Зов Водяного

Глава 8. Танцующие в тумане

Во владениях Водяного царица-память не мерит дни светом, а дыханием воды. Когда медузы-фонари раскрыли купола шире обычного, а гребневики загудели на сводах тонкими радугами, по залам пошёл шёпот: будет пир. В честь новой. В честь той, что поёт, как первый лёд.

Чертоги преобразились. Сети на стенах переткали кикиморы — в каждую ячейку вшили по светлячку, так что вся ткань мерцала, будто ночное небо до невидимого горизонта. По краям поставили столы из плоских речных валунов; на них — яства странные, не людские: белёсая пена ключей в раковинах, ломти лунного студня, прозрачного, как туман; пряники-лепёшки из пресованной ряски, сладковатые, с привкусом мёда и тины; долгие, янтарные шнуры мороженого ила — лакомство жабьей дружины; гроздья икры, похожие на бусины; питьё — в пузырчатых кубках, настоянное на мяте и речной коре, звонкое, как стекло.

Музыку тоже вывели: в дальнем углу угри тянули из полых костей мягкие, вязкие звуки; раки-писцы отбивали такт клешнями по мокрому дереву; жабьи «барабанщики» надували горлышки, и из них выходили глухие, тёплые удары. Где-то выше, под сводами, вороньё подземных вод — редкие чёрные рыбки — разрезало воду, словно чернильные ноты.

Утопленницы стали рядами — белые рубахи волочились по мшистому полу, волосы, тяжёлые, как водоросли, струились следом. Русалки перемигивались, развешивая косы на корнях-ветвях — каждая коса, как полотнище ночи. Щучья стража заняла уступы, прищурив глаз — острый, как нож. Болотники густо легли под кувшинками — считать вдохи, да присматривать за тем, чтоб не разгулялся лишний вихрь. Даже лесной пришёл — леший — в тени, с руками, сложенными на груди из сучьев: чужое гуляние, а интересно.

Он явился — как прилив, без шага и звука, и всё вокруг в ту же секунду стало ближе к нему. Плащ из течений стёк с плеч, лёг тёмной волной на «тронное» корневище. Ладонь поднял — и тишина собралась под пальцами.

— Будем играть и гуторить, — сказал Водяной не громко, но вся вода услышала. — Будем глядеть, как танцует туман. Пир сей — в честь Арины, что пришла сама и песней моей воде угодила.

Шорох прошёл по рядам — странный, как пажить под ветром: зависть, любопытство, сдержанное одобрение. Арина стояла, держась за край валуна, где лежала раковина с прозрачным студнем. Сердце её било мерно, как жабий барабан, но руки были сухими — странная для воды вещь. Она знала: пир — тоже сеть.

— Примешь ли почесть, девица? — Он повернул к ней омутные глаза. — Пусть мои плясницы покажут тебя воде.

— Приму, — ответила она, не кланяясь. — Глядеть умею. Только помни: пляска — не путы.

— У воды — иное, — усмехнулся он едва. — Тут путы — как руки: снимешь — если знаешь слово.

Махнул — и утопленницы двинулись. Музыка, сперва вязкая и тягучая, стала тоньше; где-то зазвенела мелкая чешуя — то водомерки-пажи пробежались по глади, не замочив лапок, выпустили звонкие пузырьки. Утопленницы сходились парами, четверками, формы движений были древние, как изразцы: «круг», «змей», «вихорь». Они кружились так медленно, что каждый разворот казался сном, а каждый шаг — словом из забытой молитвы. Волосы их, распущенные и длинные, были не просто украшением — в них вплетены ленты из тонких водорослей, на концах — жемчужинки. Когда они поворачивались, ленты описывали в воде узоры — круги, спирали, рыбий хвост, — и казалось, сама вода танцует.

То была картина странная и завораживающая. Лица — бледны, глаза — глубокие, движения — плавные, как сон. Временами и впрямь становилось жутковато: вот одна улыбнётся — не по-человечьи, чуть дольше, чем нужно, — и в улыбке видно дно; вот другая пройдёт, и за ней останется ледяной след, от которого по коже побегут мурашки. Русалки протягивали руки — узкие, белые — и отдёргивали при виде Водяного; им хватало смелости лишь перемигиваться с кикиморами.

— Танец тумана, — пояснила Лада, та самая утопленница с светлой прядью, оказавшись на миг рядом с Ариной. — У нас так: сперва туман пляшет, потом ноги. Чтоб свет очам застлать, да голоса убаюкать.

— Убаюкать — а потом увести? — Арина глянула косо.

— А там уж кто как, — пожала плечами Лада. — Кому судьба по воде, а кому — по корням.

Водяной смотрел не на плясницы — на Арину. Взгляд его не давил, но был неизбежен, как глухой плеск под берегом. Пир шёл своим чередом: жабья дружина, кланяясь, приносила тяжёлые лопухи с лакомствами; раки-писцы тянули длинную ленту водоросли — «сказ», на котором метили веселые места вечера; угри, извиваясь, освежали медузьи купола, чтобы свет не ослаб. А он лишь ждал. Знал — теперь её черёд.

— Арина, — обратился он наконец, ровно, как ставят ногу в лодку. — Потешайся ли зрелищем?

— Пляшут ладно, — признала она. — Воля бы им не мешала плясать — и вовсе бы чудно было.

— Вольной пляски не бывает, — ответил он. — В пляске всегда кто-то ведёт. — И, не делая пауз: — Встань. Пора.

— Пора — кому? — подняла бровь.

— Нам обоим, — сказал он без тени улыбки. — Я поведу — ты поймёшь шаги. Сегодня мои залы должны знать, как ложится твоё «нет» на мою воду.

Она выдохнула. Самое тяжкое — не шаг, а согласие на него. Но отступать — хуже. Арина сняла с плеч накидку из мха; платье из лунной ряби тонко шевельнулось, словно вздохнуло. Кикиморы шепнули что-то, довольное, острое. Русалки вытянули шеи, глаза — как два мокрых камня на мелководье — блеснули завистно. Щучья стража повернула головы.

Он подошёл, небрежно, как подходит хозяин к своей воде, и протянул ладонь. Арина не вложила своей сразу.

— Правила, — сказала просто, так, чтобы слышал только он. — Никаких поцелуев. Руки — куда скажу. «Стоп» — слушаешь. Я — не дерево, чтоб меня вить.

В уголках его губ шевельнулась улыбка — непростительная в чертогах силуэта владыки — живая.

— Слышал, — кивнул он. — Когда скажешь «стоп» — остановлюсь. А руки… — он поднял обе ладони, тонкие, сильные, с влажным светом в прожилках, — будут там, куда ты велишь. Пляска — не буря. Здесь — закон.

Она вложила ладонь. Рука его была прохладной, тяжёлой, как струя из ключа. Не ледяной — сегодняшней ночью он был сообразителен. Другую руку он осторожно положил ей на талию — не сжал, только отметил. Вода вокруг них собралась мягким кругом, как венец: поддерживать, не тянуть.

Музыка изменилась, как меняется ток реки у переката. Добавились тонкие голоса — утопленницы запели не словами, переливами, и каждая нота сдвигала туман ближе к центру зала. Вода стала гуще — не вязкой, уютной. Они шагнули — не по земле, а в этой мягкой гуще: вперёд — на полладони, вбок — на ладонь, круг — как на крестце от руки.

Он вел — уверенно, не торопясь, словно рассказывал ей дорогу в лесу, где она не бывала. Она отвечала — не покорной лёгкостью, нет, сдержанной точностью. Рука у талии стала теплее — не от него, от её крови. Сердце билось чаще — в такт жабьим барабанам. Платье из лунной ряби вздрагивало на каждом повороте, ловя свет и пряча его тут же, и от этого казалось, что Арина движется в собственном свете.

— Веди, коли уж взялся, — произнесла она тихо, наклонив голову, чтобы видеть его не снизу — рядом.

— Веду, — ровно ответил он. — Ты лёгкая.

— Я не лёгкая. Я — осторожная, — парировала она.

— Осторожные — самые тяжёлые, — усмехнулся он, и на миг пальцы его ощутимо крепче легли на талию — проверить, не убежит ли.

Она почувствовала угрозу — ниточкой, почти ласковой: «могу». Её «нет» проснулось, тянутся стало к губам. Но тут же — она — сказала себе внутри: танец — не битва. Пусть будет — игра. И позволила ему шаг на полладони ближе.

Их тела сблизились. Не было ни одной грубости, ни одного слишком резкого движения. Вода делала их гибкими, руки — осторожными, музыка — терпеливой. И всё-таки, когда его грудь, холодная и плотная, коснулась её плеча, по спине побежал огонь. Когда его ладонь, послушная её правилу, сдвинулась чуть выше — на ребра, — дыхание на мгновение сбилось. Когда он наклонился, чтобы сказать вблизи:

— Держись, поворот будет тугим, —

она ощутила на виске его дыхание — чистое, холодное — и едва не закрыла глаза. Тело знало это дыхание. Оно помнило ледяной след пальца на щеке. В желании не было покорности — было узнавание. И страх. Рядом.

— Стоп, — сказала она шёпотом, неожиданно резко. — На миг.

Он замер. Не с досадой — с вниманием. Музыка продолжала катиться, но они стояли, как два камня посреди струи. Она вдохнула, выровняла сердце, и он… отступил на полладони. Вода разом стала просторней.

— Так лучше? — спросил.

— Так — по-моему, — молвила она. — Идём дальше.

Туман в зале начал сгущаться, как будто кто-то выжимал из воды молоко. С танцующих утопленниц сползли белые тени, они стали выше, тоньше, волосы их — длиннее. Русалки разом подняли руки — и воздух (или то, что здесь вместо него) заструился; над головами лёг дымчатый свод. Медузы убавили свет — стали как лампады при покойнике. И в этой полутьме их танец становился страннее, правдивее, опаснее.

— Что ты видишь, когда плывёшь в тумане? — спросил он почти домашним тоном, ловя её шаг.

— Свои страхи и чужие желания, — быстро ответила Арина. — И всё это — в твоих глазах.

— А я — вижу тебя, — сказал он. — Платье — как свет, глаза — как чёрная вода на глубине. И вижу, как твоё тело, упрямое, поёт мне без слов.

— Тело моё — моё, — тихо бросила она. — И песня — тоже.

— Эту осторожность я уважаю, — не спорил он, и это «уважаю» легло на кожу прохладно и ровно. — Но туман просит шага. Дай ему.

Он ускорил движение — лишь на волосок; теперь круги стали шире, и на одном из поворотов она оказалась у него к плечу ближе, чем хотела. Лёд его кожи прожёг тонкую ткань наряда. Внутри её — по поясу — поднялась волна — не воды — крови: тепло, близкое к жару; от этого тепла к пальцам потянулись дрожащие нити. Казалось, музыка слышит это и резонирует — жабьи барабаны ударяли чаще. Утопленницы плыли вокруг, и их волосы, как черные ленты, рисовали замкнутые круги. Русалки поймали взгляд Арины — и отпрянули, как если бы обожглись.

— Страшно? — спросил он без усмешки.

— И да, и нет, — честно. — Я не люблю, когда во мне кто-то копается.

— Я не копаюсь, — сказал он, ещё тише. — Я слушаю. Ты же сама велела — «слушать». Сейчас — слушаю. Твоё «да». Твоё «нет». Твоё «пока».

— «Пока» — крепче «да», — сказала она.

— Знаю, — и его рука, словно приняла это знание, стала легче, теплее — или это её кровь грела чужую ладонь?

Туман опустился ниже, и на миг, всего на один оборот, они будто остались одни. Зал, гости, свет — всё потонуло в молочной гуще. Было слышно только: её дыхание, его низкая, почти неслышная нота, сердечный удар — редкий, глухой — где-то под их ступнями. Он склонился ближе. Не коснулся. Его губы прошли в пол-ладони от её виска, и от этого почти-не-прикосновения у неё внутри сорвалась тончайшая струна.

— Ты умеешь бояться красиво, — прошептал.

— И отвечать — тоже, — ответила она, сбивая дрожь насмешкой. — Я не ломка.

— Не ломка, — согласился он. — Зато гибкая. И это — опасней. Для меня.

Он повёл её в последний круг. Движение стало струистым, почти невесомым: он направлял, она — вертела ось. На миг они совпали целиком — шаг, излом, оборот, дыхание. Это совпадение опьяняло, как крепкое питьё в раковине: быстро, обжигающе, представительно до стука в висках. Вот он — первый, настоящий прикас — не кожи к коже, не рукам к талии, а тем, что глубже: ритм к ритму.

— Стоп, — сказала вдруг Арина, не потому что страшно, а потому что таково было её слово, её закон.

Он остановился мгновенно. Туман расступился; зал, гости, огни вернулись на место, как вещи, переставленные на полку.

Меж их тел осталось мало воды. Он посмотрел ей в глаза — без дна, без хитрости. И впервые — не властно, а человечески — коротко кивнул:

— Воля твоя — закон.

Она медленно отступила на пол-шага. Напряжение, натянувшееся, как тетива, не исчезло; оно осталось житься между ними, как струя подо льдом. Теперь оно было уже не только страхом. Оно было желанием — тёмным, упорным, как корень, что прёт из камня.

— Довольно танца, — сказала Арина, и голос её был ровен. — Пир — пиром, а я — не игрушка.

— Не игрушка, — повторил он. — Добыча — да. — И улыбнулся — медленно, в упор, как улыбается зверь, который проголодался не до крови, а до игры. — Но добыча у меня — с правилами. Это занятно.

Русалки загудели — то ли от зависти, то ли от восхищения — непонятно. Кикиморы щёлкнули сухими пальцами: «Ай, горда!» Жабы ударили мерно: «кон-ца… пир-а…» Раки-писцы записали на мокрой доске один новый знак: «Танец. Слово «стоп» — действенно». Сом-камергер повёл усами круг: «видено».

Туман на сводах стал рушиться вниз белыми тряпками и… таять. Капли, скатившись по сетям, собирались в маленькие жемчужины и оставались висеть в узлах — память о пляске. Медузы прибавили света. Вода стала светлей, прохладней.

— Отдыхай, Арина, — сказал Водяной, уже не близко, с уступа. — Сегодня ты плясала по-своему. И это — правильно. Завтра — будем играть иначе.

— Завтра — не нынче, — отозвалась она, пробираясь к своей завесе. — До завтра надо дожить.

Он провёл взглядом — долгим, лежащим на коже, как тень от ветки. И в этом взгляде было всё: обещание, предостережение, желание, терпение. Его ладонь едва заметно шевельнулась — не зов, нет — признание её хода. Медленная, довольная улыбка — хищная, уверенная — легла на его губы, и подтёк по залу шёпот: «видали… слышали…».

Проходя мимо шеренги утопленниц, Арина поймала взгляд Лады. Та наклонилась, прошептала, едва шевельнув губами:

— Добро пляснула, девица. Не дала сожрать себя. Держи узду на его волнах. И помни: туман — не вечен. Рассеется — и всё станет видней.

— Видней — страшней, — подмигнула Арина хмуро.

— Зато честней, — Лада едва улыбнулась.

В светлице Арина остановилась у «окна». По ту сторону шёл неспешный полёт крупных рыб; одна из них, древняя осетрина, на миг задержалась — её тяжёлый бок блеснул, как серебро, и она ушла, оставив длинную, тихую воду. Арина приложила ладонь к упругой плёнке. Кожа под ладонью ещё помнила ледяной след его пальцев с прошлой встречи. Тело звенело, как струна, которую чуть тронули и оставили — слушать собственное дрожание.

— Не игрушка, — сказала она почти беззвучно. — Но и не камень. Живая.

Вода за «окном» лёгким кругом согласилась. Где-то, очень низко, в глубине, откликнулся глухой, редкий звук — как удар сердца омута: раз — и тишина. Это его терпение. Это её правило. Это их танец — начатый. И впереди — туманы, которые будут плясать, пока кто-то из них не скажет последнее «стоп» — или первое «иди».