Альфа: право первой ночи

Глава 12. Мара

Спектакль заходит слишком далеко. Анна усиливает давление. Ее взгляды на совете — ледяная атмосфера, которая жалит меня, Лиама, ищет между нами брешь. И он… он дает ей то, чего она, кажется, жаждет. Зрелище.

Это происходит на внутреннем дворе. Он выводит Тимофея. Молодой парень из его же личной охраны. Говорят, он проболтался о деталях нападения нашего клана Серебряных Клыков. Нарушил приказ о молчании.

Я стою рядом с Лиамом, как и положено жене, и стараюсь дышать ровно. Это спектакль. Подстава. Тимофей в курсе. Я пытаюсь вбить это себе в голову, пока Тони, с каменным лицом, разматывает плеть.

Первый удар раздается с противным, мокрым щелчком. Тимофей сдерживает стон, но его тело дёргается. Второй. Третий. На его спине проступают багровые полосы. Воздух пахнет пылью, страхом и свежей кровью.

Я смотрю на Лиама. Он неподвижен. Его лицо жесткое, безжалостное. Как он так делает? Как умеет? В его глазах, которые все видят, нет ничего. Ни гнева, ни сожаления. Властная пустота. Холодная, совершенная пустота Альфы, который делает то, что необходимо.

Именно это и пугает больше всего. Где кончается игра? В какой момент маска прирастает к лицу так, что ее уже не отодрать от кожи? Он сейчас карает своего ради нашего прикрытия. Даже, скорее, моего алиби. Но делает это с такой леденящей, натуральной жестокостью, что у меня стынет кровь. Сердце замирает с мыслью, что будет, если действительно предать Лиама. Лучше даже не думать об его тьме.

Я вижу, как вздрагивают даже его верные соратники. Вижу, как на губах Анны появляется довольная улыбка. А в глазах Тимофея, полных слез от боли, я ловлю мимолетную вспышку — не предательства, а понимания. Он знает. Идет на это. Но от этого не легче.

Меня тошнит. Прямо здесь, среди всех, меня физически тошнит от этого цирка, от лжи, от звука ударов и запаха крови.

Ночь. Я не могу уснуть. За веками — кровавые полосы на спине. В ушах — этот звук. Я мечусь по спальне, и ярость поднимается во мне кислотной волной. Лиам входит. Сбрасывает рубашку, пахнет ночным холодом и чем-то металлическим — властью или кровью. Уже неважно.

Он видит мое лицо, сжатые кулаки.

— Успокойся, Мара, — говорит он тихо, без привычных издевок.

— КТО ТЫ? — крик вырывается из меня, рвет горло. Я набрасываюсь на него, бью кулаками по груди, по плечам. Он даже не шатается и не отстраняется. — Кто ты на самом деле?! Тот, кто убивает своих же? Или тот, кто целует меня? Где маска, Лиам? Или ее уже не снять?!

Я бью, пока руки не немеют, рыдая от бессилия. Он молчит. А потом его руки хватают меня. Не для объятий. Для новой войны.

Это не похоже ни на что до этого. Нет расчета. Есть злость. Голая, ответная, вырвавшаяся на свободу. Его губы находят мои в поцелуе, который больше похож на укус. Мы падаем на кровать, и он, не разрывая его, привязывает мои запястья к спинке ремнями. Движения резкие, но уже не грубые.

— Хочешь видеть настоящего? — его шипение обжигает губы. — Смотри же.

Его зубы сжимают мой сосок через ткань — больно, до слез. Его ладонь ложится на горло — не душит, но сжимает властно, напоминая, кто решает, дышу я или нет. Я выгибаюсь, но не отстраняюсь — втягиваюсь в этот вихрь его гнева и своей ярости.

Он срывает с меня одежду. Его губы, зубы, язык не ласкают — они заявляют права на меня. Он опускается между моих ног, раздвигает их шире и приникает к клитору. Не для удовольствия. Для вторжения. Его язык требовательный. Пальцы входят в меня — два, без предупреждения, — двигаясь в такт. Это слишком. Слишком открыто, слишком откровенно, слишком… правдиво.

Мое тело...я запуталась сама, где правда, где ложь. Но понимаю, что не могу уже лгать себе. Это Стокгольмский синдром во плоти. Я тянусь сама к его тьме. И отвечаю ему. Спазм пронзает низ живота. Я кричу, запрокидываю голову, забываю про ремни, про всё.

— Вот так, девочка, — его голос хрипит уже у моего уха. Он отрывается, его подбородок блестит. — А сейчас я тебя трахну.

И он входит. Не входит, а вбивается. Заполняет всё. Каждый толчок — как молот, выбивающий правду. Я кричу. Его имя. Что-то ещё. Он отвечает рыком, кусает моё плечо, прижимает так, что у меня перехватывает дыхание. Мы сгораем в этом огне взаимного разрушения.

Тишина после — абсолютная. Только наше тяжёлое дыхание и капли пота. Он лежит на мне, обездвиженный пустотой. Потом медленно поднимается, развязывает ремни. Кожа под ними горячая и воспалённая. Он прикасается к следам губами. Потом опускается ниже и начинает целовать мои ноги, щиколотки. Его поцелуи легки, как пух, и от этого ещё нелепее на фоне того, что только произошло.

Я смотрю на его опущенные плечи, на лицо, с которого наконец спала эта лживая маска. Осталась только усталость. Глубокая, как шрам.

— Ты не играешь эту роль, — мой голос — хриплый шёпот. — Ты и есть тьма.

Он мягко, почти нежно, переворачивает меня на бок. Его взгляд скользит по моим ягодицам, по следам. Он наклоняется и целует одну из ягодиц, и сильно кусает меня.

— Аааааа...Лиам, ты...

— Я, мышонок. Всегда я. И тебя, — говорит он прямо, задувая боль укуса и снова целуя это место, и его голос звучит уже властно, — уже поглотила тьма. До самого конца.

Но в этом нет угрозы. Есть признание. Мы оба в этой тьме. По уши провалились и обратного пути нет. Последняя стена рухнула. Остались только мы — два зверя в одной клетке, знающие о друг друге самое худшее. И от этого связанные намертво.