А ты была хорошей девочкой?

4. Настоящая семья

Эля

Люблю ощущение, когда самолет взлетает и, отрываясь от Земли, набирает высоту. В этом есть что-то… магическое. Люди не должны летать — это не заложено природой. Но мы все-равно летаем.

Так и я настолько привыкла быть несчастной и разочаровываться в отношениях. Каждый раз — все больнее и больнее. И теперь оказаться счастливой, да еще и замужем — все равно, что впервые оторваться от земли и взлететь.

Я прижалась лбом к прохладному иллюминатору, наблюдая, как огни родного города тают внизу. Двигатели гудели, как звук моего собственного гула в ушах.

Всего месяц с небольшим, которые перевернули всю мою жизнь с ног на голову.

Не я должна была сидеть здесь, в этом кресле у окна, а моя сестра Эмма. Это было ее свадебное путешествие. Билеты, отель — все было распланировано с любовью и тщательностью.

Но вместо нее здесь сижу я.

А вместо ее жениха Влада — Дмитрий Сергеевич Романов. Мой строгий босс. Бывший муж моей лучшей подруги. А теперь…

Теперь все было иначе. Теперь — он мой. Мой Дима. И он — мой кульбит в воздухе выше всех облаков.

Я украдкой посмотрела на него. Он сидел рядом, углубившись в документы на планшете, но его плечо теплым мысом касалось моего.

Этот контакт, такой простой и естественный, заставлял меня внутренне трепетать.

Я не могла поверить в эту головокружительную метаморфозу.

Еще полтора месяца назад он был для меня недосягаемой, почти пугающей фигурой.

А потом грянул тот ужасный приговор от врача, внезапный побег Веры… и… его предложение.

Он пришел ко мне с безумной, отчаянной идеей, которая не имела права на существование в приличном обществе. Предложил стать донором. Дать мне шанс стать матерью.

И в этой странной откровенности, после его предложения во мне что-то надломилось.

Стена, которую я так отчаянно возводила между нами рухнула, обнажая его для меня совсем другого человека. Не строгого Дмитрия Сергеевича, а одинокого, ранимого, доброго, чуткого, романтичного и невероятно сексуального мужчину.

Все покатилось с невероятной, пугающей скоростью. От донора он стал любовником. От любовника — моим мужчиной, чье присутствие внезапно заполнило каждый уголок моей опустевшей жизни.

Самым удивительным открытием для меня стало не то, насколько стремительно все развивалось, а осознание, которое пришло ко мне только сейчас.

Раньше я всегда полагала, что боялась его, и при первой же возможности старалась избегать. Только теперь я поняла истинную причину своего поведения.

Я отсекала на корню любую вероятность встречи с ним, чтобы не чувствовать того, что чувствовала к нему. У меня подкашивались ноги и сердце бешено стучало… но не от страха.

Он мне нравился. Очень нравился! До мурашек. До потери речи. До безумия!

Я боялась не его, а… себя.

Черт, возьми, все это время я подсознательно запрещала себе эти чувства. Потому что считала их неправильными.

И вот они мы здесь. Летим в наше свадебное путешествие. Как муж и жена.

Самолет вышел на крейсерскую высоту, и стюардесса предложила напитки.

Дима взял себе кофе, а для меня сок, его пальцы коснулись моих на секунду дольше необходимого.

— Все хорошо? — тихо спросил он. — Что-то не так?

Я лишь помотала головой, не в силах вымолвить слова. Как ему сказать, что все теперь так? Что у меня не просто все хорошо, у меня все странно, невозможно и чудесно?

Дима сжал мою руку в своей и поцеловал.

— Что с тобой, милая? — спросил он, нахмурив брови. — У тебя слезы на глазах.

— Ничего… это от… от счастья. Глупо, да?

Он отложил планшет в сторону и посмотрел на меня с нежностью.

— И… все так быстро, — я продолжила делиться своими чувствами, — я не успеваю все это уложить в своей голове… ты мой муж… мы летим на Сейшелы, а в моем чемодане черти что. Я даже не уверена, что там есть купальник. Я так быстро собиралась из ЗАГСа.

Он притянул меня к себе ближе и поцеловал, ласково, почти по-отечески.

— Даже если твой чемодан пуст — это не проблема. У нас на стыковку пять часов, мы купим тебе все, что ты хочешь, в дьюти-фри. Идет?

Я кивнула, прижавшись к его плечу, вдыхая знакомый, уже такой родной запах его кожи и тонкого аромата парфюма. Хоть бы он никогда его не менял!

В этом запахе была для меня теперь целая вселенная — от строгого кабинета до безумия последних недель.

— А вообще, — его голос стал тише, губы коснулись виска, — я бы не переживал насчет одежды. Большую часть времени ты все равно будешь без нее.

Он потерся кончиком носа о мой, а меня бросило в жар.

Я тихо усмехнулась, делая вид, что возмущена его грязными намеками. Хотя гормоны все еще лютовали в моей крови, превращая меня в одну сплошную эмоцию — в похоть.

— Дим… — начала я, не зная, что сказать дальше. Все слова казались слишком банальными или слишком незначительными в сравнении с тем, что я испытывала. — Я только что поняла, что… что это ты тогда подарил мне тот букет.

— Какой букет? — спокойно спросил он, взяв мою руку снова и переплетая пальцы.

— Тот самый, в наш первый день знакомства, — выдохнула я почти не слышно, не глядя на него.

— Ах, этот… Да, неудачная попытка извиниться за свое поведение. Я повел себя, как… животное. Но твоя попа меня свела с ума. И то как ты распласталась на моем столе…

— Так вот почему ты заставил меня лежать на нем целых пол часа!

— И ни о чем не жалею. Ты на моем столе — мой самый жесткий фетиш.

— И все же, этот букет был от тебя.

Вот же глупая, как я могла подумать, что дурацкий маменькин сынок способен на такой красивый жест!

— Почему ты не сказал?

— Я хотел, — так же тихо ответил он. — Но когда услышал, что твой парень тебя обманул мне слегка… снесло голову.

— Ты на меня нарычал! — я легонько стукнула его по плечу. — Ты в курсе, что ты — единственный человек в моей жизни, который повышал на меня голос? На меня даже родители никогда не ругались.

— Прости… наверное, я никогда себя за это сам не прощу, но… я злился вовсе не на тебя, а на себя. Потому что был не в состоянии контролировать эмоции, которые ты во мне вызвала… А, черт, мне нет оправдания. Виноват на все сто, знаю.

Я взяла его лицо в ладони и улыбнулась:

— Как только прилетим и попадем в номер порычишь на меня еще? — прошептала я, заметив огонек, вспыхнувший в его глазах. — Можешь даже отшлепать меня, как нерадивую сотрудницу или непослушную…

— Ну что за жена, — сказал он и слегка прикусил кончик моего пальца. — Золото! Как такую наказывать? У меня рука не поднимется.

— Главное, чтоб все самое необходимое поднялось.

Дима усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок, которые я и раньше замечала. А теперь любила до сумасшествия и открылась этому чувству. Впустила его в себя, наконец.

Я отстранилась, медленно отпила сок и посмотрела на него из-под полуприкрытых век.

— Пять часов в дьюти-фри, говоришь? — спросила я, и в моем голосе впервые за этот день появилась легкая, почти игривая нотка. — Это опасно. Я могу разорить своего нового мужа.

— Попробуй, — бросил он вызов. — Ты же не думаешь, что заполнив свой чемодан и тем самым разоришь меня?

— Я выросла в семье состоятельных рестораторов, ты меня недооцениваешь… — продолжила играться я, изображая из себя капризную избалованную девочку.

Его тихий смех был таким приятным, таким ласкающим слух.

— Ну, ладно. Удиви меня, детка.

Он откинулся на спинку кресла, не отпуская моей руки. Я закрыла глаза, слушая ровный гул двигателей и улыбалась, как дурочка. Как влюбленная, замужняя и счастливая дурочка.

Впереди была стыковка, шопинг, где мы будем выбирать мне купальники и платья, как настоящие, нормальные молодожены. А потом — белый песок, пальмы и море… до которого мы точно не сразу доберемся.

Сначала спальня. И много секса.

Очень много секса! У нас есть священная миссия — зачать ребенка.

А еще — наверстать упущенное за те пять лет, что мы тайно любили друг друга и запрещали себе эти чувства.

⋆꙳̩̩͙❅*̩̩͙‧͙ ‧͙*̩̩͙❆ ͙͛ °₊⋆

По прилету на Сейшелы Дима сделал апгрейд номера с джакузи, сказав мне на ухо о незакрытом гештальте: что всегда мечтал меня туда затащить, как в одном из моих романов.

Я вспомнила ту сцену из старого романа и, конечно же, завелась.

Вспомнила и то, как писала это, сидя одна в своей квартирке, мечтая о такой страсти, и краска хлынула к щекам.

Теперь мой муж, прочитавший все мои романы, стремился воплотить в жизнь все мои безумные фантазии. Мое собственное воображение стало для него планом действий. Шикарно!

Мы едва успели добраться до номера, целуясь по дороге, спотыкаясь обо все на свете и смеясь.

Зашли, набросились друг на друга, как дикари.

Его губы нашли мое горло, зубы слегка прикусили кожу, и я уже тянулась к замку его брюк, когда настойчивый стук в дверь отвлек нас.

Дима выругался, прижал лоб к моему плечу, тяжело дыша.

— Никуда не уходи, Экс Эль, у меня на тебя большие планы, — прошептал он, поправляя рубашку так, чтобы под ней не было видно выпирающей ширинки.

— В самом деле, большие, — улыбнулась я.

Пока он принимал чемоданы и расплачивался со служащим, я, не теряя ни секунды, прошла в просторную ванную комнату.

Огромная угловая джакузи стояла у панорамного окна, за которым уже начинал разгораться вечер.

Я повернула краны, и мощные струи хлынули с шумом, наполняя пространство паром.

Не оборачиваясь, зная, что Дима где-то позади, я пошла к воде, по пути раздеваясь.

Сначала скинула туфли, потом медленно, чувствуя его взгляд на себе, стянула платье через голову. Оно мягко упало на мраморный пол.

Расстегнула бюстгальтер, сбросила его, стянула шелковые трусики.

Воздух, прохладный от кондиционера, коснулся обнаженной кожи, заставив ее покрыться мурашками.

Я не ускорялась, позволяя ему видеть каждое движение. Подойдя к самому краю джакузи, я оглянулась через плечо.

Дима стоял в дверном проеме ванной. В его глазах горел тот самый огонь, который я когда-то пыталась описать словами, — смесь одержимости, восхищения и чистой, неподдельной жажды.

— Ты чудо, — тихо сказал он. — Я до сих пор не верю, что ты реальная.

— Иди за мной, — сказала я почти беззвучно. Это была не просьба, а приглашение, вызов, повторение той самой книжной сцены, но теперь в нашей реальности. — Сам убедишься.

Дима выругался сдавленно, хрипло.

— Черт… — было все, что он смог выдавить, прежде чем его пальцы начали лихорадочно расстегивать пуговицы на поло.

Он делал это неловко, торопясь, рыча от нетерпения.

Рубашка полетела в сторону, потом ремень, брюки. Он не отрывал от меня глаз, как будто боялся, что если моргнет, я исчезну, растворюсь в этом тропическом паре.

Он шагнул вперед, и вот он уже рядом — горячий, настоящий, мой.

Его руки обхватили мою талию сзади, прижимая мою спину к его груди. Кожа к коже. Его губы прижались к моему плечу, и он тяжело вздохнул, вдыхая мой запах.

— Ты моё… — начал он, но слова потерялись, — … всё.

Он помог мне сделать первый шаг в воду, которая на удивление очень быстро набралась.

Горячие струи, бьющие со дна, сразу обняли ноги, бедра.

Дима сел, а я — впереди него, откинув голову ему на плечо, и мы сидели так некоторое время, пока вода поднималась, а пена не достигла моей груди.

— Нужно будет выделить целую комнату под твой гардероб. Моя жена настоящая шмотница, — с улыбкой в голосе сказал он мне на ухо, а его ласковые руки гладили мой живот под водой и поднялись выше, накрыв мою грудь.

— Ты сам сказал «удиви меня», — его пальцы игриво теребили мои торчащие соски и я закрыла глаза, наслаждаясь этой сладкой пыткой.

— Я не удивлен, я в восторге! Подбирать для моей красавицы жены сексуальное нижнее белье — чистый кайф.

— Не обязательно было проводить тест драйв прямо в примерочной, — пожурила его я, повернув к нему голову. — Ты похотливый эксгибиционист.

— Я же обещал исполнить каждую твою фантазию.

Его руки начали нежно пощипывать мои соски, а я — елозить на нем, извиваясь и тихо постанывая.

— Не припомню, в какой такой книге я описывала секс в примерочной…

— А разве не было?

— Нет.

— Ситуация…

Его тихий смех и покусывания за краешек уха заставили меня окончательно потерять нить разговора.

— Хорошо, что нас не выгнали с позором.

— Мы оставили у них половина их месячной выручки. Удивлен, что они свечку над нами не держали.

Мой смех перерос в тихий стон, когда его касания ласковыми массирующими движениями переместились вниз по животу, еще ниже… и пальцы коснулись нежных чувствительных мест.

Он ласкал меня между ног, и мы при этом продолжали разговаривать.

— Я готов купить тебе не только шмотки, все, что хочешь: машину, дом… Эля, только скажи…

— Не нужно дом, и машину я не вожу. У меня даже прав нет.

— Они тебе не нужны, теперь у тебя есть я… постой, а почему у тебя нет прав?

Я пожала плечами.

— Не знаю… мои родители при одном упоминании, что я сяду за руль как-то побледнели и я не стала их расстраивать.

— Они так о тебе заботятся, — его голос как шелк, руки — сладкая пытка кайфом. — Я приятно удивлен и рад, что они доверили тебя мне.

— Мама от тебя в полном восторге. А папа о тебе что-то знает… но не рассказывает. Это немного странно. Я должна знать что-то о тебе?

— Нет. Это тебе знать незачем…

Я отвлеклась на его пальцы, которые нежно выписывали круги на моем чувствительном клиторе. Было так хорошо, просто волшебно, я бы так весь вечер провела. За «разговорами»…

— Дим? — вдруг вспомнила что меня давно гложет.

— М?

— А почему ты… не стал звать своих родителей на нашу свадьбу?

Его рука замерла, пальцы остановились и я тихо застонала, протестуя против паузы. Он тут же продолжил ласку.

— Ты мне слишком дорога, — наконец признался он. — Они — не самая моя лучшая сторона жизни.

— Но они есть.

— Я познакомлю тебя с ними, если ты этого хочешь, Эля, но предупреждаю: это будет не самый лучший опыт…

— Я хочу знать все твои стороны. Хочу лучше тебя понимать. И не включай моих родителей, мне и их гиперопеки достаточно. Я не фарфоровая. Со мной не нужно носится, как…

— Просишь быть с тобой пожестче?

— Д-да… — я задвигала бедрами инстинктивно, ловя приближающиеся отголоски наслаждения. — Да, не сдерживайся, большой босс. Нарычи на меня. Накричи. Отшлепай.

— Эля… я не…

Его пальцы ускорили темп, выписывая сумасшедший рисунок, а потом неожиданно углубились в мою ноющую плоть. Я вскрикнула, поддаваясь вперед, чтобы чувствовать его глубже.

Я ощущала, как сжималась и пульсировала вокруг его пальцев, двигалась, чтобы ощутить их скользящими по самой сладкой точке внутри меня.

— Все, черт возьми, хватит разговоров! — прорычал он, разворачивая меня к себе лицом.

Я, все еще оглушенная оргазмом, обняла его плечи и припала его губам, требуя вкусный, горячий поцелуй.

Дима направил в меня головку и надавив на бедра мягко усадил на себя. Чувствовать его в себе было так хорошо, что дыхание перехватывало. То, как он растягивал меня до предела — до искр из глаз офигенно. Еще бы чуть чуть и было бы больно… но и эта боль была бы приятной.

— Люблю этот момент, он ни с чем не сравниться, — призналась я, подмахивая бедрами, подстраиваясь под его темп. — Когда ты в меня входишь…

— Я тоже.

Пока я прыгала на нем, постоянно целовала, кусала, облизывала его губы, ловила ртом его сбивчивое дыхание и стоны.

— Дим?

— Да?

— Дима…

Он улыбнулся, понимая, что я просто произношу его имя, потому что мне нравится, как оно слетает с губ: мягко, мелодично… Лучшее имя на свете!

— Да, Эля?

Я ускорилась, скакала на нем так, что вода из джакузи начала выплескиваться за бортики. Он нащупал кран и отключил напор, а потом приподнял меня и развернув, уложил на живот на край джакузи.

— Кажется, кто-то просил пожестче? — рыкнул он и одним движением вошел в меня на всю длину. — Или передумала?

— Нет… — взвизгнула я, когда Дима взял меня за руки и сложив их у меня за спиной схватился за них, как за опору и начал вдалбливаться в меня так сильно и жестко, как никогда раньше. — Ох, да!

— Так? — рычал он, с силой шлепнув меня по попе, а я взвизгнула от неожиданности и сократилась на его члене. — Еще?

— Да, еще! — просила я.

Снова шлепок, и снова неожиданно, и снова я инстинктивно сжала его член. По телу пробежала волна горячих мурашек. А после парочки шлепков они затопили меня всю. Не только на коже, такое чувство, будто они пробрались глубоко под нее.

Его напор и сила были неожиданными, нетипичными для нежного романтичного Димы, но такими восхитительными. Да, он был жестким, но при этом все равно не переходил черту и боль от шлепков и мощности его толчков не переходила грань удовольствия. Он делал все так, как надо. Идеальный мужчина.

А я стонала, визжала, хныкала и задыхалась от восторга.

Не помню сколько раз достигла пика. По ощущениям его наказание наслаждением длилось очень долго.

Вода в джакузи остыла.

Я поняла это, когда наконец вернулась из посторгазменной неги и нашла в себе силы пошевелить конечностями.

Дима нежно поглаживал мои раскрасневшиеся ягодицы, целовал их так, будто надеялся залечить саднящую боль.

— Прости, я кажется перестарался… — в его голосе было все раскаяние мира.

Я развернулась к нему и обняла.

— Все в порядке, мне понравилось. Разве ты не заметил?

— Но…

— Никаких «но». Дим, ты не понимаешь? Ты не сделал мне больно, это было приятно. Все со мной носятся, жалеют, нянчатся, как с маленькой, но я не хочу этого. Я хочу быть равной кому-то. Не только богиней, на которую молятся, не только хорошей девочкой…

— А ты была хорошей девочкой? — с ухмылкой спросил он. — Ты только что доказала обратное…

— Пообещай, что не будешь со мной нянчиться?

— Не могу я такого обещать, Эля…

— Я хочу быть грязной и развратной. Для тебя.

— Твою мать…

— Да, как тогда у тебя на столе, как в лифте у тебя дома.

— У нас дома, — поправил он.

— Хорошо, у нас дома. Как в примерочной и как сейчас. Мне нравится быть настоящей, раскрепощенной и ни в чем себя не сдерживать.

— Я тебя услышал, — он поднялся и выбрался из воды и потянул меня за собой. — Любить, как королеву, а заниматься сексом, как с…

— … как с распутной портовой шлюшкой, — закончила я, немного шокируя моего бедного романтика-босса.

Но я знала, что он тоже далеко не такой святой, каким хотел казаться. Я видела его темные стороны, его тлеющий взгляд и понимала, что когда он окончательно договориться сам с собой — нас ждет невероятный секс. Он и был волшебным. Именно таким, как я люблю. Идеальным.

Но, когда он перестанет договариваться со своей совестью — это будет нечто!

Дима накинул мне на плечи махровый халат и заключил мое лицо в ладони, разглядывая его, разыскивая в нем что-то…

— Такая хрупкая, нежная, милая снаружи и…

— Видишь, я смогла тебя удивить, — подмигнула я.

— Откуда ты такая взялась? Я догадывался, что в этом тихом омуте есть черти, но чтоб такие!

Я лизнула его губы и улыбнулась. Удивлять своего строгого мужа-босса-тирана оказывается так классно!

Опустила голову, почувствовав его твердую эрекцию, и невольно хихикнула. Это такой кайф, когда твой мужчина всегда тебя хочет!

— Иди в постель, бессовестная, — строго приказал он, подталкивая меня из ванной в номер. — Продолжим исследовать все твои темные желания.

— Займешься со мной грязным развратным сексом?

Боже, его глаза надо было видеть. Сколько огня! Вау! Мы явно нашли друг друга. Наконец-то, нашли!

— Нет, я тебя трахну.

— Как шлюху-шлюху?

Дима закатил глаза и вздохнул как будто бы обреченно. Но я знала, что он на самом деле в восторге. Видела по тому, как отреагировало его достоинство, дернувшись от предвкушения.

— Как шлюху-шлюху… — сказал он, следуя за мной в номер, и накинулся на меня, как гепард на добычу.

Начало медового месяца мне уже нравится. Вот бы так продолжалось всегда!

Я сорвала чертов джекпот с этим мужчиной.

⋆꙳̩̩͙❅*̩̩͙‧͙ ‧͙*̩̩͙❆ ͙͛ °₊⋆

Дима сдержал обещание и вскоре, после нашего возвращения домой из путешествия привез к своим родителям.

Машина резко остановилась у каменного забора. Он выключил зажигание, и в наступившей тишине стало слышно его сбившееся дыхание. Или мое.

Он потянулся, чтобы отстегнуть меня, поправил шарф на моей шее, хотя в нем не было нужды, и его пальцы дрожали.

— Слушай, если что… — он начал и тут же замялся, глядя в лобовое стекло. — Они просто… исчадие ада. Не воспринимай всерьез все, что они будут говорить или вести себя, как…

— Все будет хорошо. Я не маленькая девочка, Дим.

Он кивнул и вышел, обогнул капот, чтобы открыть мне дверь, — жест, привычный. Но его забота здесь, на пороге родительского дома, была лихорадочной и неестественной, как будто он пытался выстроить между мной и предстоящим щит, чтобы меня защитить.

Звонок в дверь. Он выпрямил спину, став вдруг очень напряженным и сжал мою руку сильнее.

Дверь открылась не сразу, будто за ней выжидали.

В проеме возникла женщина лет шестидесяти, с прямой спиной и собранными в тугой пучок седыми волосами.

Её взгляд, холодный и оценивающий, сначала упал на Диму. Что-то дрогнуло в глубине ее глаз. Радость от встречи.

Но это мгновенно было задавлено. Она лишь слегка кивнула, словно его визит был ожидаемой формальностью. Показывать эмоции, видимо, считалось здесь слабостью.

Потом этот взгляд скользнул на меня. От макушки до туфель и обратно. Он задержался на моем платье, на моих распущенных волосах. И тогда ее тонкие губы слегка поджались, а на переносице легла резкая морщина.

Это было мгновенное, безошибочное отторжение.

— А это… — произнесла она, и голос ее звучал с металлическим оттенком. — Твоя новая жена?

Слово «новая» с брезгливым оттенком.

Она еще не знала, как меня зовут, не слышала ни одного моего слова, но уже все решила.

Ее сын женился второй раз. Слишком скоро после первого провала. В ее глазах я читала готовый вывод: я была не человеком, а очередной его ошибкой, временной помехой на пути, который, как она была уверена, снова закончится крахом.

Дима неестественно кашлянул.

— Мама, это Эля. Эля, это моя мать, Лидия Петровна.

Я протянула руку, заставив губы сложиться в улыбку. Лидия Петровна на мгновение взглянула на мою ладонь, как на нечто неподобающее, и пожала ее быстро, сухо, сразу отдернув пальцы.

— Проходите, нечего в прихожей стоять, — сказала она, отступая вглубь холла.

Дима положил руку мне на поясницу, легкий, поощряющий жест.

Ужин был похож на медленную, изысканную пытку.

Спасителем от прямых ударов выступал Дима. Каждую секунду он был начеку, как часовой на посту.

Его мать, Лидия Петровна, неторопливо разложив салфетки, начала с дегустации супа, после чего холодно заметила, что у меня хороший аппетит, но мне не стоило так налегать на углеводы, если я хочу сохранить фигуру.

Дима, не моргнув глазом, протянул мне еще одну брускетту с ветчиной.

— Из нас двоих первым наберу вес я, — сказал он легко, будто это была игра. — Эля готовит просто идеально. Может, научишься?

Его взгляд, брошенный в мою сторону, был коротким, но в нем горел сигнал: «Держись. Я с тобой».

Он подкладывал мне еду, прежде чем я успевала потянуться, поправлял стакан, словно предвосхищая, что он может упасть, и без устали переводил любой вопрос, адресованный мне, на себя.

Когда его отец, не отрывая глаз от экрана телефона, наконец пробурчал что-то вроде:

— На этот раз твой брак не обернется таким же позором? — воздух в столовой сгустился до состояния желе.

Дима медленно положил свою вилку. Звон фарфора прозвучал невероятно громко.

— На этот раз он навсегда, папа. Спасибо, что рад за меня, — его голос был ровным, но сарказм в нем висел тяжелым грузом.

Отца это не задело. Он лишь фыркнул, продолжая скроллить ленту.

А мать промолчала, но ее взгляд, скользнувший по моим рукам, будто оценивающий дефектный товар, говорил больше слов.

Дима под столом нашел мою коленку, сжал ее крепко и не отпускал.

Атмосфера была отравлена тихими уколами то в Диму, то в меня, вечными напоминаниями о его прошлых провалах.

Речь шла о его неудачных вложениях и о том, что он объединился с издательством, но в этом контексте подразумевалось, что ему следовало не бизнес-партнёрство наладить с подругой Лизой, а, скажем так, интимную связь.

Обсуждали соседку, которая третью кошку пристроила, и тут же перекидывались на тему безответственности.

И я видела, как с каждым таким шипом Дима съеживается внутренне, но внешне становится только жестче, только напряженнее. Он был щитом, но щит этот трещал по швам.

И тогда, в тишине после очередной колкости о «неумении доводить дело до конца», я, сама не зная зачем, выпалила.

Может, от отчаяния. Может, чтобы переломить этот ледяной, ядовитый поток. Сказала просто, без предисловий, глядя в свою тарелку:

— Думаю, хватит уже держать это в себе. Причина, по которой мы пришли не простой визит вежливости. Мы с Димой хотели вам сообщить радостную новость. Вы скоро станете бабушкой и дедушкой.

Тишина стала абсолютной.

Даже отец оторвал взгляд от экрана.

Он уставился на Диму, потом на меня, и в его глазах не было ничего, кроме холодного любопытства.

Лидия Петровна замерла с поднесенным к губам бокалом. Ни радостного возгласа, ни улыбки, ни поздравлений. Только тяжелое, давящее молчание.

Первым заговорил отец.

Он отложил телефон, сложил руки на столе и произнес медленно, с нажимом, словно оглашая приговор:

— Интересно. Твой брат, как ты знаешь, теперь имеет официальный статус социально опасного элемента. Скоро сядет за решетку. Позор на всю фамилию. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — А ты, Дмитрий, прославился другим. Самый короткий брак за всю историю нашей семьи. Сутки — это даже не смешно. Это диагноз.

Лидия Петровна вздохнула, поставила бокал. Ее взгляд, лишенный всякой теплоты, упал на меня.

— Надеюсь, девочка, ты хотя бы понимаешь, — сказала она ледяным тоном, — какие гены может унаследовать твой ребенок. Безответственность, слабость характера, склонность к позорным поступкам. Это фамильное.

Дима вскочил так резко, что его стул с грохотом упал на паркет. Он был белым, как полотно. Но голос, когда он заговорил, был низким и опасным, таким, каким я его никогда не слышала.

— Хватит, — прошипел он. — Вы оба. Ни слова больше.

Он посмотрел на меня, и в его глазах была буря из ярости, боли и стыда. Но не за нас. За них. За этот дом. За все, что они сказали.

— Мы уходим. Эля, одевайся.

Дима взять меня за руку, его пальцы сжимали мои с такой силой, будто пытались вытащить меня из пропасти.

Он был готов бежать. Бежать от этого дома, от этих взглядов, от яда, который сочился из каждого угла и отравлял даже воздух, которым мы дышали.

Но что-то во мне надломилось. Я выдернула руку из его ладони.

— Нет.

Его мать замерла. Дима смотрел на меня с неподдельным ужасом.

— Эля, не надо, прошу тебя…

Но я больше не чувствовала страха.

— Вы знаете, — начала я, и мой голос не дрогнул. Он прозвучал странно громко в этой гулкой, мертвой гостиной. — Я так надеялась. Глупая, наивная. Я надеялась, что новость о ребенке… о детях… что-то изменит. Сломает этот лед. Я думала, это может быть началом. Даже для вас.

Отец Димы презрительно фыркнул, но я не позволила ему вставить слово. Я смотрела прямо в его холодные, пустые глаза.

— На минуточку, это не один малыш. Их будет двое. Два прекрасных, желанных ребенка. Близнецы. И они будут расти в тепле. В заботе. В любви. Я отдам им все, что смогу. И самое главное, что я смогу им дать — это любовь. Ту самую, элементарную, простую вещь. Ту, которую вы не смогли дать своим собственным сыновьям.

Лидия Петровна ахнула, будто ее ударили по щеке. Дима попытался снова взять меня за локоть:

— Остановись… они того не стоят…

— Нет, Дим. Они должны это услышать. Вы, — мой взгляд перешел с одного окаменевшего лица на другое, — вы как родители так и не узнали, что такое счастье. Счастье родительства. Вы не видели, какими прекрасными мужчинами выросли ваши сыновья. Несмотря на ваши попытки их уничтожить, как личностей. Вы не испытываете ни капли гордости за то, чего они добились. Ни грамма радости от того, что они обрели. Любовь. Настоящую. Вы просто… не знаете, что такое настоящая семья. Для вас это — контроль, долг, видимость и счеты. Вы обрекли себя на одиночество в этих стенах еще тогда, когда решили, что чувства — это стыдно, а любовь — слабость.

Я сделала шаг назад, к Диме, чувствуя, как он замер позади, весь — внимание и напряжение.

— И знаете что? Оставайтесь такими. Оставайтесь со своей злобой, своими упреками и своим вечным, вечным недовольством. Оставайтесь несчастными. До конца. Потому что это ваш выбор. А я… — я взяла Диму за руку, и на этот раз уже я сжимала его ладонь, вкладывая в это прикосновение всю силу своих слов, — а я буду ему настоящей семьей. Я уже ею стала. Потому что я люблю его. Искренне. Безоговорочно. Просто за то, что он есть. Не за то, что он что-то мне должен, или оправдывает какие-то ожидания. Просто потому что он — он. И наших детей я буду любить точно так же.

Я посмотрела на его мать в последний раз. В ее глазах уже не было презрения. Там была шоковая пустота, будто кто-то вымел оттуда весь привычный хлам.

— Считайте, что знакомство состоялось. Больше оно не понадобится.

Я развернулась и пошла к выходу. Дима, ошеломленный, машинально последовал за мной. Я сама надела пальто, сама открыла тяжелую дверь. Холодный ночной воздух ударил в лицо, смывая запах воска, старой мебели и тоски.

Мы молча сели в машину. Он завел двигатель, и только когда дом скрылся за поворотом, он съехал на обочину, выключил свет и рухнул на руль, закрыв лицо руками. Плечи его тряслись.

Я боялась, что это рыдания, но когда он поднял голову, на щеках не было слез. Было лишь потрясение и какое-то дикое, неузнаваемое облегчение.

Он долго смотрел на меня в полумраке, подсвеченный лишь светом далекого фонаря.

— Спасибо, — прошептал он хрипло.

Он взял мою руку, прижал ладонь к своей щеке. Она была горячей.

— Ты моя семья. Моя настоящая, единственная семья. И наши дети… — его голос сорвался. Он не стал продолжать. Просто потянулся и прижал меня к себе, крепко-крепко, будто боялся, что я испарюсь. — Я люблю тебя. Больше жизни.

— А я — тебя.

— А теперь поехали к настоящей семье, — сказала я.

Дима кивнул, молча ввел адрес в навигатор и завел мотор.

Я позвонила маме на громкой, предупредила, что мы уже в пути.

— Коля! Коля, неси шампанское, наши детки в гости едут! Наши детки! — услышали мы ее возбужденный голос.

«Наши детки». Это про нас с Димой. С того самого дня, как он стал моим мужем, он автоматически стал для них сыном. Тем самым, которого у них никогда не было.

Дверь распахнулась, еще до того, как мы поднялись на крыльцо. На пороге стояли мама в своем фирменном фартуке, папа — с уже откупоренной бутылкой в руке и улыбкой до ушей.

— Заходите, заходите, замерзли ведь! — мама тут же обняла меня, пахнув домашним пирогом и духами, а потом тут же привлекла к себе Диму, крепко похлопав его по спине. — Сынок, проходи. Все для тебя накрыто.

Дима смущенно улыбнулся, позволил стащить с себя куртку. Его глаза бегали по уютной кухне, по стенам, увешанным семейными фото, где наша свадебная фото уже красовался среди остальных.

Здесь царил другой воздух — теплый, густой от запаха еды и безусловного принятия.

Мы сели за стол, ломящийся от угощений. Мама то и дело подкладывала Диме самое вкусное, а папа налил всем по бокалу.

— Ну, давайте за вас, детки! За ваше счастье! — торжественно произнес папа.

Я переглянулась с Димой. Он кивнул, и я взяла слово.

— Мам, пап… Я пока не пью. Мы к вам не просто так. У нас новость. Я беременна.

Наступила секунда тишины. Потом мама ахнула, резко вскочила.

— Что?.. Родная моя! Ну, наконец-то! Я знала, что у вас все получится! Мои вы хорошие! — И она, не помня себя, бросилась ко мне, обнимая и целуя в щеки, в лоб, в макушку. — Коля, ты слышишь? Мы будем бабушкой и дедушкой!

Папа встал чуть медленнее, его глаза заблестели влагой. Он подошел, крепко, по-мужски обнял Диму, потом меня.

— Молодцы, — хрипло сказал он, и его голос дрогнул. — Такая радость…

— И это еще не все, — добавил Дима, и все взгляды устремились на него. Он взял мою руку в свою. — У нас будут близнецы.

Тут уже слезы хлынули у мамы ручьем. Она плакала открыто, счастливо, утирая лицо уголком фартука, смеясь сквозь эти слезы. Она обнимала то меня, то Диму, не зная, кого прижать крепче.

— Мои родные! Мои золотые! Господи, какое счастье! — причитала она, и папа, не сдерживаясь больше, тоже смахнул ладонью влагу с глаз.

Дима наблюдал за этой бурей эмоций, и я видела, как он меняется. Первоначальная смущенная улыбка постепенно таяла, уступая место чему-то глубокому и беззащитному.

Он смотрел на мою мать, рыдающую от счастья, на отца, который, всхлипывая, пытался снова налить шампанское дрожащими руками. И в его глазах, этих обычно таких собранных и строгих глазах, тоже проступили слезы.

— Спасибо вам, — выдохнул он наконец, обращаясь к моим родителям. — За… за все.

— Да что ты, сынок, — мама потянулась через стол, чтобы погладить его по щеке. — Ты теперь наш. Ты дома.

Он кивнул, не в силах говорить.

Да, теперь он дома. В настоящей семье, где новость о ребенке — это праздник, где слезы — это не стыдно, а любовь — это громко, щедро и без всяких условий.

КОНЕЦ.