Зов Водяного

Глава 7. Игры с добычей

Время в подводном царстве текло не так, как на берегу, где солнце исправно делило сутки на свет и тень. Здесь не было ни зорь, ни вечеров. Время измерялось дыханием чертогов: приливами и отливами сияния медуз, сменой щучьей стражи у трона, медленным ростом жемчужин в запертых раковинах, что считали вечность. Минул один полный круг свечения, когда свет был ярок, как летний полдень, а потом тускнел до глубоких синих сумерек. Потом другой, третий. Арина научилась считать их по тому, как менялся узор теней на стенах ее светлицы, и по усталости, что накапливалась в душе, как ил на дне.

Ее тюрьма оставалась тюрьмой, но Водяной Царь начал свою странную, хищную игру, которую люди по ошибке могли бы назвать ухаживанием. Он не являлся с грубой силой, не требовал ничего силой после того первого раза в тронном зале. Вместо этого он осыпал ее дарами, каждый из которых был прекраснее и опаснее предыдущего.

Однажды, когда свет медуз был особенно тусклым, и все вокруг казалось подернутым синей дымкой, он вошел в ее покои беззвучно, как тень, скользнувшая под корягу. В руках он держал шкатулку из черного, отполированного до зеркального блеска затонувшего дуба, усыпанную крошечными болотными огоньками, что горели внутри дерева, не сгорая.

— Гляди, девица, что я принес, — его голос был обманчиво мягок, как шелест ила по гладкому камню. Он не садился, оставаясь стоять посреди светлицы, и само его присутствие делало пространство меньше, а воду — плотнее.

Он открыл шкатулку. Внутри, на подушечке из темно-синего мха, лежало ожерелье. Оно было сделано не из обычных круглых жемчужин. Каждая жемчужина имела форму слезы, и внутри каждой, казалось, застыл крошечный, холодный огонек. Они переливались всеми оттенками лунного света, которые только можно было увидеть на ночной реке — от молочно-белого до глубокого, тревожного фиолетового.

— Это слезы русалок, что тосковали по земле, — молвил он, не сводя с нее темных глаз, в которых отражалось ледяное сияние камней. — Каждая слеза — это не спетая песня, застывшая от горя. Я собирал их долго. Они будут к лицу твоему голосу.

Арина смотрела на мертвенную, завораживающую красоту ожерелья, и сердце ее сжалось. Это был не дар. Это было напоминание о судьбе всех, кто попадал сюда.

— Дары без просьбы — что путы на ногах, — тихо, но твердо ответила она. — Красивы твои каменья, да волю не заменят. Не надену.

Его лицо не изменилось, но вода вокруг них стала заметно холоднее. Мягкость исчезла из его голоса, как утренний туман, оставив лишь чистый, холодный металл.

— Наденешь сама, аль мне помочь? — спросил он так, что в простом вопросе прозвучал лязг задвигаемого засова. Он сделал полшага к ней. — Эти слезы красивы на белой шее. Но они могут стать и тяжелыми камнями, что потянут тебя в самую темную яму, где не слышно даже эха собственной песни. Выбирай, гордая.

Арина поняла. Каждая его ласка была лишь изнанкой угрозы. Она молча протянула руку и взяла ледяное ожерелье. Жемчужины обожгли пальцы холодом, словно она коснулась зимнего льда. Она сама застегнула замок на шее. Холод тут же впился в кожу, расползаясь по ключицам, заставляя кровь стынуть и бежать быстрее одновременно.

— Вот так, — кивнул он, и в его глазах мелькнуло темное удовлетворение. — Красота должна служить. А не упрямиться.

Он ушел так же беззвучно, как и появился, оставив ее наедине с холодом на шее и ледяным страхом в сердце.

В другой раз, после нескольких кругов сияния, когда она сидела у своего «окна», наблюдая за безмолвным танцем рыб, он явился снова. На этот раз он был почти очарователен. Он не говорил о власти, а расспрашивал ее о мире наверху. О запахе скошенной травы, о тепле солнечных лучей, о вкусе печеного хлеба с хрусткой коркой. Он слушал внимательно, склонив голову, и на миг Арине показалось, что в его вечном одиночестве есть трещина, куда проникает искреннее любопытство.

— А правда ли, что у вас звезды с неба сыплются, будто кто горсть зерна бросил? — спросил он, и в голосе его прозвучало почти детское удивление.

— Правда, — ответила она, сама невольно смягчившись. Эта его сторона была незнакомой и оттого еще более опасной. — Их зовут звездопадом. Люди молвят, что если успеешь загадать желание, покуда звезда летит, оно сбудется.

— Глупые, — хмыкнул он, но беззлобно. — Желания не загадывают. Их берут. — Он щелкнул пальцами, и две русалки, чьи волосы были цвета речной тины, внесли в покои нечто, от чего у Арины перехватило дыхание.

Это было платье. Оно, казалось, было соткано не из ткани, а из самой лунной дорожки на ночной воде. Оно переливалось, мерцало, струилось, и было почти невесомым, меняя свой оттенок от серебряного к синему при малейшем движении воды.

— Я велел моим девицам три ночи кряду ловить сетями лунную рябь, — сказал он, и в его голосе звучала гордость мастера, показывающего свое лучшее творение. — Они связали ее волосами утопленниц, скрепили дыханием сомов, что спят на самом дне. Примерь. В таком наряде даже твоя самая печальная песня будет звучать как гимн победе.

Он был капризен, как сама река. Сегодня — очаровательный сказочник, завтра — безжалостный тиран. Арина подошла к платью, коснулась его. Ткань была прохладной и гладкой, как живая вода.

— Платье красиво, да воля дороже, — молвила она, глядя ему в глаза.

— Воля — это петь в том, что тебе к лицу, а не в серых лохмотьях на пыльном берегу, — парировал он. — Ты наденешь его сегодня, когда свет в чертогах станет синим. Я хочу услышать, как твой голос зазвучит в лунном свете.

Он не угрожал прямо. Но в его словах была непререкаемая воля, которой нельзя было противиться. Вечером она надела платье из лунной ряби. Оно легло на тело, как вторая кожа, и в нем она чувствовала себя одновременно и прекрасной, и совершенно нагой, выставленной на его суд. И она пела. Она пела о падающих звездах и о том, что даже самое заветное желание, исполненное чужой рукой, становится проклятием. Она пела о свободе, которая дороже самых красивых нарядов.

Он слушал, сидя на своем троне из коряг и костей, и лицо его было непроницаемо, как темная вода. Но Арина видела, как ходят желваки на его скулах, и знала, что ее песня достигла цели. Она уколола его.

Так текли их дни и ночи, похожие на бесконечный поединок. Между ними постоянно висело напряжение, густое, как донный ил. Когда он был рядом, воздух, казалось, трещал от невысказанных слов и сдерживаемых порывов. Это была игра хищника с добычей, где хищник не торопился наносить смертельный удар, наслаждаясь трепетом и сопротивлением. И в этом противостоянии рождалось нечто странное — темное, запретное притяжение. Она ненавидела его власть, но не могла отрицать первобытную силу, что исходила от него. Она презирала свою неволю, но его внимание, его одержимость ею будоражили кровь, заставляли чувствовать себя живой, как никогда прежде.

Однажды, после особенно долгой и пронзительной песни, когда она стояла, опустошенная и дрожащая, посреди тронного зала, он медленно подошел к ней. Двор замер, даже вечное движение воды, казалось, стихло. Он остановился так близко, что она могла видеть крошечные искорки света в его темных очах, похожих на два глубоких омута.

Одна прядь ее волос, выбившись из прически во время пения, упала ей на щеку.

— Непокорная, — прошептал он, и его голос был глухим, как удар сердца в толще воды.

И он впервые прикоснулся к ней.

Он поднял руку, медленно, почти лениво, и кончиками пальцев убрал эту прядь с ее лица.

Его прикосновение было ледяным. Не просто прохладным, а именно ледяным, как прикосновение к замерзшему металлу зимой. Холод пронзил ее кожу, заставив вздрогнуть всем телом. Но сразу за этим ледяным ожогом изнутри, от самого сердца, поднялась волна обжигающего, неистового тепла. Кровь ударила в виски, щеки вспыхнули огнем. Ее собственное тело предало ее, откликнувшись на его прикосновение жаром, которого она не могла контролировать.

Он почувствовал это. Он все почувствовал. Уголки его губ медленно, почти незаметно, поползли вверх, обнажая тень довольной, хищной улыбки. Он не убрал руку. Его пальцы, все еще холодные, задержались на ее щеке, наслаждаясь теплом, которое он вызвал, словно греясь у огня, который сам разжег.

Затем его указательный палец медленно, мучительно медленно, прочертил дорожку от ее скулы к уголку губ. Он не давил, лишь едва касался, но от этого прикосновения у Арины подогнулись колени, и она испугалась, что упадет.

— Твое тело поет мне правду, — прошептал он ей в самые губы, и его дыхание было холодным, как речной туман. — Даже когда молчат твои уста.

Он отступил так же медленно, как и подошел, оставив ее стоять посреди зала, дрожащую, с пылающим лицом и губами, на которых все еще лежал ледяной след его пальцев. Игра перешла на новый уровень. И Арина с ужасом поняла, что проигрывает. Или, что было еще страшнее, уже не хотела побеждать.