукой махнул.

А при выходе из церкви с неба вдруг посыпались… цветы. Настоящий ароматный дождь из гвоздик, астр и крупных осенних ромашек… Это гости, выстроившись вдоль дорожки, осыпали их цветами, чтобы совместный путь по жизни был таким же легким, красивым и радостным, как падающие к ногам соцветия. А птица-тройка нетерпеливо перебирала ногами, чтобы немедленно сорваться с места и умчать их в новую, несомненно счастливую жизнь…

И яркий луч солнца вспыхнул на тонком золотом ободке, опоясывающем Машин палец, отразился от него… и озорной солнечный зайчик прыгнул прямо Маше в глаза…

Глава 9 Царский подарок

— Зачем мы сюда приехали? — испуганно шепнула Маша.

Она поклялась себе больше никогда не переступать порог этого проклятого аэроклуба. Ей на всю жизнь хватило того памятного, жуткого полета.

— Увидишь, — загадочно ответил Иона.

Птица-тройка промчалась по широкой асфальтовой дороге, по бетонке взлетной полосы и остановилась рядом с тем самым самолетом, спортивным «Як-52». Только теперь он был отмыт до сияния и украшен длинными цветочными гирляндами.

По бокам от него замерли два вертолета. Маша узнала их — это они прилетали к ее даче, чтобы забрать у нее Иону. Помнится, увозила его хищная, верткая «Алуэтта», разукрашенная под знойную женщину-вамп. Соперница-разлучница!

Теперь эта вертихвостка совершенно изменилась. Куда делись пухлые чувственные губы и кокетливый бантик в рыжей косе? Чьи-то умелые руки разрисовали ее под девочку-скромницу. Тонкие розовые губки, большие глаза-окошки, боковая дверь превратилась в пшеничный локон, а вместо рыжей косы будто развевалась по ветру голубовато-белая фата.

А напарник «Алуэтты» сменил свою пугающую армейскую раскраску на черно-белую пару с хризантемой в петличке.

— Ну как? — кивнул на них Маше Иона.

— Жених и невеста?

— Смотри, наша цаца теперь на тебя похожа. А этот — ну вылитый я. Не находишь?

— Пожалуй… — Маша улыбнулась и взъерошила ему чуб.

— Прошу! — Иона вскинул ее на руки и вместе со своей ношей поднялся в кабину. Перекинул Машу через высокий борт и ободряюще сказал: — Я ведь должен исправить свою ошибку? Расслабься, это совсем не страшно, вот увидишь…

Стеклянный колпак задвинулся над Машиной головой, она даже возразить не успела, а Иона нахлобучил на себя шлем и быстро уселся впереди.

— Не надо! — крикнула Маша.

«Шлем», — показал ей жестом Иона. Она надела шлем, и в наушниках послышался его ласковый голос:

— Взлетаем, девочка… — И потом: — «База», «база», я «первый»… Приготовиться…

— «Второй» готов.

— «Третий» готов… — услышала Маша общую связь.

— Я «база». Даю разрешение на взлет.

— Слушайте все. Этот свадебный полет я посвящаю своей законной жене Марии, — торжественно заявил Иона.

Самолет дрогнул и рванулся с места.


«Ой, мамочка… Лучше не смотреть…» Маша закрыла глаза и впилась пальцами в панель. Ее резко откинуло назад, вжало в сиденье мощной неведомой силой. «Я сейчас умру… Я больше этого не вынесу…»

— Ты как там, малышка?

— Н-ничего… — с трудом выдавила она. На этот раз в ее шлем был вмонтирован микрофон.

— Открой глаза. Посмотри. Это для тебя…

Они летели высоко-высоко, и вокруг было только бескрайнее небо. Голубой простор… Далеко внизу чуть покачивались от ветра золотые кроны деревьев, крохотные квадратики дачных участков напоминали шахматную доску…

Рядом с ними, справа и слева, летели два вертолета: жених и невеста. По Иониной команде они разом открыли нижние люки, и наружу вырвались десятки разноцветных воздушных шаров, наполненных легким водородом.

Иона точно рассчитал момент. Вертолеты тут же стали отставать, не в силах угнаться за стремительным «Яком». Они плавно описали в воздухе круги и пристроились в хвост. А разноцветные шарики, вырвавшись на свободу, с облегчением взмыли вверх, уносясь все выше и выше… Это было похоже на фейерверк, только разноцветные искры не гасли, а плыли неспешно в бескрайнем ясном небе…

— Я люблю тебя! — крикнул Иона. — Я дарю тебе мое небо!

У Маши дух захватило от восторга. Это совсем не страшно, это красиво и необычно… Неужели и вправду все это великолепие — ей?

— И я люблю тебя… — взволнованно шепнула она.

— Что? Не слышу! Говори громче!

Маша засмеялась, с облегчением отпустила панель и огляделась по сторонам. Иона повернулся к ней.

— Держи штурвал! — взвизгнула Маша.

— Повтори, что ты сказала! — потребовал он.

— Я люблю тебя! — изо всех сил крикнула Маша.

Иона тряхнул головой и поправил наушники.

— Оглушительное признание, — нахально заявил он. — Всем внимание: вы слышали?

— Слышали!

— А то как же! — раздались по общей связи веселые голоса.

— Поняли теперь, что такое неземная любовь?

— Это когда двое болтаются между небом и землей?

— «Второй», отставить шуточки! — велел Иона. — Полная готовность…

Самолет плавно развернулся, сделал круг и вернулся к вертолетам. Теперь они вновь на какое-то мгновение оказались впереди. Из люков неспешно выплыли два огромных ярко-красных сердца и повисли в небе прямо перед глазами. На одном было крупными буквами выведено: «Маша», а на втором «Иона». Иона резко потянул штурвал на себя, и они взмыли вверх и пронеслись прямо над парящими сердцами. У Маши дыхание перехватило, холодная щекочущая волна разлилась по животу… а самолет все набирал высоту, забираясь за самые облака.

Она глянула вниз. Ничего… нет больше земли… только белая клубящаяся пена, словно мыльные пузыри… Ничего больше нет — они вдвоем во всем мире… И они вольны, как птицы. Ее охватил радостный азарт. Она летит! И не боится этой головокружительной высоты! Наоборот — ей хочется взмыть еще выше, навстречу солнечным лучам. Только оно не сумеет опалить ей крылья, как Икару. У нее прочная защита: серебристый металл и отважный летчик.

— Еще… — попросила она. — Еще…

— Не боишься?

— Нет!

— Тебе нравится?

— Спасибо! Это чудесно…

Иона довольно ухмыльнулся:

— Бери все, сколько сможешь… Мне не жалко… Хочешь еще вон то облако?

— Да!

— А это?

— Я не слишком жадничаю?

— Нет!

— Хочу!

Сколько они кружили в этом небе? В ее небе! Маша совершенно потеряла счет времени. Здесь, где царила бескрайняя бесконечность, время исчислялось не часами, а вечностью. Земное притяжение, всю жизнь имевшее над ней непреодолимую власть, вдруг утратило свою силу. Она преодолела его, оторвалась наконец от земной тверди, обрела свободу и незнакомую доселе власть — парить по собственной воле в воздушной стихии, покорять ее… И все это дал ей Иона.

Все новобрачные стремятся отправиться в свадебное путешествие, побыть наедине в новом незнакомом месте, оторваться от привычного уклада жизни и окунуться в рукотворную сказку. Но никому из них еще не пришло в голову совершить это путешествие в небо. Оставить внизу земную суету и затеряться среди облаков. Все влюбленные мечтают, чтобы их души соединились в вечном полете во вселенной, а они на самом деле — летят!

Глава 10 Пир на весь мир

Длинные столы, покрытые льняными скатертями, были расставлены прямо в саду. Наливная антоновка и краснобокий ранет свешивались с тяжелых ветвей прямо над головами собравшихся на свадебный пир. При желании можно было протянуть руку и сорвать спелое яблочко с дерева.

Но не до простого яблочка, когда ломятся столы от невиданных яств. Пышный свадебный каравай изукрашен вылепленными из теста розами и магнолиями. Они, словно живые, сплетаются светлым венком на его темно-золотистой медовой поверхности. Разве это хлеб? Разве можно отважиться разрезать такую красоту и отправить в рот? Его целую ночь выпекали приглашенные мастерицы, тихо напевая обрядовую песнь:

Валю, валю каравай

С руки правой на левую,

В богатую сторону взойди, наш каравай,

Выше печи каменной,

Выше столба точеного,

Выше колечка золоченого…

А традиционный курник — давно позабытый современниками король пирогов? В его многослойной начинке и куриное мясо, и петушиные гребешки, и грибки белые, и каша гречневая, и яйца рубленые. Аппетитная золотистая корочка так и просится на язычок, а духовитый парок, поднимаясь над царь-пирогом, щекочет ноздри, дразнит, раззадоривает…

А перед женихом с невестою на почетном месте — крендель свадебный. По краям — кружева резные, поверху — фигурки лепные. Плывут два лебедя, два голубка воркуют, два бутона вместе сплетаются… В одной печи тесто пеклось, а все оттенки разные: и белые, как лен, и желтые, как янтарь, и коричневатые, как яшма самородная…

А там и гусь с антоновкой в белом вине запеченный, и поросята фаршированные, и кулебяки с рыбою, с грибочками, и расстегаи самые разные — чего душа пожелает. Осетры заливные огромные, краснорыбица со «слезкой», икра черная да красная в больших чашах серебряных, пампушки, ватрушки, пирожки… А уж солений да маринадов! И огурчики хрустящие, и грузди черные да белые, и капустка белоснежная… Слюнки текут, да глаза разбегаются. Исстари у нас гулять широко умели да покушать всласть любили. Особенно под водочку — чистую слезу, под питье медовое, забористое. Ну, а для тех, кто от благ цивилизации оторваться не в силах, — виски, коньяки, джины и шампанское.


Маша сидела во главе стола рядом с Ионой и пыталась осмыслить только что сказанные им слова. Оказывается, он хозяин всего этого великолепия. И огромный особняк, скрытый в Подмосковье от чужих глаз высоким забором, и аэроклуб со всеми этими самолетами, вертолетами — все это его… Маше такое богатство казалось просто невозможным. Так короли жили или принцы… Выходит, теперь и она принцесса? Иона сказал, что она тоже полноправная хозяйка…

В голове не укладывается… И почему он молчал до сих пор? Боялся, что Маша не человека выберет, а жизнь безбедную? Неужели он так плохо о ней думал? Хотя, наверное, встречались ему такие женщины, вот и опасался Иона неискренности, не хотел афишировать прежде времени свое истинное положение. Вон и у мамы вид слегка ошалелый. Она им квартиру свою предлагала, на дачу перебраться собиралась… а тут дом как замок. Наверное, стыдится теперь своего жалкого приданого… Но Иона принял его по обряду, словно безмерно щедрый дар… для бедной мамочки и вправду дорогой и щедрый… Она так гордилась этими тюками и коробками, вся сияла от счастья, передавая их будущей свекрови…

А свекровь через стол перегнулась, шепнула удивленно:

— А ты, Машенька, разве не знала раньше?

И подозрительный взгляд ее потеплел и смягчился. Сашенька с Ларисой и Вера Петровна совсем потерялись среди этого великолепия. Наверное, ругают Машу, что она скрывала. Они ехали в деревню на свадьбу, ожидали простого и привычного… А им официанты в расписных кафтанах прислуживают… Лариса прижимает к груди букет, который Маша бросила ей, выйдя из церкви. Теперь ее очередь свадьбу играть — примета такая. Хоть бы и Лариске наконец повезло! Маша и Сашеньке тоже желает счастья, но букет ведь один, на всех не поделишь. Пожалуй, уверенно себя чувствуют только мастерицы деревенские и друзья Ионы. На их конце стола настоящее веселье идет. А Костя, кажется, на Лариску поглядывает…

Пьют, едят гости, тосты говорят, счастья желают. Только молодым не положено. Они любовью своей сыты должны быть да теми поцелуями долгими, которых приятели и родственники требуют.

— Что-то вино горчит… — морщится то одна, то другая бабка.

— Горько! — тут же подхватывают все.

И Иона поднимает Машу и целует прилюдно, жарко, горячо… Кровь зажигается, голова кружится, ноги подкашиваются… И стыдно ей, и радостно. Она закрывает лицо фатой, прячет блестящие глаза, низко голову наклоняет, чтобы не видели, как щеки пылают, как дрожат губы, не насытившиеся заказным поцелуем. Музыка звучит, громкая, веселая. Ноги сами в пляс просятся. Костя Ларису пригласил, Серега Сашеньку. Повеселели девчонки. Сашка уже глазки Сереге строит, а Лариса зарделась, на плече у Кости лицо спрятала.

Деревенские гости такого гопака-трепака откалывают, что земля дрожит. И откуда прыти столько? Ведь божьи одуванчики, дунь — рассыпятся, а молодых за пояс заткнут.

— Этот танец мой, — шепнул Иона. — Ты еще никому не обещала?

Маша встала и вошла в круг, опираясь на его руку. Все расступились, пропуская их в центр, и зазвучала новая мелодия, нежная и волнующая.

Вальс это был или полонез? Трудно дать название тому танцу, который как вихрь подхватил и закружил Машу. Облаком летела за ней длинная пышная фата, уверенно прижимала ее к себе сильная рука Ионы.

«А ведь мы никогда раньше не танцевали, — подумала Маша. — Это в первый раз… Сегодня все будет впервые…» Ей вдруг стало страшно, что скоро кончится пир и они останутся наедине.

День угасал, догорал багровеющим закатом, мягкие сумерки опускались на землю. В саду зажглись маленькие разноцветные лампочки, развешанные по веткам яблонь. И тут бразды правления вновь взяла в свои руки Митрофановна. На ее плечах красовалась новая кашемировая шаль, поднесенная Ионой за удачное сватовство, и старушка то и дело поправляла на груди длинные мягкие кисти.

— День на убыль, заря догорела, пора молодым приниматься за дело, — громко заявила она. — Прощайся с девичьей вольностью, касатушка.

Полукруг певуний в сарафанах встал позади Маши и Ионы и затянул величальную:

Селезень по реченьке сплавливает,

Ванюшка Машеньку выспрашивает:

«Скажи, скажи, Машенька, кто мил тебе?»

«Мила-то мне милешенька матушка родна».

«Машенька, мила, мила, неправда твоя.

Неправду сказываешь, все ложь говоришь,

Свое сердце тешишь, а мое гневишь».

Сложный печальный мотив повторялся, его, словно эхо, подхватывали все окружающие. И тоска ледяной рукой вдруг сжала Машино сердце. Как приживется она в этом дворце? Как сумеет стать хозяйкой? Ой, разочаруется Иона, что выбрал такую простушку, застыдится перед друзьями, когда сменит Маша праздничный наряд на скромные платьица…

Селезень по реченьке сплавливает,

Ванюшка Машеньку выспрашивает:

«Скажи, скажи мне, Машенька, кто тебе мил?»

«Мил-то мне милешенек ты, господин».

«Машенька, мила, мила, то правда твоя истинная,

Все ты правду сказываешь, не ложь говоришь,

Свое сердце тешишь, мое веселишь».

Правда это, только Иона мил ей. Единственный на всем белом свете… А вот она… Станет ли для него тоже единственной? Или по слепой прихоти он взял ее в жены? А после первой же ночи разочаруется в ней, неопытной, неумелой… Ведь он знал многих женщин, ему есть с чем сравнивать…

Чьи-то руки сняли с Маши фату и принялись осторожно вынимать из волос жемчужные заколки. Тугие девичьи косы расплели, длинные пшеничные пряди свили жгутом вокруг головы и покрыли вышитым платком. Его надвинули низко, до самых бровей, крепко стянули сзади узлы, как положено замужней женщине. Она глянула в поднесенное зеркальце и сама себя не узнала. Взгляд больших карих глаз словно стал печальнее, уголки губ скорбно опустились, румянец поблек на щеках, лицо вытянулось, и только две крохотные ямочки напоминали о прежней Маше. Какой-то толстячок, похожий на Карлсона, поднялся на цыпочки и зашептал что-то Ионе на ухо, выразительно поглядывая на Машу.

— Уймись, Валерий, сам знаю, не маленький, — буркнул Иона.

Словно во сне Маша видела все остальное: как вели их к дому, как семенила впереди Прасковья Митрофановна, открывая дверь в опочивальню, как встряхивала она белоснежные простыни, застилая на Машиных глазах огромную двуспальную кровать, как сунула год матрац круто сваренное яичко и зашептала:

Понеси, несушка, приплод знатный…

Как скорлупушка тверда, так утробушка полна…

За плотно зашторенными окнами шумел, продолжался свадебный пир, веселились гости, гуляли от души… А Маша стояла на пороге ни жива ни мертва.

Митрофановна поднесла им на блюде вареную курицу и затворила за собой дубовую дверь.

Иона посмотрел на Машу и преувеличенно бодро сказал:

— Ну, теперь и мы попируем! Дурацкая затея не кормить молодых. У меня все мысли сейчас только о еде.

Он взял Машу за руку, подвел к этой пугающе большой постели и усадил на краешек. Сам сел рядом, расстелил на коленях вышитый рушник и смачно разломил курицу на две части. А правда, есть хочется ужасно. Маша только сейчас почувствовала, как голодна. Нежное куриное мясо само таяло во рту.

— Посмотри, я чумазый?

Маша глянула на Иону и невольно расхохоталась. Весь перемазался, щеки блестят до самых ушей. Ну и видочек! Она, наверное, не лучше! Хороши молодожены — сидят и жадно чавкают, вместо того чтобы любовью заниматься…

Они вмиг покончили с курицей и утерлись одним рушником. Иона выставил поднос за дверь, распахнул перед Машей еще одну дверцу, скрытую в стене шелковой кремовой драпировкой.

За ней оказалась огромная ванна, глубокая, как бассейн, с множеством краников и вентилей непонятного назначения. Мраморно-розовая раковина на высокой ножке, большое пушистое полотенце, два махровых халата на вешалке… Один большой, а другой маленький, как раз на Машу…

Иона повернул кран, и тугая струя ударила в раковину, они одновременно сунули под нее руки… И так уж получилось, что Иона умывал Машу, а она Иону, осторожно, чтоб не забрызгать торжественные наряды… Она жмурилась, чтоб мыльная пена не попала в глаза, а он крепкой ладонью обтирал ей лицо, как маленькой, и строго говорил:

— Не вертись. Ну вот, весь свой платок замочила. Снимай теперь…

Он стянул с ее головы тугой платок и нарочно растрепал скрученные жгутом волосы. Маша засмеялась и в ответ плеснула ему в лицо водой.

Страх отпустил, схлынул, только маленькая дрожащая капелька осталась внутри. Они наедине, и это любовное ложе ждет их тела, словно хищник, а ей вдруг стало легко и весело…

Глава 11 Брачная ночь

Я подошел к Маше, обхватил сзади руками тонкую талию и уткнулся лицом в спутанные пшеничные пряди волос. Я нарочно делал все, чтобы рассмешить ее, снять сковывающее напряжение. Я ведь по себе знал, что такое первое ожидание… Для меня оно обернулось полным фиаско, а для Маши должно стать самым незабываемым в жизни… И все теперь зависит от меня. Она не знала, что у меня тоже совершенно нет такого опыта. Моя щедрая судьба обделила меня только в одном: у длинной вереницы промелькнувших в моей жизни женщин я никогда не был первым. Может быть, я сам интуитивно выбирал себе таких, без лишних проблем, раскованных и легко идущих на близость, а может, фортуна распорядилась так, чтобы оставить маленькую завесу тайны для этой ночи…

Маша напряглась, как натянутая струна, пока мои пальцы осторожно расстегивали бесконечную череду крючочков, один за другим, от высокого ворота до бедер. Я изо всех сил старался сдержать нетерпение, а мне просто хотелось рвануть тонкий, покрытый плотным кружевом шелк, чтобы поскорее прикоснуться к горячему, напоенному солнцем телу… Я не должен торопиться, надо отвлечься… Один, два, три… Эта знаменитая модельерша, словно в насмешку, поставила на моем пути столько преград…


Иона обнял меня, его горячие губы быстро коснулись шеи… Щекотно… мурашки пробегают по спине от его неровного дыхания. Легкая дрожь под коленками… Страшно… И в то же время я мысленно подгоняю его. Зачем он тянет, продлевая эту муку ожидания? Уж лучше разом! Я ведь приняла решение. Я знаю, что должна принадлежать ему, и я хочу этого… А он все путается в застежках, и я не вижу его лица… А это очень важно, какое у него лицо? Вдруг на нем самоуверенная насмешка, вдруг он смотрит на меня по-хозяйски, как властелин на свою наложницу? Почему он молчит? Такая тишина вокруг… Две свечи у изголовья бросают неровные колеблющиеся блики на затянутые присобранными драпировками стены… И мечутся по ним длинные тени: одна большая, Ионина, а другая маленькая, какая-то жалкая… И мне кажется, что на самом деле я уже не здесь, перед ним, а в этом царстве теней. Там я настоящая, а здесь только мое отражение…

Это белое платье как броня. Я чувствую себя, словно в коконе, я вся опутана липкими нитями-паутинками, а под ними, глубоко внутри что-то зреет. Так гусеница затихает на время, чтобы произошло долгожданное перерождение. Но она-то знает, что по законам природы непременно разорвет свой тесный плен и выпорхнет наружу легкой прекрасной бабочкой… А какая незнакомая сущность появится, когда лопнет мой кокон? Эти кружевные вериги медленно сползают с плеч… В комнате тепло, откуда же вдруг озноб? Почему тело покрывается мелкими мурашками? Наверное, это некрасиво… гусиная кожа… бр-р… Его руки медленно поворачивают меня… Его лицо так близко, а я почему-то не решаюсь поднять глаза…


Ее ресницы трепещут, полуоткрытые губы подрагивают, нежный румянец, словно жар, разливается по щекам… Она вся — ожидание, вся — робость и смущение. Но в глубине этих карих омутов плещется огонь… или это золотые блики от пламени свечей? Она колеблется долю секунды и вскидывает на меня отчаянный взгляд.

— Знаешь… — с трудом выдавливает Маша. — Я… У меня еще никогда…

— Я знаю, любимая…

Огненный шар надувается и лопается у меня в груди. Я останавливаю ее слова поцелуем. Сколько раз я сегодня уже целовал их под шутливый отсчет и бурные крики наших гостей. Но сейчас они совсем другие, мягкие, податливые… Маша больше не косится испуганно, не делает попыток вырваться из моих объятий… Мы не выпили ни капли, а я пьян совершенно. И этот сладкий хмель идет от ее губ. И знакомый запах земляники… Я глотаю терпкую земляничную наливку и никак не могу утолить жажду…


Сколько раз я представляла себе, как это будет происходить. И никогда не могла дойти до конца, даже в самых смелых мечтах. Мне хочется, чтобы он выпил меня всю, без остатка, словно бокал осушил. Но не залпом, а медленно… до последней капли… И горячие губы отнимают у меня силы, все плывет и качается, весь мир стал таким зыбким и неустойчивым. А внутри будто волны накатывают, разбиваются о скалу, вскипают миллионами брызг… Они точат эту скалу, она медленно погружается в пучину… И теперь настоящий шторм вздымает гигантский вал… цунами… Земля больше не держит меня, разорвалась наша прочная связь, и я повисла в воздухе, невесомая, не ощущающая больше ничего на свете, кроме настойчивых и ласковых губ моего любимого… Впрочем, у меня есть опора — это его руки. Они сильные и надежные, они подхватили меня, словно в моем теле совсем нет веса… Я просто легкая пушинка на его руках… И мы плывем, летим вместе куда-то в неизвестность в сладком предчувствии чуда… Нет, мы не летим… Иона несет меня к кровати. Но я могу только догадываться об этом, потому что не вижу ничего, кроме его глаз. В них сейчас сосредоточен весь мир, в этих черных обжигающих каплях, бездонных, словно разверзшаяся бездна… Сейчас я провалюсь в нее, я не могу больше балансировать на краю, я растворяюсь… меня нет больше… это уже не я… Какой сильный запах роз… Откуда? Мягкие шелковистые лепестки прикасаются к спине… Когда он успел осыпать ими наше брачное ложе? Нет, не ложе — поляну в волшебном саду. Только там растут розы, не имеющие шипов… Какая-то незнакомая мне сила рвется наружу, навстречу его рукам. И томительный, разрывающий душу восторг от медленных ласковых прикосновений…

Сожми меня крепче, прижми к себе… мне хочется почувствовать твою силу, ведь я такая слабая… Как приятна эта слабость… Мне надоело быть сильной и независимой, я так от этого устала… Иона… Иван… Ванечка… Я шепчу это или мне только кажется? Твои пальцы чуть прижимают набухший сосок, накрывают всю грудь, спускаются ниже… И за ними вслед пробегает горячий ток, словно электрические разряды… Еще… дальше… мне совсем не стыдно, что я позволяю эти ласки… Я больше не стыжусь наготы… Посмотри на меня… Какой восторг и любовь в твоих глазах… Неужели это все мне?


Маша тихо стонет и шепчет мое имя… Она так прекрасна сейчас. Пшеничное золото волос, золотой отлив загорелого тела с двумя слепящими белизной полосками… Нетронутой белизной… Я первый, кому они раскрываются так доверчиво… Господи, я могу причинить ей боль! Прости меня, маленькая моя… Я чувствую себя просто чудовищем… Но и в этом тоже проявляется любовь. Знаешь, у нее много проявлений, и это таинство для двоих самый высший пик счастья… Просто ты еще не понимаешь этого… А твое тело само подается мне навстречу, напрягается, словно струна, выгибается вверх… И я медленно опускаюсь на него… Тебе не тяжело?


«Свеча горела на столе… Свеча горела…» Горят свечи у изголовья, упало на пол кружевное тонкое белье… И сейчас произойдет то, что я со страхом видела за этими мелодичными строками… Наверное, об этом можно писать стихи… Как жаль, что я этого не умею… Только какими словами я могу передать эти незнакомые ощущения? Судорожный жар внизу живота, дрожь Иониных пальцев, страх и нетерпение… Об этом не принято говорить вслух, это считается постыдным и неприличным… Но мне почему-то нравится такая интимная ласка, хочется продлить ее… нет… мне хочется большего… А может быть, так нельзя себя вести? Я ведь не знаю, как надо… Наверное, девушка должна скромно подавлять такие желания. Что он подумает обо мне?! Надо взять себя в руки… нельзя показывать свои сокровенные чувства… нельзя срывать с тайны последний покров… Нет…


Она словно опомнилась и посмотрела мне в лицо совершенно трезвыми испуганными глазами.

— Ты боишься?

— Нет… не надо…

— Хорошо… успокойся… я просто целую тебя… Так тебе нравится?

— Да…

Она крепко сжала колени. Она вся дрожит, как ребенок перед неведомой опасностью…

И я снова осыпаю поцелуями все ее тело, словно пытаюсь растопить ледяную царевну. И лед поддается… становится мягким и податливым, тает недоверие…

— Я люблю тебя… Ты моя единственная… Я ждал тебя всю жизнь…

Я сам не соображаю, что я еще шепчу в ее спутанные пряди… Только Машины руки крепко обвивают мою шею и прижимают меня к себе.

— Иона… Ванечка… Не слушай меня… Ты мой муж…

— Любимая…


Короткая острая боль, как спица, пронзила все тело. Кажется, я крикнула… Но он тут же закрыл мне губы поцелуем… Сильный, настойчивый язык разжал зубы, и я почувствовала во рту его вкус… чуть сладковатый, обжигающий… А боль отступила… только короткие толчки внутри рождали новые, незнакомые ощущения… Он слился со мной… Мы теперь одно целое: я и он… И мое тело послушно следует за его движениями… Такой странный завораживающий ритм… как неслышная мелодия… И ослепительный свет разливается внутри, заполняет меня всю… Я ничего не вижу, кроме ярких вспышек… Я парю в неведомом пространстве, поднимаюсь все выше и выше… дух захватывает, здесь совсем нет воздуха… ничего нет, кроме сверкающего сияния.


Ты моя… вся до капельки… Среди бело-кремовых лепестков роз появились алые, пунцовеющие по краям, окрашенные твоей первой кровью… Кровная связь, неразрывная и святая… Я каждой клеточкой чувствую, что ты создана для меня. Сам Бог назначил нас в пару друг другу.

— Тебе не больно?

Только тихий стон в ответ… стон облегчения…

— Ты бесподобная женщина…

И короткий счастливый смешок в ответ… Ты задыхаешься, хватаешь воздух пересохшими губами, а пальцы скользят по моему телу, жадно изучая его… Хотел бы я знать, каково это твое первое открытие… Я так старался быть осторожным, что теперь больше не могу сдерживаться. Я улетаю в карее золотистое небо… в твои глаза…


Это не сон, не бред… Я действительно обнимаю его, прижимаюсь всем телом… Мир опять обретает свои очертания, только в голове еще туман… Как странно знать, что теперь я женщина, а рядом со мной лежит мой первый мужчина… Нет, единственный… Он мягко целует меня и благодарно шепчет:

— Спасибо, Машенька…

За что? Неужели ему тоже было так же хорошо, как и мне? Это я должна его благодарить… Но незнакомое чувство гордости и уверенности заставляет меня смело и открыто встретить его взгляд.

«Ты счастлива?» — спрашивают его глаза.

«А ты?»

«Я на седьмом небе…»

«А я на двадцать пятом!!!»

«А я на сто первом. Иначе и быть не могло».

«Я знаю».

«Откуда?»

«Секрет. Женская интуиция, милый… Я ведь женщина…»

Глава 12 Одно целое

Мраморная ванна медленно наполнялась водой. Тугая струя из золоченого крана вскипала и пузырилась, касаясь поверхности. Как приятно расслабиться в теплой воде. Усталое тело благодарно принимает отдых.

Иона принес сюда Машу на руках, опустил в ванну и сам залез следом. Они вполне умещаются здесь вдвоем. И он сам моет ее… Душистая мыльная пена покрывает тело, мягкая губка ласково скользит по спине, по рукам, по груди… Маша смутно вспомнила, что отец так купал ее в детстве. Только его ладони были жесткими и шершавыми, он всегда нечаянно корябал чувствительную кожу, и Маша начинала плакать… Яркий свет плафона дробится в зеркальных плитках. Они оба отражаются в них, голые и незащищенные…

Только Маше больше не от кого защищаться. Счастливая гордость заглушает привычную стыдливость. Маленький аккуратный мысик волос на его груди… так и хочется прикоснуться… Иона протягивает ей мочалку, и она тоже начинает осторожно намыливать его, пытаясь не смотреть туда, где под мыльной пеной прячется пугающе притягательная, запретная часть его тела. А он словно нарочно поворачивается перед ней… и не отвести глаз… Маша отдернула руку, но Иона настойчиво обхватил ее ладонью, вновь приближая к себе.

— Ну что же ты? Опять боишься?

Голос шутливый и в то же время напряженный.

Мягкая губка выпала из пальцев, и они коснулись его обнаженной плоти… Это ее кровь окрашивает пену в розовый цвет… Иона едва слышно застонал от этой робкой ласки, порывисто обнял Машу и прильнул к ее губам.

— Подожди… — смущенно шепнула она. — Я мыльная…

Не глядя, он нащупал позади себя вентиль, и сверху на их головы хлынул теплый водопад. Они стояли, прижавшись, под этим дождем, он омывал их тела, и струящаяся по ним вода смывала все наносные условности, все преграды… Чистая и прозрачная, она каплями стекала по коже, тоже чистой и упругой, и чистота была в мыслях и желаниях. А для Девы очень важно, чтобы все было чисто и безгрешно. Только разве грех слиться воедино с собственным мужем? Ведь сказано, что она плоть от плоти его… Их души соединил навеки священный обряд, а теперь они сплетают воедино свои тела…

Сладкое томление заставило Машу задохнуться, когда Иона принялся ласкать губами набухший затвердевший сосок, будто слизывал капельки влаги со спелой вишни. Он опустился на корточки, продолжая обжигать ее быстрыми страстными прикосновениями: и маленькую впадинку пупка, и мокрые колечки волос на пухлом упругом бугорке под животом, и нежные круглые бедра, и даже крошечные нежно-розовые пятки… А Маша изгибалась, подставляя под его губы распаленное этими ласками тело.

Словно огненный вихрь охватил ее, в мгновение ока превратив из застенчивой скромницы в уверенную в своей власти, раскованную и жаждущую повелительницу чувственной стихии. Маша едва слышно засмеялась, выгнулась дугой на Иониных руках и с жадностью приняла его в себя. Теплый розовый мрамор был холоднее разгоряченной кожи. А в зеркальных плитках дробились в бесконечное множество две сплетенные воедино фигуры.

Иона не мог скрыть радостного изумления. Совершенно новая, волнующая бесхитростным откровением женщина послушно покорялась его воле, но в то же время сама безраздельно властвовала над ним. И он вместе с нею постигал каждую следующую ступеньку бесконечной лестницы любовной страсти.

— Тебе хорошо со мной? — Маша перевела дыхание и смущенно опустила глаза.

— Очень… — выдохнул Иона.

Она приподнялась на локте и прижалась щекой к его щеке.

— Ты колючий…

— Правда? Я сейчас побреюсь. Черт… с утра уже оброс…

— Не надо. Мне так нравится…

Она мягко провела пальчиком по отросшей щетине. Раньше небритый мужчина вызвал бы в ней только брезгливость, а сейчас Маше казалось, что это неоспоримый признак мужественности. И запах пота от его кожи не сравнить ни с каким дорогим одеколоном. Он такой родной и неповторимый… И Маша, словно кошка, потерлась носом о его плечо. И тут же подумала, что именно так ее Пуся обнюхивала своего кота… И наверное, так же доисторические женщины определяли издали по запаху, что приближается их возлюбленный… Инстинкт… Самый древний на свете… Основной инстинкт…


Потом Иона закутал ее в махровый халат и опять перенес на постель.

— Ты не устала?

— Ни капельки.

— Ты не будешь считать меня ненасытным монстром? Я так долго ждал этой ночи…

— Я тоже…

И опять летит на ковер махровый халат, веером разлетаются по комнате розовые лепестки, а тонкие простыни сминаются, сбиваются в комок от жадных, нетерпеливых ласк. Как будто они были в разлуке целую вечность и вот наконец встретились…

— Я все делаю правильно?

— А разве здесь бывают правила?

— Не знаю…

— Ты просто великолепна… Ты сводишь меня с ума…

— Это потому, что я сама давно сошла…

Какое счастье лепетать восторженные ласковые фразы, не задумываясь над тем, умно это или глупо, достойно или неприлично. И не надо думать, как ты выглядишь, потому что благодаря Ионе Маша видит себя его глазами. И сама изумляется тому, что оказывается хороша, что у нее мягкие губы, упругая грудь, сильный плоский живот, а щеки пылают, это его слова заставляют их залиться румянцем…

— Машенька… Иди ко мне… ближе… я хочу тебя…

Какое счастье чувствовать себя желанной, единственной, неповторимой. Маша не знала, что может когда-нибудь испытать такое. Это словно летишь с высокой горы, распластав в воздухе крылья, и сердце разрывается от восторга… И хочется крикнуть: «Остановись, мгновение, ты прекрасно!» Свечи давно догорели, робкий солнечный луч заглянул в спальню, пробившись сквозь плотно сдвинутые шторы. Он упал на лицо Ионе, защекотал глаза, перепрыгнул на Машу и заставил ее тоже зажмуриться.

— Разве уже утро?

— Да, мое сокровище.

— Я не заметила, как пролетела ночь… Я думала, она будет длиться целую вечность.

— Тебе жалко?

— Почему все хорошее всегда так быстро кончается?

— Не думай об этом. Мы теперь всегда будем вместе. Много тысяч таких ночей.

— Мне кажется, так не бывает…

— Ты мне не веришь?

— Я не о том… Мне кажется, это сказка…

— Это быль. И ты самая настоящая Шехерезада.

— Глаза закрываются…

— Спи… Я рядом.

— Они жили долго и умерли в один день?

— Нет, они жили вечно… Одна эпоха сменяла другую, а они были по-прежнему молоды. Это потому, что любовь давала им силы. Сначала я был рыцарем, а ты моей дамой… Помнишь, ты мне бросила на турнире платок?

— Нет… — сквозь сон бормочет Маша. — Не платок, а шаль… фисташковую…

— Помнишь, сколько ты ждала меня из похода? И сама снимала с меня кольчугу и омывала раны?

— Это был шлем… Когда упал твой самолет…

Слова все тише… Головы бессильно клонятся к подушке… А руки все так же сплетены, словно боятся отпустить друг друга… И на широкой кровати, где так много места, им на двоих хватает узкой полосочки…

А мир наполняется утренними звуками, пробуждается к жизни, встречая новый день. Птицы так расчирикались, будто нарочно расселись на ветках как раз напротив окна спальни…

Прасковья Митрофановна тоже ранняя пташка. Чуть свет на ногах. Она машет горластым воробьям и шепчет:

Сон на порог, нега в суставы, хмель в голову…

Летите, летите, молодых не будите…

Крепко любится — сладко спится…

Одна крыша, одно одеялко,

Одна подушка, одна судьбинушка…

Не разлепишь, не отцепишь,

Не разорвешь и вспять не повернешь…

И разом смолк гомон. Стая послушно снялась с места… Фр-р… и нет уже никого…

Сон крепок, веки смежены, спокойно и ясно на душе. А на пороге спальни лежит невесть откуда взявшийся цветок. Одна половинка голубовато-синяя, другая желтая, как мед. Иван-да-марья… навеки слившиеся в одно целое…

Глава 13 Родные пенаты

— Машка, ну расскажи, как там на Гавайях?

Сашенька и Лариса жаждут новых впечатлений. Ведь Маша только что вернулась после медового месяца.

— Не думала, что ты на работу выйдешь, — покачала головой Вера Петровна. — Он у тебя такой состоятельный. Такие любят, чтоб жена дома сидела, все время мужу уделяла.

— Что вы! — засмеялась Маша. — Ванечка совсем не такой. Да и куда я без вас? Вот месяц не видела — соскучилась!

Она так изменилась и похорошела, что Сашенька тихо шепнула Ларисе:

— Что любовь с человеком делает!

— И любовь… и одежда… — рассудительно заметила Лариса.

Как можно преобразиться из Золушки в принцессу? Да просто надеть длинное кашемировое пальто, высокие ботиночки на шнуровке, надвинуть элегантную шляпку на безукоризненно уложенные пшеничные локоны…

Они даже не узнали Машу, когда она вышла из серебристого «мерседеса», махнув на прощанье своему спутнику.

— А загорела-то… — протянула Вера Петровна. — Неужто там правда тепло?

— Жарко! Мы купались целыми днями…

— А ночами? — по привычке встряла Сашенька.

Легкий румянец тронул Машины щеки, легкая улыбка скользнула по губам.

— Ой, девочки… ночи там длинные… темные…

— Ясно… — понимающе присвистнула Сашенька. — И охота тебе после такой сказки опять тут в пыли прозябать?

— Я свою работу люб… — Маша осеклась. Она вдруг почувствовала, что кругом полно пыли… Даже нос щиплет и тошнота подкатывает… Небось целый месяц, лентяйки, не устраивали влажную уборку!

Последнее время Маша стала так чувствительна к запахам… Даже в сверкающем чистотой «мерседесе» Ионы она чувствовала запах бензина. А если муж закуривал сигарету, Маша старалась выйти из комнаты.

— Что-то ты побледнела! — встревожилась Вера Петровна.

— Голова закружилась… Ерунда, пройдет… Я вам подарки привезла! — оживленно сказала Маша. — Ну-ка разбирайте!

В больших пакетах отыскалось множество приятных, так украшающих женскую жизнь пустяков. И гавайские безделушки-сувениры, и ниточки жемчуга с такими же браслетами и серьгами, и шейные платки, и перчатки, и сумочки. Для Веры Петровны длинный вязаный кардиган, для Ларисы бирюзовое платье с летящим воротом и целая дюжина детских костюмчиков на все времена года, а для Сашеньки яркий туземный наряд — весь из кусочков-лоскуточков, шокирующий и шикарный одновременно. Сашенька взвизгнула и тут же бросилась в подсобку переодеваться. Тут, как на грех, принесло клиента с утра пораньше, да еще такого зануду… Пошел бродить сам вдоль стеллажей, не доверяя выбору молоденьких библиотекарш. Пошел, побрел, тычась носом в названия томов, а тут и Сашенька появилась… На ногах пробковые сабо, кусочки-лоскуточки сами с плеч ползут, на шее бусы гирляндами, в ушах по пять пар сережек и клипсов, руки до самого локтя в браслетах, а в руках погремушки из высушенных тыквочек.

— Самба! Румба! Опля!

Читатель из-за стеллажа высунулся, глазами захлопал.

— У вас бал-маскарад? — едва выжал он с кислой улыбкой.

— У нас новая форма обслуживания! — заявила Сашенька, энергично двигая животом и изгибаясь в туземном танце. — Новый роман из современной жизни с живыми иллюстрациями. У кого нет времени на чтение — показываем все прямо здесь!

— Саша… — тихо выдохнула Вера Петровна.

А зануда бочком, бочком… и к двери… Шляпу нахлобучил и испарился. А Сашенька следом:

— Ты куда, Одиссей! Я непрочитанная книга!

Тут и в Ларису словно бес вселился. Она тоже моментально увешалась побрякушками, переоделась в свое бирюзовое, заколыхалась, словно волна…

Вера Петровна тихо дверь затворила и ключ повернула. Разошлись девки… от греха подальше… А то опять кто не ровен час заглянет.


Набесившись и наплясавшись, они дружно уселись пить чай.

— А у нас тут тоже кое-какие перемены произошли, — загадочно сказала Лариса.

— Какие?

— Пока секрет…

— Ой, секрет! — фыркнула Сашенька. — Да ей Костенька по три раза на день звонит. Вон, кольцо подарил. Покажи, Ларка! У них такие шуры-муры… туши свет!

— Правда? — обрадовалась Маша.

Лариса гордо вытянула руку с тонким колечком. В россыпи мерцающих прозрачных капель ярко сверкал гранями зеленый камень.

— Изумруд… Под цвет моих глаз…

— Теперь еще одно осталось надеть, — подколола Сашенька. — Как у Машки. Обручальное.

— Не гони лошадей, — неожиданно рассудительно ответила Лариса. — Всему свое время.

— А ты про Илюшку сказала?

— И показала! — расцвела Лариса. — Они так друг другу понравились! Мне даже кажется, Илюшка на него похож. Правда… Какие-то повадки одинаковые…

— Так мужик! — хохотнула Саша. — Вот и повадки! Все они одним миром мазаны!

Маша обняла подругу:

— Я так рада за тебя. Скоро на твоей свадьбе погуляем?

— Не раньше весны.

— Ну, дура! — возмутилась Саша. — Хоть ты, Машуля, ее вразуми. Такой парень попался, а она тянет. Сразу хватать надо да окольцовывать, пока не опомнился. Не знаешь разве, что они нагуляются, натешатся, а потом на кой жениться? И так хорошо.

— Сейчас гост начнется, — серьезно ответила Лариса, не обращая внимания на Сашенькину эскападу. — Венчаться нельзя. Потом зима… Потом опять Великий пост… Вот как раз получается в конце апреля…

— А зимой что? В январе…

— Холодно, — поморщилась Лариса. — Цветов мало. Я хочу, чтобы все красиво было… Вот как у Машки… И на самолете тоже хочу… Костя обещал.

— Все они золотые горы сулят, пока своего не добьются! — фыркнула Саша.

Маша улыбнулась:

— А ты представь себе: снег, сани… полозья скрипят… Лошади фыркают, пар из ноздрей идет. На сугробах иней серебрится, деревья все в белом кружеве… А Костя тебе шубку запахивает, дыханием своим согревает…

— Ну, прям Арина Родионовна! Заслушаешься! — выдавила короткий смешок Сашенька.

Тут и Вера Петровна вмешалась:

— Хвост надо одним махом рубить, а не частями. — Она поморщилась. — Уж если вы без этих паразитов прожить не можете, так лучше сразу. Чего тянуть? Хотя на мой взгляд…

— Лучше почковаться! — выпалила Сашка и заразительно расхохоталась.


После работы Маша забежала к маме. Иона обещал заехать за ней после восьми, когда разберется с накопившимися за время его отсутствия делами.

Честно говоря, она еле выдержала в четырех стенах библиотеки. Было душно, пыльно, все почему-то раздражало… Она весь день протирала стеллажи, перетряхивала высокие кипы журналов, так что Вера Петровна даже заметила обиженно:

— Думаешь, мы тут без тебя грязью заросли? Вот только в пятницу генеральную уборку делали.

«Отвыкла… — грустно подумала Маша. — Разбаловалась. Море, солнышко, деликатесы… Совсем так белоручкой стану. Иона и дома не велит ничего делать… Ну, в гостинице понятно, там горничные… А дома-то стыдно здоровой девке все на других перекладывать. И к чему столько обслуги? Один убирает, другой протирает, третий продукты привозит. Да еще повариха… Или ему не нравится, как я готовлю? Разве я не могу яичницу пожарить или оладушки сделать на завтрак?»

При мысли об оладушках к горлу подступил горький комок, и Маша отчетливо почувствовала запах подгоревшего масла. Ну конечно, это у мамы опять что-то горело. Она открыла Маше дверь и метнулась обратно на кухню, разгоняя руками клубы дыма.

— Вот, только новости отошла посмотреть… — пожаловалась она. — На минутку всего…

В комнате на полную громкость орал телевизор, на кухне бубнило радио, а мама старалась перекричать их, ей и в голову не приходило выключить. Маша решительно повернула регулятор звука.

— Ты что?! — тут же взвилась мама. — Сейчас проект пенсионного закона передавать будут!

— Зачем тебе?

— Это ты ничем не интересуешься! А мне важно! Я пенсионерка! Говорят, индексацию вводят на два процента.

— Ну мама… — Маша вздохнула. — Что тебе эта пенсия? Переезжай к нам. Мы ведь тебя уже сколько зовем…

— А что я буду в чужом доме делать? Приживалкой жить? — Мама поджала губы. — Не я добро наживала и не ты. Так что не распоряжайся.

Маша молча пошла в кухню, надела фартук, распахнула окно и принялась спасать со сковороды остатки гренок. Они уже превратились в хрустящие сухарики… Мама всегда создает проблему на ровном месте. Наверное, она просто ревнует ее к Ионе. Ну это же глупо! Почему она считает, что ее бросили одну на произвол судьбы? Дом большой, пустых комнат целая куча, а она упорно не желает расстаться со «своим углом».

— Ну как отдохнули? — наконец-то спросила мама. А то встретила, словно вчера с Машей рассталась.

— Нормально.

— А других слов нет?

Маша улыбнулась. Разве это можно описать словами? Она действительно впервые в жизни отдыхала. Не грядки полола, не варенье варила, а валялась на теплом песочке в неприлично узеньком бикини. И ни один мужчина не осмеливался бросить на нее сальный взгляд, потому что рядом всегда был Иона. А как она впервые пошла с ним на ночную дискотеку! Муж закрутил Машу в таком бешеном темпераментном танце, что в глазах потемнело. А все расступились на круглой танцплощадке и хлопали им, крича:

— Браво, рус! Калинка-малинка!

А как она смущалась, пытаясь орудовать двумя тоненькими палочками в китайском ресторане… Иона тогда покосился на нее и нахально влез в тарелку прямо пятерней. И вышколенная прислуга смолчала, потому что они, оказывается, ели труднопроизносимое нечто, доставленное специальным самолетом прямо к столу. Маша потом дразнила его, что страсть к самолетам становится патологией. Еда — самолетом, скоро и в постель он будет опускаться на парашюте. Или катапультироваться? Да… постель… Маша до сих пор невольно краснеет, когда думает об этом. Оказывается, у нее внутри дремал до поры настоящий вулкан, и Иона умело разбудил его. И теперь каждую ночь провоцировал такие извержения, что могли бы погибнуть сотни Помпей. Куда там Везувию!

Им не хватало длинной южной ночи, чтобы полностью утолить страсть, и, вернувшись с пляжа, они вместе принимали душ и опять валились на постель, в шутку называя этот «отдых» сиестой. И как ни странно, спать им совсем не хотелось.

Зато теперь Машу постоянно клонило в сон. Она просыпалась утром и понимала, что совершенно не выспалась. Ходила, клевала носом, улучала каждую свободную минутку, чтобы прикорнуть хоть на немного. И сейчас глаза слипаются… Конечно, она встала ни свет ни заря, чтобы успеть к открытию библиотеки, и весь день на ногах…

— Что ты зеваешь? — спросила мама. — Отвыкла рано вставать? Не распускайся, Маша. Муж мужем, но женщина должна оставаться самостоятельной, мало ли как в жизни повернется…

Мама в своем репертуаре, она выработала жесткую линию недоверия ко всему и всем после ухода отца. И теперь Маша понимала ее: если вдруг Иона полюбит другую, разве сможет Маша безоглядно поверить еще кому-то? Только зачем все время подозревать и ждать самого плохого?

Бесполезно спорить… лень… На диване лежит пушистый плед. Так приятно закутаться в него, прижаться щекой к маленькой подушечке-думке… Она еще хранит Машины думы о ворвавшемся в ее жизнь черноглазом мужчине… Тогда еще мало знакомом, но уже волнующем, будоражащем одним только тем, что он есть на свете…

— Ужин готов! — громко сказала мама. — Будешь есть или Иону подождем?

Но Маша уже не слышала. Мама поправила плед и выключила телевизор. Села в кресло под торшером, открыла книгу. Только взгляд невольно отрывался от строчек и устремлялся на спящую дочку. Словно она и не уезжала никуда, не было сборов, приданого, свадьбы, долгого путешествия… Просто пришла с работы и легла отдохнуть, и все у них по-прежнему.

«Деспот какой, — неприязненно думала о зяте Наталья Петровна. — Совсем мою девочку замучил. Небось все хозяйство на ней. В доме-то одной уборки на целый день. Да готовить ему не то что нам поклевать… Еще и на работу погнал, совсем совести нет! Что ж, она должна каждый день по сто километров наматывать? Туда да обратно… Всего месяц женой побыла, а уж лица на ней нет! Бедная моя…» Как и все женщины, Наталья Петровна была непоследовательна…

И звонок такой громкий и нахальный, на всю квартиру дребезжит. Явился не запылился! Она открыла зятю и строго шикнула:

— Тише! Маша спит!

Глава 14 Тает как свеча…

— А я сказал: никуда ты не пойдешь! — сурово прикрикнул Иона. Он впервые повысил на Машу голос. Она удивленно отпрянула, натянула повыше одеяло.

Голова немного кружится, но ведь надо встать. Будильник давно прозвенел, а Иона не выпускает ее из постели. Так она опоздает на работу впервые за все эти годы… Маша попыталась опустить ноги с кровати, но Иона одним движением легко закинул ее обратно.

— Лежи! Тебе отоспаться надо. Ты видела, на кого ты похожа?

— На кого? — попыталась выжать улыбку Маша. — На чучело?

— Хуже, — жестко ответил он. — И я тебя сегодня никуда не пущу.

Иона не на шутку тревожился. Вчера, когда они ехали обратно, Маше стало так плохо…

— Останови… — тихо сказала она сквозь зубы.

И едва он притормозил, распахнула дверцу, и ее вырвало прямо на дорогу. Иона ужаснулся, увидев, как позеленело ее лицо… Несколько глотков «Боржоми» из холодильника немного привели Машу в чувство, но он видел, что оставшийся путь был для нее сплошным мучением. Она изо всех сил сдерживала тошноту, прикладывала ко лбу лед, дышала в приоткрытое окно.

— Может быть, ты отравилась? — предположил он. — Что ты ела?

— Не помню… — Она пожала плечами. — Ничего… Мне не хотелось.

Не хватало еще, чтоб Маша загнала себя с этой дурацкой работой, когда перекусить некогда! И Иона твердо решил положить конец ее глупому упрямству. Это до добра не доведет, в конце концов, здоровье важнее.

Глядя на Машу, он набрал номер и сказал, чтоб сегодня его не ждали. Жена заболела.

— Я нормально себя чувствую, — возразила Маша и опять сделала попытку встать.

— Маша…

Иона рванулся к ней, и очень вовремя. Он едва успел подхватить разом обмякшее тело. Все поплыло перед глазами, и Маша полетела в серую липкую пропасть…

Иона совсем потерял голову. С Машей на руках он метался по спальне в поисках рации, не догадываясь опустить ее на кровать. Нашел. Рявкнул отчаянно:

— Семен! Врача! Живо!

— Так Валерий Сергеевич на охоту уехал. Он же предупреждал…

— «Скорую» вызывай!

Он мерил шагами комнату, словно ребенка, нося жену на руках и вглядываясь со страхом в тонкое бледное личико.

— Машенька… Машуля… Ну открой глазки… Приди в себя… — тихо умолял он.

Вот черт! Построил дом на отшибе, кто не знает, может и не найти дорогу. Объяснил Семен «скорой», как проехать? Он бы сам отнес Машу в машину и помчался к ближайшей больнице, но боялся, что в пути ей станет еще хуже.

Она как будто легче стала, совсем невесомая… Осел! Только сейчас сообразил, что она уже неделю едва ковыряется в тарелке, морщится, клюет, словно птичка. И не беспокоит жалобами, а он, тупица самодовольная, даже внимания не обращал, лопал сам за обе щеки…

Больше всего Иона боялся, что Маша подхватила какую-нибудь экзотическую болезнь. В прошлом году один его знакомый долго лечился после безобидного укуса африканского жучка. У него под кожей стали размножаться какие-то личинки. Они умели проникать во внутренние органы, в кровь… Врачи сказали, что еще немного — и было бы поздно… А вдруг на этих чертовых островах тоже нашелся паскудный москит, напился Машиной крови, и вот теперь она медленно угасает непонятно от чего…

Ну что они так долго? Где их черт носит! Он опять схватил рацию:

— Семен! Поезжай навстречу!

— Да я уже ворота открываю…

Слава Богу! Жаль, что Валера умчался в Завидово. У Карлсона две пагубные страсти в жизни: сладости и охота. В этом толстеньком добрячке скрывается такой азарт! С таким воодушевлением он делает только три вещи: стреляет из хорошей винтовки, лопает полными ложками варенье и лечит того несчастного, которого угораздило попасть к нему в лапы-эскулапы. Но именно из-за этого страстного рвения в работе Иона доверял Валерию. Он настолько дотошен, что ничего не упустит, руководствуясь принципом, что лучше перебдеть, чем недобдеть. Ему Иона со спокойной душой мог бы доверить Машу. А эти…


Маша с трудом открыла глаза. В комнате стоял резкий запах нашатырного спирта. Руку стягивал надутый черный манжет. Девчонка в белом халате, примостившись у изголовья, измеряла давление. А толстая врачиха в стоптанных сапогах бесцеремонно лезла холодной металлической лопаткой Маше в рот, оттягивала веки, щупала пульс, выстукивала грудь и спину твердыми костяшками пальцев.

— Сто на семьдесят, — сказала медсестра.

— Маловато, — глубокомысленно заметила врачиха. — Но не смертельно. Мы можем, конечно, укол сделать… Но лекарства сейчас… сами знаете… — Она так прозрачно намекала на причитающуюся мзду. Дом-то богатый, пусть раскошелятся…

— Никаких уколов! — категорически возразил Иона. — Вы можете сказать, что с ней?

— Вы где были? На Гавайях? Ну… — Врачиха подумала и глубокомысленно изрекла: — В принципе все в норме… Акклиматизация, знаете ли… Смена часовых поясов… А тут еще погода. У меня самой как дождь зарядит, так голова просто раскалывается…

— Значит, по-вашему, дело в погоде? — процедил Иона.

Врачиха встрепенулась:

— А что вы думаете? Из лета сразу в осень, день на ночь поменять — это не всякий организм выдержит.

Маша легонько сжала Ионину руку и попросила:

— Не волнуйся. Мне уже гораздо лучше. Правда. Скажите ему, что я вполне могу встать. Совсем не обязательно держать меня в постели.

— Конечно, — энергично закивала врачиха. — Побольше отдыха, и через пару дней все само пройдет.


Но не прошло. Ни через пару дней, ни через неделю. Маша теперь сама не хотела выходить из дома. Боялась, что упадет по дороге. Только Ионе старалась не показывать, что ей плохо, а то опять всех переполошит. Она честно пыталась съесть то, что готовила повариха, чтоб не обижать бедную женщину. Та искренне расстраивалась, унося обратно почти нетронутые блюда. А Маше хотелось не разносолов, а простого, заквашенного в бочке огурца или капустки.

— Как ты себя чувствуешь? — постоянно спрашивал Иона, пристально вглядываясь в бледное лицо жены.

— Хорошо, — неизменно отвечала Маша.

Эта странная болезнь иногда отпускала ее, и тогда начинал мучить стыд, что она сидит тут и бездельничает, притворяется. Маша сразу же спешила в оранжерею, где Иона начал устраивать зимний сад, и с удовольствием копалась в земле, высаживала редкую рассаду, выстраивала новые композиции из карликовых деревьев, кустарника, диковинных широколистных цветов с крупными яркими соцветиями. Больше всего ее умиляли ананасы. Они были еще совсем маленькими, топорщили в стороны стрельчатые листочки, а в глубине, в серединке, уже завязывался крошечный шишковатый плод. Маша осторожно рассадила их посвободнее и попросила Семена принести в оранжерею кресло-качалку и торшер. Теперь темнело рано, и Маша устраивалась с книгой под торшером, а сверху свисали вьющиеся стебли лиан, пальмы раскидывали кроны под стеклянной крышей, терпко пахло незнакомыми цветами… Это напоминало Маше их экзотический медовый месяц.

Иона, вернувшись из аэроклуба, упрекал ее за возню в оранжерее.

— Ты просто неисправима, — строго и ласково говорил он.

А потом подхватывал ее на руки и уносил в комнату, не желая слушать возражения. И со страхом замечал, что маленькое тело жены с каждым днем становится все легче.

Говорят в народе: тает как свеча. Значит, утекает по капле, угасает в человеке жизненная сила. И Маша таяла просто на глазах. Иона дождаться не мог, когда вернется Валерий. Цедил раздраженно:

— Когда он уже нагуляется, настреляется?

Хитрый, предусмотрительный Карлсон не взял с собой ни телефон, ни пейджер. Он по-своему прав: сидишь в засаде, шелохнуться боишься, чтоб дичь свою не спугнуть, а тут трезвон на весь лес: «Получите сообщение…» Но все же должен был подумать, что может случиться непредвиденное и он будет нужен как воздух!


Валерий Сергеевич ввалился под вечер. Веселый, довольный, с красными, обветренными щеками. На поясе, как у завзятого охотника, болтались утиные тушки и фляжка с крепким коньяком.

— Где тебя черти носили? — с порога накинулся на него Иона.

Карлсон подошел к камину, протянул к огню озябшие руки.

— А вертел где?

— Какой, к дьяволу, вертел?

— А там Семен на кухню кабанчика потащил. Сейчас его на вертел да над огнем подержать… — Карлсон сглотнул слюнку.

— Тебе бы только лопать, — зловеще протянул Иона. — У нас кто не работает, тот не ест.

— Я работал! — широко улыбнулся Карлсон. — Я сам пропитание добыл. — И посерьезнел, почуяв неладное: — Что случилось?

— Маша! — вместо ответа позвал Иона.

Маша вошла в комнату, и Валерий тоненько присвистнул.

— Так-так-так… Что это с Марией Николаевной? По-моему, осталось пол-Марии…

— Тебе все шуточки, — мрачно заметил Иона.

С удивительной для своей комплекции быстротой Валерий подскочил к Маше, быстро пощупал пульс, заглянул в глаза и зачастил, засыпал целым градом вопросов:

— Как аппетит? А головокружения? Часто тошнит? Изменился вкус? Грудь болит? Сколько спишь?

Он часто кивал, искоса поглядывая на Иону.

— Врач сказала: акклиматизация… — заметил тот.

— Тебе еще не то скажут! — фыркнул Карлсон и взял Машу под руку. — Где я могу вас осмотреть?

— Как? — растерялась Маша.

— Ну… — Он повертел головой. — По-женски…

— Ты думаешь, это гинекология? — тихо спросил его Иона. — Но она же всего месяц как…

— Вот именно, — кивнул Валерий Сергеевич. — А ты небось дорвался на радостях…

Иона покраснел:

— А может, тропические паразиты? Я слышал, от укуса внутри может всякая гадость завестись…

— Может и завестись… — загадочно отозвался Карлсон. — Нам в спальне удобно будет?

Маша залилась краской и посмотрела на Иону.

— Я с тобой.

Но Карлсон, как колобок, загородил ему проход:

— Выйди.

— Ты что, мою жену без меня осматривать будешь? — вспылил Иона.

Но маленький Карлсон твердо встретил его взгляд и строго сказал:

— Я врач. Выйди. Не мешай.

Глава 15 Обыкновенное чудо

— Что вы сказали? — растерянно переспросила Маша. — Что у нас будет?

— Ребенок, — в десятый раз устало повторил Валерий Сергеевич. — Ну, беби, кулек такой… А-а-а… — Он покачал на руках невидимый сверток.

Иона ошалело переводил взгляд с него на Машу и обратно.

— Это точно?

— Точнее некуда. Семь недель.

— А чем она больна? — с новой энергией набросился на него Иона. — Вдруг это повлияет на беременность?

— Да ничем не больна, — пожал плечами Карлсон. — Нормальный токсикоз. Скоро пройдет.

— Но она же не ест ничего! У нее сил совсем нет!

— А есть надо только то, что хочется, — философски заметил Карлсон. — Вы проводите меня на кухню, Мария Николаевна? Я вам сейчас диету пропишу.

Он по-хозяйски обшарил полки и шкафчики, нашел банку Машиного варенья и с удовольствием устроился на высоком табурете, болтая короткими ножками.

— Ложечку подайте, будьте добры…

— Ты хотел диету… — прошипел Иона.

— М-м? — Карлсон отправил в рот полную ложку варенья и повернулся к поварихе: — Васильевна, у вас в кладовке соленья, маринады есть?

— А то как же! — гордо отозвалась та.

— А рыбка копченая? А грибочки? — Он удовлетворенно кивнул и велел Маше: — Идите, голубушка, сами. И берите что душа пожелает. — Врач проводил Машу взглядом и вздохнул: — А кабанчика придется спрятать до лучших времен… Изверги вы! Бабу от мяса тошнит, а вы пичкаете, пичкаете… Придется тебе, Иона, становиться вегетарианцем.

— Подожди. — Иона так был озабочен Машиным здоровьем, что не сразу ухватил суть поставленного диагноза. — Ты сказал…

— Нет, это ты подожди, — ухмыляясь, перебил его Валерий. — Месяцев восемь… Нет, семь с половиной…

Иона подскочил к нему, обхватил ручищами, оторвал от стула толстенькое круглое тельце и закружил по кухне.

— Осто… рожно… — сдавленно выдохнул Карлсон. — Ребра сломаешь…

Маша спустилась по узкой лестнице в погреб-кладовку. Здесь висели громадные копченые окорока, стояли бочки и бочонки, целая батарея банок и бутылок выстроилась на полках. Словно кто-то готовился к длительной осаде.

На окорока Маша старалась не смотреть. Зажав нос, она прошла подальше, наугад, в самый дальний угол. Мимо мороженых раков, креветок, лобстеров, мимо клубники и ананасов прямиком к неприметной бочке, придавленной деревянным гнетом. С трудом сдвинула гнет и запустила руку в глубину.

Капустка… Как раз такая, как ей хотелось! Хрустящая, остро пахнущая кислым рассолом… Ну, теперь ее за уши не оттащишь! А полученное только что известие никак не укладывалось в голове. У нее будет ребенок? Это он, совсем крошечный, уже диктует ей свои условия, придирчиво выбирая, что ей есть, сколько спать? Это ему противно нюхать запахи табака и бензина, выхлопных газов на московских улицах и библиотечную пыль?

Валерий Сергеевич сказал, что ему уже семь недель… Маша задумчиво загибала пальцы. Семь… Как раз попадает на день их свадьбы… Вернее, на ночь… Как там у Пушкина? «С первой ночи понесла…» Разве так бывает?

Она вспомнила странную сваху-старушку, которая все приговаривала что-то, нашептывала, подкладывая им под матрас яичко. Вот и нашептала-наворожила… Чудо, как в сказке! Теперь она совсем настоящая женщина! В ней растет еще одна жизнь. Они с Ионой слились в одно целое и отдали каждый по половинке для того, чтобы появилось на свет новое существо… Маша осторожно потрогала свой живот. Совсем плоский… Даже не верится, что там кто-то живет уже своей жизнью. А она ведь даже не почувствовала… Как же так? Ей всегда казалось, что женщина должна сразу же чувствовать, что станет матерью. Там, внутри, делятся клетки, растет чей-то организм, отвоевывает себе место, а она ходит как ни в чем не бывало и не замечает ничего… Ну и пусть тошнит, пускай кружится голова, да хоть все девять месяцев она готова провести в постели, не есть и не дышать, лишь бы дождаться явления этого чуда на свет.

— Машенька! — раздался сверху встревоженный голос Ионы. — Ты где? Почему так долго? Тебе не плохо?

Он пробирался по погребу, на всякий случай заглядывая на пол между бочками: вдруг она опять потеряла сознание… И наконец увидел… Маша сидела на полу, привалившись плечом к бочке, и с удовольствием запихивала в рот полную горсть квашеной капусты. Рассол капал между пальцами, стекал по подбородку, оставлял на свитере длинные темные дорожки… А Маша, всегда такая аккуратная, совершенно не замечала этого. Она самозабвенно чавкала, и лицо ее выражало полное блаженство. Только заметив изумленный взгляд Ионы, она смутилась и принялась лихорадочно вытирать мокрые пальцы.

— Это он хочет… — словно оправдываясь, сказала она.


«Лекарство», прописанное добрым Карлсоном, оказалось действенным. Иона прекратил пичкать Машу бифштексами с кровью и куриными бульончиками, только удивлялся, сколько соленых помидоров может за один присест слопать его жена. Банку? Две? Припасы солений в кладовке стремительно сокращались. Иногда Маша ночью прижималась щекой к его груди и вздыхала.

— Что? — подскакивал Иона. — Огурец?

— Перчик… — мечтательно произносила она сквозь сон. — Маринованный… маленький такой….

И Иона топал в одном халате в погреб, разыскивая на полках что-нибудь похожее.

— Такой? — спрашивал он, вернувшись, и проводил маленьким красным перчиком около Машиного носа.

— М-м… — Она тянулась вперед, не открывая глаз, а потом долго причмокивала во сне, сладко, будто леденец сосала.

Маша каждый день придирчиво оглядывала себя в зеркало, изо всех сил выпячивала живот… Бесполезно… Хоть бы намек был на то, что он собирается расти.

«Может быть, Карлсон ошибся? — со страхом начинала думать Маша. — Не растет, не шевелится…» Она заказала целую кипу медицинских книжек и теперь внимательно штудировала все, относящееся к беременности.

С облегчением прочла, что шевелиться ее ребенку еще рано, зато с ужасом узнала, что капроновое и шелковое белье вредно, и тут же сменила все на простые хлопчатобумажные комплекты. И туфли с малейшим намеком на каблук тоже были безжалостно отставлены. В просторном платье с длинной косой, из которой были выдернуты все шпильки, Маша напоминала теперь девочку в одежде с чужого плеча.

Но у Ионы тоже начались свои причуды. Он не читал книжек, зато внимательно изучал рекламные проспекты. И однажды приехал домой, как елка, увешанный пакетами.

— Машуля, быстро снимай этот балахон! Смотри, что я привез!

Он, словно фокусник, принялся извлекать из пакетов прелестные женские штучки. Специально для будущих мам. Пояса-бандажи, лифчики с прокладками, элегантные костюмы и даже джинсы с широким поясом, регулирующимся на растущем животе. И потрясал сертификатом качества, чтобы убедить Машу в полезности этих вещей.

А когда она, все еще сомневаясь, сняла наконец свои «натуральные изделия», не выдержал и опять порывисто подхватил ее на руки.

— Черт, забыл спросить у Карлсона… Тебе не вредно? — зашептал он, неся ее к кровати.

Маша счастливо засмеялась:

— Он сказал: можно все, что хочется…

— А тебе хочется?

Вместо ответа Маша закрыла глаза и приоткрыла губы в ожидании поцелуя…

…Потом Иона прижался ухом к плоскому животу, еще хранящему гавайский загар, и замер.

— Ничего не слышу… — Он позвал, щекоча Машину кожу дыханием: — Эй, ты где там? Ты кто? Отзовись…

Маша вытянулась в струнку, блаженно слушая, как Иона общается с будущим ребенком.

— Я твой папа… — радостно сообщал он невидимому собеседнику.

Маша протянула руку и взъерошила ему волосы. Смешной… сам как ребенок… Тоже ждет чуда… Обыкновенного чуда. Чуда природы.

Загрузка...