Бракованные

А теперь этот букет стал напоминать мишку, которого подарили когда-то Альбине, а она подумала, что ей, и подняла с пола. Так и эти цветы. Он принес их не как подарок, а как одолжение: у них общие дети и он должен поддерживать отношения. Но получилось как с мишкой. Это не ее подарок, это чужая игрушка.

Она резко вскочила, подбежала к окну, распахнула его и с размаху выбросила и букет, и коробку.

Дима ахнул. Он, как зачарованный, смотрел на нее и не верил, что она на такое способна. Ни одна другая знакомая ему женщина не выкинула бы подарок за пять тысяч долларов. А Алена избавилась от него, даже не взглянув! А как же простое женское любопытство? Неужели неинтересно было узнать, что в коробочке? Неужели бывают такие женщины?

Дима громко рассмеялся. Похоже, впервые она задела его сердце: прошлась по самому краю, поддела ножкой и чуть наступила. Должно было стать больно, но нет, Диме было приятно. Он улыбнулся:

— Дерзкая девочка. Совсем непростая! — и откинулся на стул, продолжая наблюдать.

А дальше было все как обычно: они поужинали, она почитала близнецам сказки, уложила по постелям и сама зашла в свою спальню.

Дима подключил другую камеру, из ее комнаты, но тут тоже не увидел ничего странного: она села за переводы и занималась ими до двух ночи.

На следующий день, когда он зашел в их квартиру, он Алену не увидел. Раньше всегда, когда он приходил, она ждала его в гостиной, кивала и смотрела вслед, когда он направлялся к мальчикам в комнату.

Сегодня же близнецы ждали его на диване, а ее не было.

Так повторилось несколько дней подряд.

Дима решил проследить, чем же Алена занимается и как понимает, что он вот-вот должен прийти.

Он поставил на таймер запись камеры с пяти часов до восьми.

Сначала не было ничего необычного: она пришла с работы, стала готовить ужин.

Затем в дверь позвонили. Это был Валера, шофер Димы, он приносил ей продукты два раза в неделю.

Она взялась разбирать пакеты. Сашка все так же сидел за учебниками.

Она достала молоко, кефир, хлеб, сыр, колбасу, а затем золотистый пакет с халвой.

Сашка подмигнул:

— Соскучилась, наверное.

— Очень!

Но Алена его не открыла, а украдкой, чтобы Сашка не видел, выбросила в мусорку и дальше стала спокойно разбирать продукты.

Дима взорвался:

— Ах ты ж…

Он был взбешён:

— Значит, другие мои продукты ты ешь, да? А халву, типа, не будешь, потому что она от меня?

Но он ошибся, он понял это, когда они сели ужинать. Алена усадила сыновей кушать, а сама почистила себе морковку. У Валеры в списке продуктов, который Дима лично ему писал, не было этого овоща.

А вечером он наблюдал, как она вытащила из кармана своей старенькой курточки деньги и понесла к себе в спальню. Там она открыла шкатулку, вытащила стопку долларов, добавила к ним две сотни и пересчитала. Дима насчитал около пяти тысяч.

И сразу набрал Кирилла:

— Почему не докладываешь о новостях?

— Завтра собирался приехать и все рассказать.

— Говори сейчас.

— На почте позавчера сделала перевод на имя матери в село Парбик Томской области. Перевод на сто тысяч рублей. Прошлый был пятьдесят тысяч, но в конце апреля ей пришла телеграмма от родителей, что денег не хватает, нужно чинить крышу в доме, и чтобы она прислала сто. Также позавчера после работы она пошла на Арбат и поменяла там рубли на доллары. Вышло двести баксов.

— Еще куда-то ходила?

— Нет.

Дима положил трубку и задумался: она зарабатывает максимум триста долларов в месяц, горбатясь в подвале, и не спит по ночам. Зачем ей деньги, если у нее и так все есть? Потом вспомнил, что она помогает родителям, и вздохнул.

На следующий день утром, когда Алена ушла отводить детей в садик и на работу, он зашел к Сашке.

Мальчик встретил его с улыбкой, но сразу сказал:

— Прости, Дим, гулять без разрешения не пойду. Алена так рыдала в больнице, что сам не знаю, как я это перенес.

Дима понимающе кивнул:

— Я и сам теперь без ее разрешения ничего с тобой делать не буду.

Он сел рядом с Сашкой за стол.

— Хотел у тебя спросить кое-что… — Дима медлил, потом все же решился, — ты хоть раз видел родителей Алены?

Мальчик замотал головой.

— А они живы? Здоровы?

Сашка задумался:

— Не знаю. Были вроде и живы, и здоровы, когда… — он резко оборвал свою речь, — прости. Я не хочу предавать ее, а если я начну тебе рассказывать, что знаю — это будет предательство.

— Не будет. Я хочу разобраться и помочь ей. Вот смотри: она сейчас отсылает им деньги каждый месяц…

Дима заметил, как Сашка удивился.

— Да, Саш. Она работает целыми днями в подвале, ночами сидит за переводами, а потом отсылает треть своей зарплаты родителям. Я просто хочу понять. Если они больные, неходячие, то ладно. Но если они здоровы, то зачем они тянут из нее деньги?

Мальчик задумался:

— Ну, может, сама так решила. Как долг?

Дима замотал головой:

— Нет. Они присылают ей телеграмму, в которой указывают, какую сумму им надо. В этом месяце, например, сто тысяч попросили.

Сашка нахмурился:

— Ты следишь за ней?

Дима с упреком взглянул на него и соврал:

— Нет. Просто вчера на полу нашел телеграмму, видимо, выпала из куртки. Мне просто хочется знать: они вообще в курсе, что у нее есть ты и двое малых детей?

— Про меня не в курсе… знаю только, что они отказались от нее.

Сашка тяжело вздохнул. Он сразу пожалел о том, что сообщил это Диме.

— Давай, рассказывай дальше. Не обижу я твою Алену.

— Перед тем как меня забрать из детдома, она уехала домой. Но очень быстро вернулась. В тот же день как раз все документы были подписаны, и она меня забрала. И рыдала, не останавливаясь, недели две. Я все, дурак, думал, что из-за меня.

Дима закрыл руками лицо и прошептал:

— Саш, это она из-за меня. Когда узнала, что беременная.

— Нет, ты что! Когда она узнала про ребенка, то прыгала до потолка, радовалась, меня обнимала, говорила, что мы сейчас все вместе заживем и будем счастливы. И поехала на родину, чтобы поделиться радостью. А вот когда возвратилась, то рыдала и призналась, что они от нее отказались.

Дима задумался:

— Круто! Видеть ее не хотят, а деньги на крышу требуют?

Мальчик серьезно посмотрел Диме в глаза и произнес:

— Она сказала, что они не любят ее. Как так возможно, чтобы родители не любили своих родных детей?

Дима тяжело вздохнул:

— Возможно. К сожалению, такое случается.

— А почему?

Дима прикрыл глаза, потом поднес ладони ко лбу:

— Я бы очень хотел знать ответ на этот вопрос, но…

Он заметил, как расстроился мальчик, поэтому просто похлопал его по плечу и с тяжестью на сердце поплелся к себе.

Ближе к вечеру Дима позвонил Кириллу:

— Узнай мне про ее родителей и сестру полную информацию: сколько лет, где работают, бедно ли живут, и как: я имею в виду, со скандалами или мирно. И еще… ремонтируют ли они крышу.

— Хорошо, Дмитрий Аристархович. На сегодня новость такая: закончила массаж чуть раньше и пошла пешком до Тверской в Макдональдс. Долго стояла у витрины, перебирала мелочь в кармане, но ничего не взяла.

— Понял. На связи! — сказал Дима, а сам с хитрецой усмехнулся:

— Ну что, Елена Прекрасная, проверим тебя на выносливость?

Он набрал водителя и приказал ему купить в Макдональдсе «всего понемногу на четыре человека». Сам же отправился домой, включил камеру и, потирая руки, стал ждать спектакля.

Но удовольствие от него не получил: Алена очень обрадовалась пакетам, развернула бургеры, подала детям, с радостью наблюдала, как они ели, а сама даже не притронулась. На ужин сварила себе пшенку, которая тоже отсутствовала в его списке продуктов.

Теперь у Димы появилась новая игрушка — наблюдать за Аленой.

Сейчас все утро в офисе он проводил за монитором, просматривая записи.

Иногда Давид видел, как друг улыбается. Очень часто наблюдал, как на скулах Димы выступают желваки, а кулаки сжимаются.

У Алены с детьми был замечательный ритуал, который они называли «обнимашки». Когда все четверо находились в гостиной, кто-то из них громко произносил:

— Обнимашки!

И все бежали к тому, кто крикнул это слово, и прижимались к нему.

Выглядело это так мило, что пронизывало Диму до самых костей и раздирало его душу. Он мечтал когда-то так же встать посреди гостиной и крикнуть. И чтобы все четверо подбежали.

После он вдруг вспоминал, что Алена не должна быть в их числе, но когда опять представлял себе, что произносит это слово, расставляет руки и ждет, то она оказывалась первой, кто добегал и крепко стискивал его.

Любовь не раздражается

Жизнь Димы немного изменилась: теперь он просматривал записанные видео вчерашнего дня с целью найти в Алене хоть какой-то изъян, чтобы перестать о ней думать, чтобы выбросить ее из головы. Но чем больше он смотрел записи, тем сильней влюблялся.

— Ален, я вчера прочитал, что есть аналитический склад ума и гуманитарный.

— Вообще-то, там есть еще практический, художественный и синтетический. Но если усреднять, то да, ты прав.

Сашка с Аленой сидели за столом в гостиной. Она перебирала листочки с переводом текста и складывала их согласно номерам в одну стопку. Сашка делал уроки, грызя карандаш.

— А у тебя какой склад?

— Ой, я и не знаю… Скорей всего, я гуманитарий. У меня к языкам есть явный талант, хотя и математику я тоже обожаю.

— А физику? — сын хитро улыбнулся.

— Уважаю.

Она перебрала все странички и теперь собиралась сесть за машинку и набирать текст.

— Может, ты тогда расскажешь мне, как найти мощность?

Алена засмеялась:

— Хитренький какой. Это же тебе задали, а не мне.

— А я знаю, — улыбаясь во весь рот, ответил Сашка, — хочу тебя проверить!

— Ну ладно. Значит так, — она задумалась, — мощность равна… — Алена тяжело вздохнула.

Дима остановил запись, потому что услышал, как Давид хихикнул и прокомментировал:

— Очень интересно, чему же равна мощность?

Диме тоже было смешно. Он, довольный, улыбнулся и нажал на плей.

— Та-а-а-ак. Нам нужны исходные данные…

— Ага, какие? — сын уже хохотал, понимая, что Алена не знает ни одной формулы.

— Ах, ты еще смеешься надо мной? — она хихикнула и кинула в него ластик. — Ну я тогда сейчас тебя очень удивлю. Мощность — это работа поделенная на время. У тебя такая формула, да?

Сашка удивленно таращился на нее.

— А еще есть активная мощность и реактивная. Активная — это преобразование электрического тока в механическую энергию, а реактивная создается за счет нагрузки. Я даже помню формулу и график, когда синус фи представляет собой сдвиг фаз.

Давид встал и подошел к другу, чтобы посмотреть на монитор:

— Ни хрена себе гуманитарий! Умная девочка, да, Дим? — а потом хитро сузил глаза и добавил: — Жалко, что такая страшная.

Реакция Димы была мгновенной. Он вскочил и с ненавистью и какой-то сумасшедшей болью насквозь прожег друга свирепым взглядом.

— Стоп! Я пошутил, — Давид сначала засмеялся, но увидев, что реакция друга не меняется, признался: — Я специально так сказал. Хотел проверить, как ты отреагируешь. Прости. Пожалуйста, не сердись на меня. Я правда так не считаю. Она очень милая. Очень. Прости меня, Димон, — и похлопал его по плечу.

— Проверятор хренов! — грубо бросил Дима.

Признание Давида его немного смягчило, он сел за стол, но просматривать дальше видео не захотел: выключил видеомагнитофон и достал папку с договорами.

Любовь не превозносится

Давид заметил, как меняется друг. И его меняли совсем не близнецы, как он думал раньше. Если до того, как Алена появилась в его квартире, он наведывался к проституткам пару раз в неделю, то сейчас это случалось пару раз в месяц. И это с его неуемной энергией, которую он стал все чаще выливать на боксерскую грушу. Давид не понимал только одного: почему Дима не признается сам себе, что ему нравится Алена? Зачем он продолжает себя мучить, просматривая видео с ней, и не хочет зажить настоящей жизнью?

В тот осенний вечер Дима, как обычно, сидел за столом в офисе и пялился в маленький монитор. Давид зашел в кабинет, но Дима его не заметил, продолжая наблюдать за картинкой на экране.

Давид подошел и уперся руками в стол. Друг снял наушники и остановил запись.

— Не надоело? – устало спросил Давид.

Дима ничего не ответил и отключил видик.

— Что ты там ищешь? — Давид повис над ним, испепеляя взглядом. — Я не выйду сегодня их этого офиса. И тебя не выпущу. Пока ты не признаешься мне!

— В чем?

— Сначала я подумал, что у тебя к ней нелюбовь. Бывает. Это нормально. Дима и «Нелюбовь» — это слова-синонимы. Тем более, ты мне так сладко пел, что не можешь ее обнять, что тебе это неприятно и всякое такое. Но нет, Димон, я уверен, что это самая настоящая любовь. Я никогда тебя таким не видел. Я тебя таким не знаю: задумчивое лицо, расширенные зрачки, когда ты пялишься на нее. Объясни мне, давай!

— Мне нечего тебе сказать. Ты придумал проблему на ровном месте. Я просто просматриваю видео, как она общается с детьми.

— Ты ищешь изъяны? Нужны доказательства, что она дрянь? Ищешь ее промахи? Хочешь, чтобы она облажалась, ошиблась, и тогда назовешь ее сукой и легко откажешься?

— Дава, давай работать. Ты слишком много времени уделяешь моим личным проблемам.

— Так все-таки проблемам! Значит, они есть. И ты не хочешь мне о них говорить. Я не достоин их знать? Я не тот, кому можно довериться? Скажи мне, когда я тебя подводил? Было ли хоть раз так, чтобы ты пришел ко мне с проблемой, а я не помог ее решить? Мы все можем, мы справимся. И я тебе помогу. Только мне надо проблему озвучить. Я всю голову уже сломал. Я не понимаю. Я не знаю, в чем загадка.

Дима молчал. Он не отрицал, что проблема есть. Он просто не хотел о ней говорить.

— Ну дело ведь не в твоей проститутке Эле, так?

Дима удивленно и в то же время с недоумением посмотрел на друга.

— Вот! Этот взгляд мне говорит: «Какая на хрен Эля!» Ответь мне, почему ты просто не возьмешь и не женишься на Алене?

Дима резко встал, засунул руки в карманы брюк и громко выдохнул.

Он чувствовал, что должен рассказать другу о своей проблеме. Больше признаться некому, а самому не справиться.

— Это длинная история, — еле слышно обронил он.

— У нас куча времени, — оживился Давид, усадил друга в кресло, сам побежал за своим стулом и уселся рядом.

Дима глубоко выдохнул, сглотнул и закрыл глаза. Ему было сложно начать разговор. Но он знал: как только он скажет это ужасное слово, ему сразу станет легче. Надо просто открыть рот и вслух произнести это слово. Он посмотрел другу прямо в глаза и отчеканил почти по слогам:

— Я — садист.

По лицу Давида пронеслась усмешка, он криво улыбнулся, замотал головой. Потом скользнул взглядом сверху вниз по Диме и снова замотал головой:

— Что за бред? Ты? Садист?

И друг стал рассказывать.

Ему было тогда лет двенадцать. Дима часто прятался от отца на сеновале. Перед сном, он частенько занимался онанизмом. В таком возрасте этим балуются все мальчишки. В один из дней за этим занятием его застал отец. Мальчику до экстаза не хватило всего каких-то пяти-семи секунд, когда отец схватил костыль и стал бить его, даже не глядя куда попадают удары. Запертый в угол мальчонка не мог увернуться и убежать, он только сгруппировался, прикрыл руками голову и ждал, когда закончатся побои и отец устанет. Но когда он понял, что силы покидают его и он сейчас потеряет сознание, его окатил сильнейший оргазм, который он никогда раньше не испытывал. Это была яркая и долгая волна наслаждения, тянущая, пульсирующая, как будто ты летишь на качелях вниз и в один момент за них хватаешься, и тебя подбрасывает вверх. Это было ощущение щекочущего тепла, которое вспыхнуло где-то снизу, окутало и проникло в голову, оставляя тело клубиться дрожью. Возможно, он тогда даже потерял сознание, но то ощущение забыть было невозможно.

Потом он пытался испытать эти ощущения еще раз, но они только притуплялись, и тогда он понял, что они напрямую связаны с болью. Некоторых девушек пугали его просьбы, но было несколько смелых, которые делали все, что он просил. Были и те, кто унижал его из-за большого размера члена, отвергал, и ему хотелось их наказать. И не только их. Чуть позже у него настал период, когда ему хотелось наказать всех женщин на свете. И он делал это, и так увлекся этой местью и поиском того забытого наслаждения, что не сразу понял, что стал зависим от боли. И самое главное, к чему он пришел на сегодняшний день – без нее он не мог получить удовольствия. Совсем не мог, ничего.

Давид слушал друга, морщился, чесал бороду и, когда тот закончил исповедь, сказал:

— Прости. Кое-что я все-таки не понял. Тебе необходимо, чтобы тебя били… — он запнулся, искоса посмотрел и поправился: — Тебе надо, чтобы тебе делали больно или ты делал?

— Я пробовал разные варианты. Последние лет десять причиняю боль я.

— Теперь кое-что встает на свои места. Алену тогда изнасиловал… потому что… — Давид замолчал. На самом деле он уже все понял.

— Я не помню, как это произошло. Нет. Вру. Я помню это и хочу забыть, но не могу! В тот день я обкурился травкой, ты уехал, мне было одиноко, а тут она пришла… дерзила, вызывала на конфликт… И я подумал, что пора сделать больно не по договоренности, не потому что я плачу́ и они терпят. А по-настоящему. И кончить по-настоящему. — Дима замолчал и в поиске поддержки посмотрел в глаза другу.

Давид не смутился и не отвернулся.

— Это был единственный раз, когда я насиловал не за деньги, а по-настоящему. Я до сих пор не могу себе этого простить.

— Я знаю. Я понял это сразу, как увидел тебя тогда. И ты… — Давид опять засмущался, но все же продолжил: — Ты тогда… смог повторить… ощущения были сильными?

— Нет, конечно.

Давид подкатил кресло к своему столу, откинулся назад и уставился в потолок.

— Есть одна идея! — воскликнул он. — Сейчас позвоню, и ты пойдешь на прием к одному крутому экстрасенсу.

— Зачем?

— Пусть он скажет, что тебе делать!

Дима молчал, а Давид тем временем уже тыкал на кнопочки в телефоне:

— Суслик, это Дава. Мне срочно нужна консультация у того крутого экстрасенса. Да, чем быстрей, тем лучше. Можно сегодня вечером. Сколько? Штука? Не проблема. Жду!

Через час они уже ехали к самому лучшему экстрасенсу страны.

Они вышли к старому зданию возле Патриарших и поднялись на третий этаж.

Дверь им открыла молодая девица, поинтересовалась, кто из них пришел на прием, затем Давида усадила в гостиной, а Дмитрия увела с собой.

Когда Дима зашел в комнату, хмурый чернобровый медиум долго на него смотрел, гуляя взглядом от ботинок до макушки, затем закурил трубку, но присесть гостю так и не предложил.

Дима не выдержал:

— Что скажете?

Экстрасенс три раза затянулся, неумело пуская кольца дыма, и ответил:

— Вам что от меня надо? Совет?

— Да.

Он еще чуть-чуть помолчал, набил трубку табаком и уверено произнес:

— Ничего не надо делать. Все само разрешится.

— И это все? — недоуменно спросил Дмитрий.

— Вы просили совет? Получите. Распишитесь.

— Я думал, за штуку баксов вы мне скажете чуть больше. Такой ответ можно дать любому человеку.

— А что вы хотите услышать? Что вы ее не достойны? Смысл? Все равно не сможете без неё. И ещё не один раз обидите. Побольнее, чем ваши сексуальные ласки. Так что ещё раз повторю: ничего не делайте. Вы все равно по-другому не научитесь любить. Все решится самой собой, идите и отдыхайте.

И когда Дима уже развернулся и открыл дверь, экстрасенс добавил:

— У вас проблемы с желудком. Проверяйтесь чаще.

Дима вылетел из кабинета злым, его трясло от гнева. Он сделал вид, что не заметил Давида на диване, и быстро зашагал к выходу. Давид подпрыгнул и побежал за другом:

— Что он сказал? Димон? Что он сказал?

— Что я ее не достоин.

Они быстро спускались по лестнице, но услышав это, Давид остановился и замер. Одним пролетом ниже Дима тоже застыл и сел на ступеньки.

— Он прав. Я ее не достоин. Я это знал. Поэтому я и пялюсь в этот экран. Это все, что мне остается, понимаешь? Любить ее на расстоянии!

— Про будущее он что-то тебе сообщил? — Давид спустился и присел возле друга.

— Сказал, что все решится само. Чтобы я ничего не делал.

— Ну нет. Сидеть сложа руки мы не будем. Завтра пойдем к Константину Владимировичу.

— Кто это? Тоже медиум?

— Нет. Психотерапевт.

— Мозгоправ? Нет, этому не бывать!

— Мозгоправы – это нейрохирурги. А Константин Владимирович — мировой мужик. Он спас от безответной любви Петюню, помог сестре Ореста, помнишь того плешивого и его семью? Вот увидишь, все получится.

Дима хотел возразить, отказаться, психануть, а потом он вспомнил, что меньше, чем через час он зайдет в квартиру, где живут его дети и она. И будет обнимать их детей. И не увидит ее. Вернее, увидит, но потом и только на видео: как она им рассказывает сказки, как целует, как смешно танцует танец утят.

Да, он пойдет к психотерапевту. И пусть тот копошится в его мозгах, памяти, выворачивает его всего наизнанку, только пусть он сделает так, чтобы она стала его.

К психотерапевту друзья поехали с самого утра. Константин Владимирович оказался довольно молодым мужчиной, чуть за сорок, с исключительно правильными чертами лица: прямой нос, четко очерченные скулы, темно-зеленые глаза, распахнутые, располагающие к себе. Он лично встретил их, провел Диму в кабинет, а Давиду предложил:

— Погуляйте часик.

— Вы очень хорошо думаете о моем друге. Через три минуты он уже будет сидеть в машине.

— Вы плохо думаете обо мне. — Константин Владимирович показал Давиду ключ, зашел в кабинет и запер дверь.

Затем он сел за стол. Дима уже ерзал на диване и нервничал, это было заметно.

— Я не врач, — начал Константин Владимирович. — И лечить вас не буду. Потому что мазохизм не является отклонением. Но при одном условии. Если он доставляет удовольствие обоим партнерам.

— Значит, в моем случае это отклонение.

— Хорошо. Давайте начнем с самого начала. С главного. Вас когда-нибудь насиловал мужчина?

— Нет.

— А секс с мужчиной был?

— Нет.

— Вас били в детстве?

— Да.

— Испытывали ли вы оргазм, когда вас били?

Дима вскочил с дивана и направился к выходу. Дернул ручку, но дверь оказалась закрытой.

В приемной Давид улыбнулся, глядя на дернувшуюся ручку, а Константин Владимирович указал Дмитрию на диван:

— Я не принесу вам пользы, если вы мне не поможете разобраться в этой проблеме.

— Как этот вопрос влияет на нее?

Доктор встал. Подошёл к шкафу, в середине которого была узкая ниша, и в ней, на стене, висела узкая, но длинная картина. Доктор снял ее:

— Вот, смотрите, простая картина. Если нам ее перевернуть вот так, горизонтально, то она не пройдёт в нашу нишу. А если ее перевернуть вертикально, то все сразу получается.

— Вы хорошо подготовились, — ухмыльнулся клиент и сел на диван.

— Спасибо. Стараюсь, чтобы все было наглядно и понятно каждому. Вашу проблему можно вот так вот перевернуть, и все встанет на свои места. Мне всего лишь надо знать, когда и как она возникла. И понять ваши ощущения.

Доктор сел за свой стол, а Дима продолжал молчать.

— Это был ваш первый оргазм?

— Нет.

— Но он был самый яркий по ощущениям на сегодняшний день?

— Пожалуй… да.

— Вы интуитивно ищете это ощущение, хотите повторить это воспоминание?

— Нет! — чуть ли не зарычал Дима. — Мне было очень больно, испытывать эту боль я не хочу. Да и повторить именно этот оргазм мне уже не надо. Я просто хочу нормально кончить и не могу.

— То есть основная проблема в том, что вы не можете испытать оргазм?

— Да. Можно сказать так. Я его достигаю… когда изматываю и себя, и партнершу, и только когда издеваюсь над ней.

— Вам нравится делать больно? Что вы чувствуете при этом?

— Я ненавижу это. И себя ненавижу. И когда делаю это. И потом. Ненавижу. Понимаете?

В машине ехали молча. Давид видел, что этот разговор с психотерапевтом разозлил друга, возможно всколыхнул какие-то случаи или эпизоды, о которых Дима уже забыл. Возможно, пока «мозгоправ» просто не смог добраться до сути проблемы. В любом случае, Давид чувствовал, что другу очень плохо.

Весь день в офисе они не общались. Каждый решал свои задачи, проблемы, и только когда Дима стал собираться домой, Давид спросил у него:

— А если она к тебе придет ночью… Что ты будешь делать?

— Я делаю все для того, чтобы не пришла. Но точно знаю, что больно ей не сделаю.

А вечером он зашел в квартиру и сразу понял: что-то случилось.

Мальчишки ужинали, а когда он вошел, они испуганно насторожились и кинули взгляд сначала на Сашку, потом на отца. Сашка засмущался и опустил голову. В квартире пахло спиртом. Дима принюхался:

— Чем пахнет? Водкой?

— Я поранился немного, и Алена обработала царапину спиртом.

Дима наклонился и увидел на его щеке свежую, довольно глубокую рану, как будто кто-то поцарапал его ногтем.

— Как это случилось? — спросил он, рассматривая ссадину.

— Упал с коляски, — соврал Сашка и отвел взгляд.

Он не умел лгать, и поэтому, что его ложь была такой очевидной, даже грубой, он смутился и покраснел.

Секунд десять Дима стоял рядом и думал, а затем решительным шагом направился в комнату Алены.

— Она уже спит. Не буди ее, — опять солгал мальчишка и отчаянно закрыл лицо руками.

Алена лежала на кровати, свернувшись клубочком, спиной к двери. В комнате тускло мерцал свет от прикроватной лампы.

— Привет, — тихо поздоровался Дима и закрыл за собой дверь. — Что произошло с Сашкой?

Алена молчала.

Дима подошел к постели, нагнулся и развернул девушку к себе.

От увиденного он упал на кресло и ошарашенно уставился на нее: на лице были кровавые полоски, а на месте бородавки — большой, квадратный пластырь, который сочился от крови. Он стал судорожно размышлять, что могло с ней случиться, потом до него дошло, что ее кто-то избил, потому что на шее и на руках были синяки и ссадины. Он до боли сжал кулаки и сквозь шум в ушах, который нарастал, прорычал:

— Кто? Это? Сделал?

По ее щекам полились слезы:

— Это в поликлинике случилось. Какая-то ненормальная женщина накинулась на Сашку, я его полезла защищать, а она меня побила.

Дима нахмурился, он отказывался верить ее словам.

— Она своими когтями… с корнем оторвала мою родинку, — Алена говорила очень тихо, — я, наверное, скоро умру.

Она как-то обреченно посмотрела на него и попыталась улыбнуться, но потом опять задрожала, и из глаз полился дождь.

— Ш-ш-ш-ш-ш, — он уже поверил ей, — все будет хорошо. Все будет хорошо. Давай, ложись, я все решу.

Он уложил ее на подушку, накрыл одеялом и дотронулся до мягких волос.

— Ложись. Вот так, умница. Я сейчас. Приду.

Сашка все еще находился в гостиной и, кажется, ждал Диму. В детской комнате мальчишки строили башню из конструктора, был слышен их разговор.

На ватных ногах, пытаясь унять дрожь, Дима побрел сначала к столу, потом к мойке, взял из буфета стакан, набрал воды и выпил залпом, разлив на себя половину. Потом налил еще и уже чуть медленнее осушил его.

Пододвинув стул к Сашке, он присел и опустил голову.

— Кто эта женщина, вы запомнили?

— Конечно, нет, — тихо ответил мальчик, — когда у Алены кровь полилась, к ней все врачи сбежались, и посетители убежали. Нас отвели в смотровую.

Он замолчал, сжал кулаки и продолжил:

— Наверное, ее можно найти. Только зачем она тебе?

— А зачем вас вообще понесло в эту поликлинику? — возмущенно спросил Дима.

Мальчик сжимал кулаки, хмурил брови, но молчал.

— Что произошло? Зачем вы пошли в поликлинику? — повторил вопрос Дима.

— Алена собрала деньги на операцию, нам нужно было направление.

Дима ошарашенно посмотрел на Сашку:

— Какие деньги? Какая операция?

— Операция мне. Чтобы я смог ходить…

— У тебя есть шанс встать на ноги?

Мальчик неуверенно кивнул, а Дима не хотел верить его словам.

— Почему Алена мне об этом не сообщила?

— Она не возьмет у тебя деньги.

Дима резко вскочил и нервно зашагал по комнате.

— Ах, ну да, мы же гордые, независимые, - он подошел к мойке, налил себе еще один стакан воды и быстро осушил его. — Хорошо хоть в квартире этой согласилась жить, а не в подвале.

— Она умрет, да? — вдруг спросил мальчик и заплакал.

Дима сел рядом и накрыл его кулачки своими ладонями:

— Конечно, нет. Это просто рана, она очень быстро заживет.

Сашка замотал головой:

— Нет, это папиллома. У ее бабушки была точно такая, и ей тоже ее кто-то разодрал. Она умерла через два года, ей было всего тридцать.

Дима насупился:

— Бред. Ну ты что! От родинок сейчас никто не умирает. Прекрати даже представлять себе это!

Но мальчик, не останавливаясь, мотал головой.

— Так, все, успокойся. Мы завтра утром поедем к моему знакомому профессору хирургу. Хорошо? Поедешь с нами, договорились? — и уже тише, как будто для себя, добавил: — Если делать операцию, то точно не здесь.

Дима зашел к Алене в комнату. Она так же лежала, свернувшись клубочком. Он присел на кресло рядом, протянул руку, чтобы погладить, но потом резко убрал, боясь испугать:

— Отмени на завтра всю свою работу, я приду за вами, и мы поедем к моему врачу. Он знаменитый профессор, посмотрит и тебя, и Сашку. Потом решим, что делать. Хорошо?

Как же она устала от всего! Не осталось никаких сил противоречить ему, доказывать, что она сама все сможет. Не сможет. А если даже и получится, то будет поздно. Нужно просто согласиться на его помощь, подумать не о себе и своей гордости, а о сыне, о Сашке.

— Да, — тихо ответила она.

Он хотел сказать «Умница» или «Хорошая девочка», но не сумел. Он не должен давать ей надежду. Пока он не излечится, пока не станет нормальным, он не должен быть с ней ласков. Пусть он лучше будет злодеем, грубияном, насильником в ее глазах. Потом он вернет ее любовь. Потом. Обязательно. Но не сейчас.

Как только Дима вернулся к себе, сразу набрал Давида, рассказал, что случилось с Аленой и Сашкой, и попросил срочно связаться со знакомым профессором.

Спал он отвратительно, ему всю ночь снилась Алена, которая убегала от него со словами «Я скоро умру».

В офис он пришел очень рано, только начало светать, Давида еще не было. Дима завалился на кресло и уставился в потолок.

Друг появился в начале девятого:

— Встреча с гуру медицины на двенадцать, — отрапортовал он вместо приветствия. — Кофе будешь? Пока наша секретарша спит, побуду ею.

И не дожидаясь ответа, направился в приемную за бодрящим напитком.

— У Сашки есть шанс ходить, представляешь? И она мне об этом даже не сообщила. Накопила деньги на операцию и собиралась ее делать, — громко произнес Дима, чтобы друг его услышал.

Давид появился в проеме двери с двумя чашками в руках:

— А чему ты удивляешься? Ты не помнишь, что ты с ней сделал?

— В квартире моей она жить согласилась! — как бы с упреком кинул Дима.

— В квартире она живет с твоими детьми. Потому что понимает, — Давид передал одну чашку другу, — что ты не позволишь своим детям жить в подвальном помещении и можешь вообще отобрать их, если она будет плохо о них заботиться.

— Никогда даже в мыслях не было отобрать у нее детей.

— Думаю, что в ее милой головке такой вариант появлялся не раз. Она мудрая девочка.

— Гордая слишком. Независимая. Пусть лучше Сашка инвалидом будет, но она не попросит у меня помощи. Считаешь, это нормально?

Давид пожал плечами.

— Любая мать хваталась бы за всякую возможность поднять своего сына, — продолжал Дима, — а она — нет. Главное, это держать свое лицо, да?

— Я думаю, что она для себя давно решила, что поставит Сашку на ноги. Своими силами. Вот эта возможность ее и грела. И она собирала деньги. И собрала. Чем она плохая мать? Да еще и для неродного сына?

Дима понимал, что друг прав. Алена замечательная мать. Самая лучшая на свете! Он вспомнил, как недавно просматривал видео, где Илья разбил ее любимую чашку.

Мальчик очень испугался. И не тому, что разбил, а что это была «мамина любимая», из которой она пила кофе каждое утро.

Илюша глядел на осколки и рыдал.

— Порезался? — она вскочила с дивана и бросилась к сыну. — Где? Покажи мне!

Она рассматривала его ручки, но он замотал головой и шепеляво произнес:

— Это была твоя любимая шашка…

Она стала целовать каждый пальчик по отдельности. Потом быстро собрала все осколки, взяла сына на руки — тот все еще продолжал реветь — усадила на колени и сказала:

— Это всего лишь чашка. Я куплю себе завтра другую и назначу ее самой любимой. Хочешь, пойдем вместе выберем? Это будет чашка, которую ты мне подаришь, и она станет самой лучшей на свете.

— Шамой-шамой? – размазывая слезы по щекам, спросил Илья.

Алена кивнула и стала покрывать лицо сына поцелуями.

Сын, радостный, крепко обнял маму, что-то прошептал ей на ухо и спрыгнул с ее колен.

— И я тебя тоже очень люблю, — произнесла Алена вслед убегающему сыну.

Дима вспомнил этот недавний эпизод, и в его глазах появились слезы.

Как бы он хотел иметь такую мать. Чтобы хоть раз обняла, приласкала, чтобы прошептала, что любит.

Он вспомнил, как однажды разбил граненый стакан. В этот момент на кухню вошла мать, схватила его за шиворот и кинула на пол возле битого стекла:

— Ты сейчас мне эти осколки языком слижешь, урод несчастный! – она взяла сына за шею и наклонила. Несколько осколков врезались в правую бровь в паре миллиметров от глаза, на пол брызнула кровь. Дима с ужасом зажмурился.

— Ты еще мне тут пол пачкать будешь своей кровью поганой, бракованной? Убирайся отсюда к черту, выродок!

Она с размаху пнула мальчика ногой, он откатился примерно на метр, успел вскочить на ноги и убежать в сарай. Дима помнил, как он сидел на холодной табуретке, под которой вечно отламывалась одна ножка, и ждал реакции отца, которому непременно доложат, и он обязательно придет воспитывать свое отродье. Он поддерживал грязную тряпку над бровью, чтобы остановить кровь. Вдруг в сарай, открыв костылем дверь, ворвался отец. Первый удар пришелся мальчику по ногам. Дима понимал, что надо убегать, что только так он спасется, но боль была невыносимой.

— А-а-а-а—а-а, — услышал он крик у двери.

Отец оглянулся и увидел в проеме Давида с лопатой в руках:

— Еще раз ударите его, я вас убью, поняли? Убирайтесь отсюда.

— Ах ты молокосос! Да я тебя! — отец неуклюже повернулся на протезе и пошел в сторону Давида.

Мальчонка подхватил лопату и убежал.

Дима понимал, что это был отвлекающий маневр, и что ему надо убираться отсюда, но ноги от боли не слушались его.

Отец обернулся, со злостью посмотрел на сына и решил продолжить «учение». Но голос Давида опять послышался за его спиной:

— Я сейчас скажу родителям, что вы меня избили, и вас посадят в тюрьму!

— Вот же гаденыш! — отец опять развернулся на протезе и поковылял в сторону двери. В этот момент Дима смог встать и прыгнуть в сено. Он знал, что отец не может передвигаться на протезе по сеновалу, поэтому затаился и ждал. Родитель зло осмотрелся, кинул в сторону сына еще десяток оскорблений и ушел.

Через минут пять Дима услышал скрип двери и голос друга, который стоял все с той же лопатой и звал его:

— Димон, ты где? Вылезай. Батя уже лег на печь и не придет.

Дима пополз к другу. Тот рассмотрел его побои и побежал домой за чистой тряпкой и медикаментами. Рана еще долго кровила и почему-то не заживала, хотя Давид смазывал ее несколько раз в день и промывал каким-то раствором.

Шрам до сих пор «украшал» бровь и напоминал о разбитом стакане. И о мужской дружбе.

Дима дотронулся до рубца, чуть погладил, но, заметив хмурый взгляд Давида, смутился.

— Я завидую своим детям самой белой завистью, которая только есть на свете. Ты же помнишь этот шрам?

— До сих пор не понимаю, как ты вырос достойным человеком. И не сломался, — буркнул Давид.

— У меня был ты. И Юрчик. И потом, — Дима вздохнул, — с психикой у меня все равно нелады.

— Да все у тебя в порядке. Я вот думаю… — Давид замолчал, подбирая слова, — все, чего мы добились, это только благодаря тебе.

— Прекрати!

— Да, Димон. Да! Я обыкновенный еврейский мальчик. Умный? Возможно, но без тебя я бы сидел где-то в своей однокомнатной квартире в пятиэтажке, может, стал бы главным бухгалтером на каком-то заводе. Но точно не так жил, — он обвел руками их шикарный офис с высокими потолками и дубовой мебелью, — точно не так. Недолюбленные дети — очень сильные личности, и они, как правило, успешны в жизни. Потому что ты делал все назло. Назло своей маме, отцу, школе, никогда не расслаблялся, полагался всегда и везде только на себя и поэтому добивался всего, к чему стремился. Ставил цель — и как бульдозер шел к ней. Я был просто всегда рядом, на подмоге. Ты боец. Всегда им был и сейчас остаешься.

— Угу. Боец. Я бы с радостью отдал все свои бойцовские качества за поцелуй и объятия родной мамы. За похвалу отца.

Давид молчал. Ему никогда не приходилось выбирать между любовью и мужеством. И он не хотел знать каково это — быть нелюбимым.

— Я очень рад, что мои дети знают родительскую любовь. — произнес Дима: — Это очень важно.

К профессору они приехали вовремя.

Сашку сразу увезли в отдельное здание на сдачу всех анализов. Сказали, что справятся без родителей и уже с результатами вернутся и обсудят дальнейшие действия.

Дима и Алена зашли в кабинет к профессору. Врач сразу начал рассматривать лицо Алены, предварительно сняв хирургическую повязку, которую ей наложили вчера в поликлинике.

— Моя бабушка умерла после того, как у нее оторвалась папиллома. Точно такая же. В том же самом месте. — Тихо сообщила Алена профессору.

— Ну, милочка, это когда было? Еще до войны, наверное. Тогда люди умирали из-за простого воспаления или заражения. Сейчас все по-другому. До вчерашнего инцидента эта папиллома вас беспокоила? Может цвет ее менялся?

— Нет, — уверено ответила Алена.

— Это хорошо, — задумчиво произнес он и продолжил крутить лицо Алены в разные стороны, рассматривая рану.

Потом он пригласил какого-то специалиста с микроскопом, и Алена сделала вывод, что все очень плохо. Она изо всех сил старалась держать себя в руках и не плакать, но не сдержалась.

Профессор стал ее ругать и объяснять, что сырая среда для раны категорически запрещена, а потом встал и ушел советоваться в другой кабинет, оставив Алену с Димой наедине.

— Ты ведь позаботишься о Сашке, если я умру? — неожиданно спросила она.

Он опешил и с возмущением бросил:

— Сама усыновляла — сама и воспитывай. Даже не думай об этом! Я отдам его в детдом, поняла?

Она с испугом посмотрела на него. И не поверила. Не может быть человек таким жестоким. Потом вспомнила его отношение к ней. Может. К сожалению, может. И она любит этого монстра. И если он опять захочет сделать ей больно, она снова доставит ему это удовольствие. Она сглотнула. Сглотнула ком, который стоял у нее в горле уже долгое время. Ком страха, обиды, боли и унижения. И поняла, что ей надо выстоять. Назло всем. И себе. Выстоять. Она справится.

Она опустила голову, а Дима пытался в это время сглотнуть ком ненависти к себе. И не мог. Ему захотелось взять себя за волосы и швырнуть об стену, избить до полусмерти, выбить из нутра весь этот чертов садизм, мазохизм, агрессию, что там еще? Ему хотелось выпотрошить себя, разрезать скальпелем ровно по вертикали, вытащить все внутренности вместе с дерьмовым, жестоким сердцем, засунуть в мясорубку и дробить до жидкой красной кашицы. Невозможно ведь быть такой скотиной. И пусть он это сказал сгоряча и только потому, что устал слушать ее бред про смерть, но ему было нестерпимо больно. Хотелось выть. Как он мог сказать ей такие слова? Лучше бы его всего парализовало или скрутило в тугой узел.

В комнату зашел профессор со специалистом:

— Значит, вот что мы решили. Мы сейчас возьмем небольшой кусочек материала, чтобы точно быть уверенными, что там все чисто, а на рану, к сожалению, придется наложить шов, иначе будет долго заживать, а когда заживет, будет некрасиво. Можем поставить укол, чтобы не было больно.

— Не надо. Я потерплю, — спокойно ответила Алена.

— Тогда пройдемте в перевязочную, а вы, молодой человек, — обратился профессор к Диме, — подождите нас тут.

Профессор увел Алену и очень скоро вернулся:

— Все нормально, не переживайте, сейчас зашьем, даже шрама не останется. Давайте решать по вашему сыну?

Дима кивнул.

— Сейчас его осмотрят, и мы решим, что делать. Но если есть деньги, то лучше отвезти его в Германию. Там замечательные специалисты, мои хорошие коллеги, есть даже старый, военный друг, который все еще оперирует. Вот бы вам к нему попасть.

— Что мне надо сделать для этого?

— Сейчас все расскажу…

Алену привели минут через пятнадцать. Диме показалась, что она стала еще бледней, чем была утром.

Она присела на стул, даже не взглянув на Диму, а он не мог на нее насмотреться. Разглядывал открытый лоб с синей венкой у виска, худые руки с тонкими пальцами, длинную несуразную юбку, неуклюжие коричневые ботиночки. Такие маленькие, как будто детские. Какая же все-таки она миниатюрная, нежная, как будто игрушечная, кукольная, ему так хотелось взять ее на руки и укачать как малышку. Такая нежность у него появилась в груди, даже защемило от нее так, что он раскашлялся.

Дверь открылась, и появился Сашка в коляске — его привез другой врач.

— Сына вашего уже посмотрели, все анализы сдали, снимки вот, передаем вам, они вам понадобятся. Показание к операции есть. Даже не просто показание, а рекомендация — надо делать как можно скорей, затянули вы с ней.

Дима подошел к Алене:

— Я здесь все сам решу, а вы пока потихоньку идите к машине. Подождите меня, пожалуйста, там.

Алена беспрекословно встала, взялась за ручки коляски и направилась к выходу. Открыв дверь, она оглянулась и сказала профессору:

— Спасибо вам огромное, доктор.

— Не за что. Ждем вас завтра на перевязку.

Рана у Алены очень быстро зажила, на перевязку и снятие швов она ездила с водителем. Шрама почти не осталось, только тоненькая беленькая полоска как воспоминание об уродливой папилломе.

Операцию врачи советовали делать как можно скорей, но у Алены не было заграничного паспорта. Его сделали, Давид решил это за неделю, подали на визу, и Алене отказали во въезде.

Дима подключил все свои связи. Время шло, но визу не открывали, только обещали. Каждый день. Наконец было решено, что поедут Дима с Сашкой, а Алена прилетит уже как получит разрешение.

Операция прошла замечательно. Врачи были очень довольны результатами и обещали, что через три месяца, которые Сашка проведет в реабилитационном центре, он вернется в Москву на своих ногах.

Любовь не бесчинствует

Алене, наконец-то, открыли визу со 2 января. Эту новость Дима сообщил ей в католическое рождество, в коридоре, когда принес в квартиру огромную пушистую ель. Он был уверен, что она обрадуется новогодней красавице и хорошей новости, но Алена смутилась, коснувшись колючей лапы, и тихо произнесла:

— Осталось только выжить.

Дима взорвался:

— Ты прекратишь этот ужас? Что не так? Чем ты вечно недовольна? Не зря говорят: дай палец в рот – откусит всю руку. Я уже устал тебе угождать! Сколько можно? Когда ты прекратишь эти тупые разговоры про смерть?

От его крика она поежилась, как-то даже немного скукожилась и тихо сказала:

— Прости.

Он приподнял елку и понес в гостиную. Мальчишки выбежали навстречу с радостным визгом:

— Елка!

— Папа, а у нас нет иглушек, - развел руки в стороны Игорек.

— Я купил, сейчас поставлю ель и принесу их. Готовьтесь.

Малышня опять с радостными криками стала кружиться вокруг елки и отца.

Дима с укором посмотрел на Алену и заметил, что она еле держится, чтобы не разреветься. Что-то ее ужасно гложет. Неужели разлука с Сашкой?

Он очень быстро справился с установкой, вышел и через пять минут принес огромную коробку: в ней было много разных ярких новогодних украшений. Он уселся с детьми на пол и стал аккуратно выкладывать по одной игрушке.

— Поможешь нам? – обратился он к Алене.

Она кивнула. Но радости на ее лице не было.

Она присела рядом с мальчиками и достала стеклянного снеговика.

— Красивый, — произнесла она, но даже не улыбнулась.

И тут наконец-то Диму осенило:

— Ты не любишь Новый год?

Она посмотрела ему прямо в глаза и, склонив голову, рассматривая снеговика, произнесла:

— Ненавижу.

Он не ожидал такого ответа.

— Почему? — спросил он.

И сразу замер, потому что вспомнил, что произошло 31 декабря 1989 года. Его кинуло в жар, потом в холод и он коснулся ворота рубашки, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу.

Она молчала, и он мысленно поблагодарил ее за это. Но потом она вытащила из коробки красный шар и сказала:

— Я не помню ни один Новый год, чтобы что-то не случилось. В прошлый произошел пожар в моей квартире.

— А позапрошлый?

— Я провела в больнице с мальчишками на руках с температурой 41. Сашка один был в этот праздник.

— А 31 декабря 91 года?

— Мне подарили приглашение на елку в Кремль, и мы все вместе, с Сашкой на коляске и мальчишками под мышкой, отправились туда. Когда мы вернулись, наша квартира была пуста. За три часа вынесли все: мебель, одежду, даже продукты из холодильника. Но самое ужасное — они украли все накопленные деньги на операцию Сашке. Это был самый голодный Новый год в моей жизни. На елке вместо игрушек висели мандарины, которые воры оставили только потому, что рассыпали их на пол, а на праздничном столе были оладьи на воде, компот из сухофруктов и отварная свекла.

— Ты в милицию обращалась?

— Да. И даже указала на ту, которая эта сделала. Она же мне подарила эти билеты в Кремль. Это была моя клиентка, я ей три месяца массаж делала. Но моя милиция меня бережет. Они закрыли дело через месяц за недостатком улик. — Алена сделала паузу: — А в девяностом у Сашки отобрали трехкомнатную квартиру, где он был прописан, и выдали однокомнатный подвал.

Дима замер. Был уверен, что она сейчас вспомнит и про 89 год. Но она только горько улыбнулась и сказала:

— Я пойду, наверное, ужин подогрею.

Он с благодарностью ответил «Конечно» и решил, что в этот Новый год он сделает все возможное, чтобы ничего плохого не случилось, и чтобы она поверила, что все это предрассудки.

Давид, как обычно, собирался на Новый год повидать отца и предложил Диме встретить праздник с семьей на их общей даче: свежий воздух, живые елки вокруг дома, мальчишки смогут играть во дворе, лепить снежную бабу, да и Алене полезно будет отвлечься. Диме понравилась идея. Боялся он только одного: что она придет к нему ночью в комнату. Но он очень быстро успокоил себя тем, что сейчас живет в соседней квартире, и она хорошо знает адрес, и, если бы хотела — давно бы уже наведалась. Да и к тому же он прекрасно дал ей понять, что не верит в любовь, и напугал, что с удовольствием повторит еще раз то, что было четыре года назад, и с радостью выбьет всю ее дурь и любовь. Да, пусть и говорил он это еще в мае, но был уверен, что она помнит.

В Германию они собирались 2 января в обед, Давид должен был вернуться рано утром и присматривать за мальчишками. Оставалось без происшествий встретить Новый год.

Дима накупил полный багажник продуктов. Чего там только не было!

30 декабря они заехали на дачу. Алена с какой-то грустью смотрела на двухэтажный дом, в котором была всего однажды, в первый день их встречи.

Дима затопил камин для антуража, Алена замариновала гуся в специях на праздничный стол. Дети весь вечер провели на улице, отец развлекал их, они хохотали, иногда просто визжали от счастья. Свежий воздух их так утомил, что уснули они практически за ужином, Дима их по очереди отнес по кроватям, а сам удалился в кабинет, даже не пожелав Алене спокойной ночи.

Она почему-то медлила и не хотела ложиться спать. Целый час убиралась на кухне, потом до полуночи сидела в гостиной и читала книгу.

В свою спальню она зашла далеко за полночь. Дима так и не вышел из кабинета. Спать ей не хотелось совсем, да и как тут поспишь: уже наступил самый ужасный день в году, которого она боялась до дрожи в коленях и спазмах в желудке.

Она приняла душ, улеглась в кровать, услышала, как открылась одна дверь, кто-то прошел по коридору и по скрипучей лестнице поднялся наверх. Она поняла, что это Дима вышел из кабинета и зашел в свою спальню.

Страх и паника начали овладевать ею, в голове появлялись картинки, что дети заболели, или Сашка встал на ноги и упал. Хотя она сегодня звонила ему, и он был счастлив и спокоен как никогда. Зная, что Алена боится этого чертова 31 декабря, он сам, без напоминания, обещал:

— Я проведу целый день в постели, не переживай, пожалуйста. Свои первые шаги я попробую сделать, когда ты с Димой прилетишь ко мне. Обещаю.

В свете фонаря за окном она увидела крупные снежинки, которые засыпали новогоднюю Москву, а ужасное воображение уже рисовало ей, что Дима утром сядет за руль и уедет в офис. По дороге с ним случится страшная авария, которую она представила во всех красках: море крови, искорёженный автомобиль и скорая помощь с мигалками.

От этой жуткой картинки она приподнялась на локтях и стала глубоко дышать, как будто до этого ее кто-то долго душил. Потом невольно вспомнила, что было 31 декабря пять лет назад, и ее осенила мысль взять огонь на себя и повторить это. Пусть лучше ей опять будет плохо и больно, главное, чтобы с детьми и Димой ничего не случилось. Она почему-то совсем не сомневалась, что он с легкостью повторит все то, что сделал с ней тогда. Но она этого совсем не боялась и решила принять как лекарство. От страха. От паники. От одиночества.

Как ей хотелось дотронуться до него. Иногда ей казалось, что она теряет рассудок, когда он просто стоял или сидел рядом. Она чувствовала его запах, слышала дыхание, даже улавливала стук его сердца и умирала от желания обладать им.

Она решительно поднялась с кровати и направилась в его комнату.

Тихонько, на цыпочках, прошла по скрипучему полу в коридоре, поднялась по лестнице, распахнула дверь в его спальню и увидела его лежащим на кровати с книгой в руках.

— Уходи отсюда, — прошипел он. — Убирайся!

— Не могу, — она смело закрыла за собой дверь. — Помнишь, ты обещал выбить из меня всю любовь, вместе с моей дурью. Так что будь добр — держи свое слово.

Она прошла и присела на кровать.

Он издал вздох разочарования: глубокий, как рык, шумный, как будто выдыхал боль.

Алена забралась с ногами на постель. Ее трясло, но она дрожащими руками расстегнула его рубашку и провела линию от груди до живота, чувствуя, как напряглись его мышцы под ее пальцами.

Он схватил подушку и, прижимая руками, зарылся в нее лицом.

А потом все было как в тумане. Она поняла, что получила доступ к его телу и не смогла себя остановить. Она стала покрывать его мелкими, но жадными и короткими поцелуями: плечи, ключицу, потом грудь, одновременно она ласкала его руками, как будто массажировала, но на самом дела еле касалась тонкими пальчиками кожи. Его дыхание участилось, но от так же лежал неподвижно, прижав подушку к лицу. Совсем осмелев, понимая, что он ее уже не остановит, она коснулась языком его груди, а рукой провела по темной полоске волос от живота чуть ниже, дошла до его боксеров, смело оттянула их вниз и замерла, увидев огромный возбужденный член.

Затаив дыхание, она коснулась его губами и почувствовала твердую пульсирующую плоть. Очень аккуратно провела по нему языком по всей длине.

Дима в этот момент выгнулся, опустил руки и сжал простынь. Подушка все еще оставалась на его лице.

Она продолжила скользить губами по бархатной коже, а пальцами нежно, но уверенно накрыла член рукой, обхватила и чуть сдавила. Дима выгнулся еще сильней, из его груди вырвался стон, а член отозвался на это мучительной пульсацией.

Она совсем не ожидала, что это так быстро произойдет, поэтому немного растерялась и просто продолжала смотреть на светлую жидкость в своих ладонях и как он тяжело дышит.

Когда его дыхание восстановилось, она слезла с кровати и вышла из его спальни.

Дима убрал подушку с лица и уставился в потолок. «И что это было?» - мысленно спросил он себя. Он кончил как мальчишка за две минуты от того, что она дотронулась до его члена?

— О Боже! — прошептал он вслух, смущенно хмыкнул и подумал о том, как он будет завтра ей смотреть в глаза.

Вот это позор! Но ему было смешно. А еще на него накатило давно забытое чувство удовольствия. Не только сексуального. Простого, житейского удовольствия, которое в народе называют счастьем.

Дима проснулся от звона посуды на кухне, взглянул на будильник — девять утра. Он улыбнулся — давно он так долго не спал.

За окном кружили крупные хлопья снега. Он подумал о том, что надо будет обязательно слепить снеговика, и может, даже не одного, а нескольких, а еще лучше сводить детей на горку. Потом вспомнил, как Алена боится этого дня и того, что с детьми может случиться что-то плохое, и передумал. Возможно, он съездит в офис и еще надо будет, наверное, докупить подарки. Нет, он позаботился о них заранее, но ему сейчас хотелось засыпать их дарами, особенно Алену. Как ей в глаза смотреть? Но он опять улыбнулся от этой мысли и от воспоминания, что произошло ночью.

Мальчишки услышали его шаги еще в коридоре:

— Папа, снег! Идем бабу лепить! — они обступили его и тянули на улицу.

— Обязательно пойдем, дайте мне пять минут на кофе, пожалуйста! — он схватил обоих мальчишек под мышки и закружил. Они засмеялись от удовольствия, он опустил их на пол и поцеловал макушки.

Алена поставила на стол чашку с кофе. Он почему-то решил, что Алена должна светиться от счастья, как он, но потом вспомнил, что сегодня ее самый нелюбимый день в году, и сам немного расстроился.

— Доброе утро, — поздоровался Дима.

— Доброе, — отозвалась Алена и возле чашки с кофе поставила тарелку с оладьями, обильно политыми шоколадным соусом.

— Ты поедешь в город? — несмело спросила она.

— Тебе что-то надо купить? — от отпил из чашки обжигающий кофе.

— Нет, нет. Просто…

— Хочешь попросить меня, чтобы я не ехал в эту ужасную, снежную погоду, да?

Она несмело кивнула.

— На горку с мальчишками тоже не отпустишь?

Она уверенно замотала головой.

— Во дворе хоть снеговиков можно слепить? — ему было смешно, он ухмылялся.

Она невольно улыбнулась и кивнула.

— Ладно. Пусть сегодня все будет по-твоему!

К обеду за стол ее мужчины сели краснощекими и светились от счастья. Все трое. Они с аппетитом умяли приготовленный обед и улеглись на диван смотреть телевизор. Там же и заснули, в обнимку. Алена смотрела на них, и у нее разрывалась душа от счастья, что они у нее есть. Хотя, конечно, она понимала, что отношения между ней и Димой неправильные и что он ее совсем не любит, но откуда-то в памяти всплыли поговорки «Под лежачий камень вода не течет» и «Стерпится – слюбится». Ей ужасно не хотелось, чтобы ее терпели, но отказываться от Димы сейчас она не была готова. И да, она будет пытаться залезть ему в душу, запасть и остаться там. Он уже допустил ее к своему телу, а это огромный шаг, она об этом и не мечтала. Хотя… конечно мечтала. Только не верила, что такое возможно. А сейчас поверила. Главное — удержаться и продолжить свои маленькие, но уверенные шаги к его холодному сердцу, не споткнуться, не упасть, ей бы только удержаться на этом скользком пути.

Гусь стал украшением новогоднего стола, да и уминали мужчины его, как будто не ели неделю.

Когда Алена решила поменять тарелки на чистые, Дима подошел к ней и прошептал на ухо:

— Отвлеки мальчишек, пожалуйста, на минуточку, — и поднялся в свою спальню.

Илья с Игорем сидели на полу у телевизора и собирали пазл.

— Ребята, а пойдемте в детскую, я хочу у вас кое-что спросить, — она повела за руки близнецов в их спальню и спросила, какой плакат они бы хотели повесить на стену. Сыновья начали предлагать различные варианты, спорить. Через пять минут договорились наклеить на стену карту мира. И все трое вернулись в гостиную.

Никаких изменений Алена не заметила и подумала, что она, наверное, рано вышла, нужно было задержать их чуть подольше, как вдруг раздался стук в дверь.

Все трое пошли открывать и увидели на пороге Деда Мороза.

Мальчишки запрыгали, а Дедушка искажённым голосом их отца произнес:

— Кто вел себя хорошо, тот получает подарки. Простите, очень спешу и поэтому прошу вас поскорей принять их, — он протянул им пять красных мешков, — а мне пора других деток поздравлять.

Дед Мороз развернулся и ушел, а дети с Аленой стали рассматривать пакеты. На каждом мешке была бирка с именем: Игорь, Илья, Алена, Давид и Саша.

Мальчики сразу схватили свои именные мешки и уселись на ковер у телевизора рассматривать, что же им принес дедушка. Алена быстро убежала в спальню, достала из своей сумки синюю небольшую коробку, принесла ее в гостиную и уложила под елку рядом с красными мешками Димы. В дом, не стучась, вошел хозяин без верхней одежды.

— Папа, ну где ты ходис? — дети бросились к нему и стали рассказывать про Деда Мороза.

— Как же я его не увидел? — вздыхал отец. — Я же специально пошел на улицу, чтобы прочистить дорогу ему, и не заметил. Ай-яй-яй, — он театрально сжимал на груди руки и делал расстроенный вид.

— Там и ваши подарки есть! — указал на ель Илья.

— Правда? Ух ты! Ну пошли, Ален, смотреть, что нам Дедушка Мороз принес.

Он слегка приобнял девушку и повел к новогоднему дереву.

Они присели у елки на мягкий ковер, и Алена протянула Диме свою коробку, а сама взяла мешок с биркой «Алена».

Дима не ожидал, что для него тоже есть подарок, и, слегка приподняв бровь, хихикнул:

— Какой хороший добрый дедушка! Не забыл про своего внучка Димочку? — он взял коробку, потряс ее у уха, и, кивнув на свой красный мешок, добавил: — Давай, открывай, посмотрим, что он тебе подарил.

Алена достала из мешка коробку, перевязанную бантом, развязала ленту, открыла и увидела телефон. Сотовый, серебристый телефон Нокиа. Они только начали появляться в России и только у самых крутых бизнесменов. Она смутилась:

— Спасибо…

— Это чтобы ты всегда была на связи. И чтобы со мной смогла связаться в любую секунду.

А Дима тем временем открыл свой подарок и обалдел:

— Это Сейко? — спросил он и вынул часы. — Золотые?

Алена кивнула.

— Зачем такие дорогие, Ален?

— Не нравятся? – она расстроилась.

— Конечно, нравятся, — он надел их, поглядел со стороны, как смотрятся, и смущенно поблагодарил.

— Там еще галстук.

Он вытащил второй подарок и вздохнул:

— Ох уж этот Дед Мороз. Прям миллионер, не меньше.

Она улыбнулась. К ним подбежали мальчишки и стали хвастаться подарками.

Очень скоро дети захотели спать, и Дима пошел их укладывать по кроватям, а Алена убрала со стола грязные тарелки и вытащила из холодильника торт.

Коржи она испекла еще на квартире, а сегодня в обед перемазала их сливочным кремом и украсила крошкой от остатков.

— Давай по бокалу шампанского, до Нового года всего пару минут осталось, идем на диван, к телевизору, — предложил Дима.

Они прошли в гостиную. Алена присела, он открыл шампанское, разлил по бокалам и плюхнулся рядом с ней на диван. Раздался бой курантов, они чокнулись хрусталем и отпили по глотку.

— Ну что? Первое твое 31 декабря без ужаса и эксцессов?

Она довольно кивнула:

— Это потому, что ты рядом.

— Да, в прошлый Новый год я немного опоздал… — он смутился и решил поменять тему: — Хочу сказать тебе, что я неловко себя чувствую с этими твоими подарками.

— Почему? — не поняла она.

— Ты мне два подарила, я — один. Неравенство. Давай, говори, чтобы бы ты еще хотела получить на Новый год?

Алена опустила глаза:

— Поцелуй.

Дима смутился, его хорошее, игривое настроение куда-то очень быстро улетучилось.

— Мне кажется, — сказал он после долгой паузы, — что не очень корректно просить в подарок то, что не касается тебя лично, а касается других людей.

Алена вспыхнула. Она бы и не попросила никогда, если бы он не потребовал вариант другого подарка.

И ей стало стыдно, как будто она, как нищая, стоит на коленях перед ним и просит о маленьком, несчастном поцелуе. А он брезгливо отворачивается от нее, как от прокаженной, бросает несколько монет на пол и уходит.

А потом ей стало ужасно обидно, даже затошнило и от сухости запершило в горле: она мучительно сглотнула и резко поднялась с дивана, чтобы налить себе воды.

— Доброй ночи, — бросил он грубо, демонстративно откидываясь на спинку дивана и увеличивая громкость телевизора.

На ватных ногах она побрела в свою спальню и рухнула на кровать.

У нее не было сил даже переодеться, душа изнывала от обиды и унижения. Но она очень быстро заснула, а когда проснулась, за окном все еще была ночь.

Она стала себя успокаивать, что ничего ужасного не случилось. Просто у нее не хватило мозгов и такта, ведь она не имела никакого права просить этот подарок на Новый год. Она полностью себя убедила, что не права и такими методами ничего не добьется.

Дима же не на шутку рассердился. Он давно в своей голове четко разложил все по полочкам: что он может позволить женщине, а чего нельзя допускать ни при каких обстоятельствах. Сразу всплыла в памяти история с его первой девушкой Ольгой.

Это было уже после армии и после того, как он окончил первый курс института и вместе с Давидом на лето уехал в стройотряд. Ольга была на несколько лет старше Димы, но сразу положила на него глаз: постоянно заигрывала, но как только он делал шаг ей на встречу — она оскорблялась и убегала. На следующий день все повторялось, и он абсолютно не понимал, чего она хочет. Так продолжалось двадцать дней, как оказалось, такие правила были у серьезной девушки Ольги. Потом они еще месяц переходили на второй уровень отношений: Диме разрешено было ее целовать. Но там тоже было все строго, чуть ли не по минутам в день. Время поджимало, он через пару дней должен был уже вернуться в Москву, в институт, а она все продолжала с ним играть в недотрогу. В последнюю ночь пребывания в стройотряде она милостиво сообщила, что готова к близости. Началась прелюдия из поцелуев, и Ольга, почему-то уже совершенно не стесняясь, запустила руку в его штаны. А через мгновение, как будто ошпаренная, отскочила и возмущенно сказала:

— Таким орудием стреляй в одиночестве! — и ушла.

Он пришел в общежитие подавленным. Давиду еле хватило сил и терпения выпытать, что случилось. Дима все рассказал ему и сделал вывод:

— Мать моя была права. Я бракованный. Я чувствую свою неполноценность.

— Когда это большой член считался недостатком? Неполноценный – это я, со своим маленьким крючком, а ты настоящий мужик!

— Которого не хотят бабы.

— И меня не хотят с маленьким. Может, все же дело не в размере наших «орудий»? Может, дело в нашей неуверенности? Слабости?

Дима серьезно задумался об этом уже в Москве, пробуя свое новое поведение с девушками. И пришел к выводу, к которому пришел Пушкин более века назад: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей».

Бабы стали липнуть как пчелы на мед. Тогда же он понял, что никогда не станет бегать за женщинами и унижаться.

С того дня он больше никого не добивался: ждал, когда влюбятся и сами прибегут, а после просто дарил им себя. На ночь, на три, на неделю, не больше. Потом ему становилось скучно, и он с нарочитым равнодушием смотрел на другую девушку и все шло по кругу.

Дима понимал, что обидел Алену. И когда отказал в поцелуе, и когда дал понять, чтобы она убиралась в свою спальню.

Он чертыхнулся, тяжело вздохнул и осознал, что жалеет о том, что натворил.

Настроение было хуже некуда. Зазвонил мобильный телефон, это был Давид. Он поздравил друга с Новым годом и за пять секунд понял, что дела у него не очень.

— Что случилось?

Дима молчал.

— Поправимо? — не сдавался Давид.

— Да. Мелочи.

— Может, тебе съездить к Константину Владимировичу?

Друг задумался, потом разочарованно произнес:

— Сегодня 1 января. Воскресенье. Он не примет.

— Жди. Сейчас перезвоню.

Психотерапевт был назначен на девять вечера, раньше никак не мог, встречал Новый год где-то в гостях, в Подмосковье.

Дима проснулся рано и не знал, что ему делать с Аленой, как себя вести. Извиняться он не привык и не собирался, хотя и чувствовал, что зря обидел ее.

Он лежал в кровати и пытался найти себе оправдание, почему он так поступил. И очень скоро нашел.

Дима привык, что к его подаркам женщины относятся как к манне небесной.

Последние три года у него была постоянная женщина по имени Эля. Профессия у нее была древнейшая, и кроме него в день она обслуживала еще десяток других мужчин.

Она умела заводить его с пол-оборота, выполняла все его прихоти в постели, сама просила наказать и беспрекословно подчинялась. Самым главным в их отношениях было то, что Дима видел — Эля получает удовольствие, когда он делает ей больно. По крайней мере, ему так казалось, и с ней он чувствовал себя не таким дерьмом. Одно дело — платить деньги за то, что кто-то терпит отвратительные даже для самого себя пытки, а другое дело, когда просят об этом и еще кайфуют.

Он считал, что просто на время нашел ту женщину, которая удовлетворяла его, и был доволен. До того момента, как понял, что у него к Алене родилось чувство.

Тогда отношение к Эле резко поменялось. По сравнению с чистой и действительно настоящей и искренней Аленой его стала раздражать наигранность и испорченность Эли. Качество секса резко ухудшилось, продолжительность утомляла. Он попытался поменять партнершу, но все стало еще хуже, к тому же не все проститутки соглашались иметь с ним дело. Поэтому встречи с Элей он не прекратил, а только сократил.

В памяти всплыло, как он неделю назад подарил Эле такой же мобильный телефон, какой преподнес Алене. Только в отличие от Алены, которая только улыбнулась, Эля бросилась его благодарить, прыгала от счастья, и эта радость точно не была поддельной.

«Какие же все-таки разные реакции на один и тот же подарок», — думал Дима.

Понятно, что и дамы они тоже разные, но ему казалось, что если женщина к нему испытывает чувство, то она должна быть рада любому знаку внимания. Он ошибался. Алене совершенно не важны материальные блага. И это глупо. Ведь мужчина чувствует себя важным и нужным, когда может сделать благородный жест в виде дорогого презента, а самое главное, ведь подарок – это проявление, пусть не любви, но элементарного внимания.

Он потратил свои деньги и время, он думал, что ей подарить, он хотел сделать ей приятное, а она так бессовестно отнеслась к нему.

Эти размышления так разозлили его, что он фыркнул, решил вообще не здороваться с Аленой, полностью ее игнорировать и поехать к Эле. Она уж точно не попросит его о глупых поцелуях и будет безумно рада только тому, что он заглянет к ней на часок.

Дима позвонил Эле, как только выехал с дачи, рано утром.

— Еду к тебе, мне срочно нужно выпустить пар.

Она очень обрадовалась.

— О-о-о, это я люблю. Жду, любимый!

От слова «любимый» у него скрутило все внутри, он даже на миг передумал ехать, но разрядка ему была ой как необходима.

Эля встретила его в прозрачном пеньюаре ярко-красного цвета.

— Проходи, любимый, — проворковала она.

— Я просил не называть меня так! — грубо бросил он.

— Ой! — она театрально прикрыла рот рукой. — Я заслужила серьезное наказание, и готова его понести.

— Сначала заткни свой поганый рот кляпом, я больше не хочу тебя слышать.

Они прошли в спальню, Эля демонстративно вставила кляп себе в рот и затянула на затылке. Затем сняла свой легкий пеньюар, оголяя шикарную, большую грудь и протянула ему плеть.

— Я ненавижу, когда ты голая, - он раздраженно схватил флоггер за рукоятку, бросил Элю на кровать спиной к себе и размахнулся. Плетка с тихим визжащим звуком опустилась на ее спину, Эля выгнулась и застонала.

Не давая расслабиться, ее спину и бедра покрывали один удар за другим. С каждым разом Эля так же выгибалась, закидывая голову назад, и рычала, как львица.

Когда ее спина и бедра разукрасились красными полосками, Дима почувствовал усталость и некую апатию. Эле явно было больно. Он знал, потому что и сам такое испытал. Но боль имеет странное свойство: она дарит наслаждение. У него в душе творилось что-то необъяснимое. Ему было и жаль Элю, и хотелось сделать так больно, чтобы она прямо тут сдохла, и он больше никогда ее не видел.

— Сними кляп и соси, — приказал он.

Когда она повернулась к нему, по ее лицу текли слезы, а ему ее не было жалко. Вульгарность. Пошлость. Развязность. Вот что раздражало его до невозможности, до зубного скрежета.

Она быстро сняла кляп, вытерла слезы и встала перед ним на колени. Затем с улыбкой, заглядывая ему в глаза, стала расстёгивать ширинку.

— Что такое? Совсем не возбудился? Может продолжим порку? Я только начала входить во вкус…

— Рот закрой, тварь!

— Как же меня заводят твои грязные ругательства.

Она вытащила его вялый член и попыталась вставить в рот, опять поднимая на него довольный взгляд, как будто только об этом и мечтала всю жизнь.

Он оттолкнул ее, застегнул ширинку и направился в коридор.

— Да что опять не так?

Дима летел по лестнице вниз, когда услышал ее раздраженный голос:

— А деньги? Я задаром нанималась сосать твой сраный член?

Он возвратился. Она стояла босиком у двери и недовольно смотрела на него. Он бросил ей в лицо несколько зеленых купюр, она их подобрала с пола и раздраженно проворчала:

— Придурок конченный!

И он понял, что больше никогда сюда не придет.

Весь день он провел в офисе, разгребая все договоры с клиентами на поставку оборудования, и был безумно рад, что занял себя работой, а не мыслями, что ему делать.

К девяти часам он приехал к психотерапевту.

Константин Владимирович сразу попросил обозначить проблему, с которой пришел Дима.

— Их не одна. Навалилось…

— Давайте по порядку.

Дима начал с рассказа о том, как предложил Алене попросить у него еще один подарок.

— И вы отказали? — задумчиво спросил Константин Владимирович. — А вам хотелось ее поцеловать?

— Нет.

— А как вы чувствуете, может, ваше отношение к ней поменялось? Возможно, чувства исчезли?

— Нет. Ничего не поменялось.

— Хорошо, расскажите тогда про свой первый поцелуй, пожалуйста.

Диме пришлось рассказать про Ольгу, ее правила, ее отказ в сексе и побег.

— Кое-что становится понятно. У вас выработалась некая система поведения: воздействие запахов, слов, касаний, в вашем случае поцелуя, на ваше сознание. Сейчас объясню. Вот у вас было какое-то событие. Давно было. И оно забыто. Но это воспоминание, как спусковой механизм, активируется, когда вы проживаете похожее событие еще раз.

Дима вздохнул, Константин Владимирович понял, что клиенту ничего не ясно, и продолжил объяснение:

— Например. Вы почувствовали определенный запах духов и сразу вспомнили ту женщину, которая лет сто назад ими пахла. И если эта женщина причинила вам боль, то от запаха этих духов сейчас вас скрутит и захочется убежать или удушить ее.

— Я понял, — кивнул Дмитрий. — Тот неудачный поцелуй, а вернее, его последствия заставляют меня отказываться от поцелуя сейчас.

— Браво! Вы гениальный ученик.

— Как с этим справиться?

— Нужно создать новое соединение, новое взаимодействие. Не «Поцелуй — равно разочарование», а «Поцелуй — равно наслаждение». Ну и попытайтесь отключить голову и просто увлечься этим процессом. Поцелуй — это настоящий дар, соприкосновение душ. Это прекрасно!

— Звучит как гипноз, — засмеялся Дима.

— Попробуйте. Просто рискните доставить себе еще раз это удовольствие, не думая о последствиях, а наслаждаясь процессом. Думаю, тут понятно? Идем дальше?

Дима стал рассказывать, что его очень обидела реакция на его презент, ведь он долго думал, что подарить Алене, и очень хотел ее обрадовать.

— Тут могут быть несколько причин. Возможно, она просто не умеет принимать подарки. Или ей никто их никогда не дарил. Мы не знаем, какие мысли у нее в голове, как поступали с ней ее родители, какой у нее выработался рефлекс. Люди по-разному относятся к дарам. Некоторые, именно с помощью презента выражают свою любовь и ждут ее от партнера. Другим нужны прикосновения, третьим слова и обещания. Все люди разные. И если вы начинаете строить отношения с человеком, то не мешало бы узнать, какие проявления внимания ей необходимы. Но я могу вам сейчас с уверенностью сказать, что точно не материальные. Скорей всего, она относится к тактильному типу выражения своих эмоций. Ей нужен контакт с партнером посредством рук, губ, тела. Поэтому она и попросила вас о поцелуе. Кто она по профессии?

— Закончила Иняз. Но сейчас работает массажистом.

— Понимаете почему? Руками она передает свою энергию и на работе, и дома: нежные касания, поглаживания, объятия, поцелуи. Вам важно чувствовать свое превосходство и благородство: вы преподносите коробочку с колечком и таким образом проявляете заботу и внимание, а ей нужен телесный контакт.

— Я очень редко кому дарю подарки. Хотя… — он вспомнил, когда она выкинула в окно его цветы и часики, и сразу понял, что психотерапевт прав. Ей нужно другое.

— Ну хорошо, возможно, вы дарите что-то не материальное, а помощь, например. Вы любите брать ответственность, оберегать от невзгод, помогать, когда возникают проблемы, и решать их. Так вы чувствует свое благородство. Суть от этого не меняется. У вас разные ценности проявления любви. Еще вопросы?

— У нас была близость, — Дима накрыл лоб ладонью и провел по волосам, взъерошивая их.

— И вы мне об этом сообщаете в конце сеанса? — засмеялся Константин Владимирович.

— Да это и нельзя назвать близостью. Она ко мне пришла… а я, как болван, лежал и не шевелился. Я думал, она посидит, посмотрит, что я ничего не собираюсь делать, и уйдет. А она взяла и все сделала сама.

— Довела вас до оргазма?

— Да.

— Вам было хорошо?

— Очень.

— Чего вы боялись? Наброситься на нее и причинить боль?

— Нет, я знал, что больше никогда этого не сделаю. Просто я был уверен, что половой акт со мной длится вечность, что меня невозможно возбудить поглаживаниями и поцелуями, что если я начну, то я измотаюсь сам и замучаю ее. Но все произошло так быстро! Я кончил за две минуты.

Константин Владимирович откинулся на кресло и заулыбался:

— Чего вы сейчас боитесь?

— Я боюсь, что если я начну активничать, то запустятся мои старые, как вы их назвали? Взаимодействия с воспоминаниями? Вот я и боюсь, что эти воспоминания одержат победу и я уже не смогу пойти по новому сценарию.

— Логично, — задумался Константин Владимирович.

Он смотрел куда-то в сторону и искал варианты.

— Смотрите. Можно закрепить результат. Да, полежать, как болван, и еще пару раз получить удовольствие. Можно чуть-чуть проявить инициативу и закончить пассивной позой, а еще можно отключить голову и делать то, что вам в эту секунду захотелось. Вы увидели ее грудь и захотели прильнуть к ней? Отлично. Не захотели? Это вызвало у вас неприятное воспоминание? Не делайте этого. Просто слушайте свое сердце и совершайте только те действия, которые вам до одури хочется выполнить.

Дима, довольный, поднялся с дивана, подошел к Константину Владимировичу и пожал руку:

- Вы не представляете, как сильно вы мне помогли. Константин Владимирович засмущался:

- Слушайте свое сердце. Оно вас не обманет.

Дима летел на дачу как на крыльях. Давно у него не было такого замечательного настроения. Психотерапевт так здорово ему все разложил по полочкам!

Он вспоминал Алену, ее нежные руки, поцелуи на своем теле и чуть не задохнулся от счастья.

На дачу он приехал уже после полуночи. В доме было темно, пахло сдобой, уютом и любовью.

Дима решил сначала принять душ, а потом зайти к ней в спальню.

Он быстро поднялся по лестнице, направился в ванную, а когда вышел из своей комнаты, увидел ее. Алена стояла в маленьком коридорчике возле лестницы и жалобно смотрела на него.

Затем она подошла и сказала:

— Прости, я правда не хотела тебя обидеть своей просьбой. Давай попробуем забыть об этом? Я обещаю, что больше никогда…

Он не дал ей договорить, резко наклонился и впился в губы, жадно просовывая язык внутрь. Она совершенно не ожидала такой реакции, и у нее подкосились ноги. Он почувствовал, что она сползает вниз, обхватил ее за талию, чуть приподнял и крепко прижал к себе. По его телу мгновенно пробежали волны возбуждения. Ее губы пахли медом, сеном, луговыми цветами, солнцем и лесной тишиной.

Он запустил руку в ее волосы, вытащил пару металлических шпилек, и густая копна рассыпалась по ее плечам. Волосы пахли сладостью и карамелью.

Она жадно тянулась к нему, а одна ее рука скользнула под пояс его спортивных брюк. Она добралась до его твердой плоти, обхватила ее и слегка сжала.

Вдруг он резко отстранился и посмотрел ей в глаза. Она тяжело дышала, а ее взгляд, хоть и слегка напуганный, умолял продолжить. Он опять ворвался в ее рот и издал едва уловимый стон, касаясь своим языком ее.

Под его бельем возбуждение было максимальным, он никогда не думал, что обычный невинный поцелуй сможет так завести его. Хотя невинным его, конечно, назвать было трудно. Ей казалось, что ее сейчас разорвет от счастья, и она мысленно просила только о том, чтобы это продолжалось вечно. Она продолжала ласкать его плоть рукой под стесненной одеждой, он хрипло застонал и чуть спустил эластичный пояс спортивных брюк. Он целовал ее жадно, дико, требовательно. Его необузданная страсть должна была напугать ее, но ее сердце разрывалось на части от переполнявших эмоций. Ее пальцы уверенно продолжали обводить контуры, а его ненасытный поцелуй был совсем не похож на нежные движения ее руки. Вдруг он вздрогнул, отстранился и запрокинул голову. Его плоть запульсировала, а оргазм, мощный и яркий, казалось, длился вечно. Он нежно отстранил ее руку и сильней прижал Алену к себе.

Она мягко коснулась губами его шеи, как раз в том месте, где бешено бился пульс.

Постепенно напряжение спало, он опустил голову, затем чуть разжал объятия, отпуская ее.

Она еще раз на секунду прильнула к нему, вдохнула его запах и выскользнула.

— Спасибо за подарок, — тихо сказала она со счастливой улыбкой на губах, и легкой, невесомой походкой спустилась вниз по лестнице.

Она с такой теплотой произнесла это «спасибо», что у него защемило в груди от нежности.

Он зашел в свою комнату и рухнул на кровать. Он чувствовал себя невероятно счастливым.

Утром их разбудил громкий стук в дверь. Алена вышла в коридор и увидела, как Дима на пороге обнимается с Давидом.

— Соскучился по вам! — хлопнул его по плечу Давид и вдруг заметил Алену. — Привет. Ну что, готовы? Чемоданы собраны?

— Да мы на два дня летим, что там собирать? Проходи, идем кофе выпьем, — ответил за нее Дима.

Алена никогда не летала на самолетах, да и в аэропорту она была впервые. Ее смешная сумочка, длинная, бесформенная юбка ниже колена, какая-то несуразная шубка из чебурашки изрядно нервировали Диму, а привычная гулька на голове напрягала. Он не понимал, как можно так безвкусно одеваться и зачем она всегда так сильно затягивает свои шикарные волосы. В этом образе Алена его раздражала, и он ничего не мог с этим поделать. Сам себя уверял, что нельзя судить человека по одежке, но не мог перестать об этом думать. Его бесило то, что ее внешняя оболочка никак не стыкуется с внутренним содержанием.

Приземлились они после обеда и сразу направились в больницу к Сашке. Алена бросилась к сыну, как будто они год не виделись, а Сашка расплакался и не выпускал ее руки.

Врач сообщил, что воспаления нет, шов почти зажил и они разрабатывают тело для восстановления полноценных функций и уже потихоньку начали реабилитационный период. Мальчик очень старается и прилежно выполняет все упражнения. Пока пробовать вставать еще нельзя, но через месяц таких упорных тренировок и массажа он обязательно встанет, врач в этом не сомневался.

Конечно, Сашке хотелось уже поскорей бегать, а еще больше хотелось убежать отсюда в Москву. Но Алена нашла нужные слова, чтобы объяснить сыну, что спешить не стоит, а то можно навредить себе и придется опять начинать все сначала.

Они просидели в больнице до позднего вечера. Алена уложила сына в постель, накрыла одеялом, поцеловала, и со спокойным сердцем они с Димой отправились в отель.

В машине она ему сказала:

— Я понимаю, что мое «спасибо» — это ничто. Я очень тебе благодарна за то, что ты сделал для нас. Безмерно благодарна. Если я могу что-то для тебя сделать, скажи, пожалуйста.

— Уверена, что выполнишь?

Алена замерла. Потом вздохнула и произнесла:

— Я догадываюсь, что ты попросишь у меня.

— Прекрасно, — пряча улыбку, ответил Дима.

«Интересно, о чем это она?» — подумал он и улыбнулся.

Когда они зашли в отель, Алена обалдела. Все было отделано мрамором, а широкая винтовая лестница, покрытая золотом, вела в зимний сад, где сидели люди, пили чай и болтали.

Их номер состоял из гостиной зоны с мягким огромным диваном горчичного цвета и спальни. Алена стояла посередине и не знала, что ей делать, где примоститься со своим маленьким чемоданом пожитков. Вернее, нет, она знала, что ее место на диване и никак не на этой шикарной кровати со множеством маленьких подушечек, и принимала это. Просто сейчас ей нужно было подтверждение. Хотя бы легкий кивок его головы: вон туда иди спать, там твое место.

Алена посмотрела на Диму, и он сразу понял, о чем она думает:

— Так как там по моему желанию? Что, по-твоему, я собираюсь у тебя попросить?

Она опустила глаза:

— Чтобы я больше никогда не приходила к тебе?

Он не ожидал этого и очень расстроился. Ему казалось, что она должна была понять: его поцелуй был не подарком, как она просила, а настоящим желанием с его стороны. Ему было невероятно хорошо с ней и в его спальне, когда она пришла к нему, и в коридоре, когда они целовались, как безумные.

— Нет, — ответил он с какой-то грустью, — раздевайся, чего стоишь, как неродная?

Сам снял пальто, разулся и присел на кровать.

Она тоже сняла свою страшненькую шубку, разулась, поставила саквояж на пол и подошла к нему ближе.

— Я хочу, чтобы мы завтра поехали по магазинам и купили тебе новую одежду. Ту, которую я скажу. Я не могу тебя видеть в этом старье. Сними с себя все, — он посмотрел на нее и добавил: — Пожалуйста.

Алена покраснела, обняла себя за плечи.

— Ты меня боишься? — спросил Дима.

— Нет, — тихо, почти шепотом ответила она, — стесняюсь.

Она не шевелилась. Стояла, смотрела в пол и не двигалась.

Дима разозлился, вскочил:

— Алена, что с тобой? Ты взрослая женщина, у тебя трое детей, а ты ведешь себя как целка!

Она со страхом в глазах посмотрела на него, отвела взгляд и уставилась в пол.

— Можно узнать, на что ты надеешься? Что будешь приходить по ночам, дрочить мне и уходить? Ты о таких отношениях мечтаешь?

Она не проронила ни звука, только тяжело и рвано дышала.

Дима присел на кровать, широко расставив ноги, она же осталась стоять в шаге от него.

— Я не привык, чтобы женщины так себя вели со мной. Или мы делаем, как говорю Я, или… ты сама знаешь, что «или» значит. Раздевайся и встань вон туда, — он указал на место возле включенного торшера. — Клин клином вышибают. Один раз обнажишься, я рассмотрю тебя со всех сторон, и твое стеснение улетучится.

Она медлила.

— Хорошо, — он немного смягчился, — давай, я помогу тебе.

Дима потянул Алену к себе, расстегнул ее юбку, спустил на пол, она перешагнула через нее, наступив на подол. Он стянул с нее колготки — она даже помогла ему выпутаться из черного, тугого капрона.

Он с удивлением посмотрел на ее стройные, рельефные ноги, затем поднял глаза на нижнее белье: трусики черного цвета из плотного материала выглядели дешево и старомодно, но так соблазнительно облегали ее стройные бедра, что он даже не заметил этого.

— Выключи свет, пожалуйста, — жалобно прошептала она.

Но Дима только замотал головой, что не собирается этого делать. Ему очень нравилось то, что он видел: он почувствовал возбуждение и провел ладонью от ее колена до середины бедра. По ее телу пробежали мурашки, это завело его еще больше. Он решил, что она хочет его и эту реакцию на его прикосновение не сымитируешь, как делали это Эля и сотни других его женщин: фальшиво улыбались, закатывали глаза и приоткрывали ротик.

Он провел ладонью еще выше, коснулся трусиков и поднялся дальше. Рассмотреть ее талию и грудь мешала черная мохеровая водолазка.

— Сними этот ужасный свитер, — приказал он.

Она медлила, стояла, переминалась, попробовала чуть-чуть приподнять кофту, но потом потянула вниз.

— Руки подними!

От его крика она вздрогнула и резко подняла руки вверх. Он встал с кровати и одним грубым рывком снял водолазку, оставив ее в нижнем белье. Темный лифчик из такого же материала, как и трусики, скрывал от него то интересное, что он хотел рассмотреть. Он скользнул взглядом по ее шее и спустился вниз, рассматривая ее красивые руки и острые ключицы. Потянулся двумя руками за ее спину и расстегнул лифчик, освобождая округлую, налитую, небольшую, но чуть вздёрнутую грудь. Алена дрожала и пыталась прикрыться руками. Он опять принял ее дрожь за возбуждение и некое стеснение и еле сдерживался, чтобы не наброситься на нее. Он отвел ее руки назад, прихватив их сзади одной своей рукой, а другой дотронулся пальцем до острого, выпирающего вверх соска. Он представил себе, как возьмет его сейчас в рот, прикусит, а она вскрикнет или застонет от наслаждения. Но она вдруг просто упала. Его реакция сработала мгновенно: он уже держал ее на руках, и еще через секунду уложил на кровать.

Теперь трясло его. Но не от возбуждения, а от страха. Алена была без сознания. Он стал ее бить по щекам, дрожащими руками схватил графин с водой и выплеснул на нее половину, затем поднял за плечи и начал трясти. Она сделала глубокий вдох и открыла глаза. Дима не мог говорить, он смотрел на нее и не знал, что делать. Алена снова прикрыла грудь руками, а потом выхватила одеяло и накрылась им. По ее щекам текли слезы, она прятала глаза и тяжело дышала.

Шатаясь, Дима встал и направился на балкон. Вытащил из кармана сигареты и зажигалку, прикурил и уставился в окно. Ему было тошно из-за то, что он такая скотина довел любимую женщину до обморока. Дима присел на скамейку, потому что ноги его почти не держали, и заплакал. Тихо. По-мужски. Душой. Он не умел просить прощения, он не делал этого даже в детстве. И он не знал, как ему извиниться сейчас.

Однажды он пришел домой в грязных ботинках. И не бросил их за порогом, как должен был, а зашел на кухню, потоптался там и оставил грязные следы. Ему было лет пять-шесть, еще в школу не ходил. Очень пить хотелось, вот он и забежал на кухню, забыв снять обувь.

Мама сидела на табуретке и пила чай. Когда она услышала возню, то куда-то в его сторону буркнула:

— Вернулся, гадина паршивая.

А потом кинула на него взгляд и заметила грязные следы на полу. Мальчик стоял у рукомойника и жадно пил воду из железной ржавой кружки. Мать схватила со стола кипятильник:

— Поганец, весь пол мне замызгал, проси прощения! — она замахнулась перед его лицом вдвое сложенным шнуром.

Дима молчал. Она стеганула его по лицу, на правой щеке выступили две розовые, глубокие полоски.

— Еще раз говорю: проси прощения!

Дима прикрыл лицо руками, и удары, штук пять-шесть подряд, пришлись на детские маленькие кисти.

На кухню зашел отец.

— Твой выродок не хочет просить прощения. Всю кухню мне измазал, посмотри, в обуви зашел, скот, а не ребенок. Ты собираешься его воспитывать?

Отец подошел к ближе к сыну и спросил:

— Ты хоть понимаешь, какое ты говно? Тебе нет места на этом свете! Ты нехороший! Ты ужасный ребенок!

А мать добавила:

— Выродок, что тут скажешь.

— Просить прощения будешь?

Дима продолжал молчать.

— Вот же скотина! – отец пнул костылем мальчонку в пах, и Дима упал.

— Пойди отсюда. В сарай иди. Там и живи. Нам не нужен такой ребенок.

Давид, когда узнал, что Диму выгнали в сарай, принес из дома старый матрац и соорудил что-то вроде кровати. Вечером притащил свою подушку и даже обрадовался, что друг будет жить тут:

— Они хоть не так часто будут тебя дубасить. А ты не попадайся им на глаза, хорошо? Я буду тебе приносить еду, — он достал из кармана сверток: кусок темного хлеба и два помидора.

— Вот тебе нож, сделаешь себе бутерброд. Утром принесу ложку и похлебку. Не могу выносить из дома все сразу, мамка может заметить.

Первую ночь на сеновале мальчик не мог заснуть. Он думал о том, что он плохой, о том, как его родителям не повезло, что они его воспитывают как могут, а он все равно не меняется. Он плохой! Он чувствовал это всей своей маленькой душой! Он взял нож и сделал небольшой надрез чуть выше запястья. Было больно, на пол потекли капли крови, но больно было руке, зато сердце перестало так бешено колотиться и в груди не так горело. Еще один порез чуть выше первого, и он почувствовал облегчение. Он наказал себя, таким образом он попросил прощения у родителей.

Дима старался забыть про этот случай, но в шестом классе он повторил свое наказание.

Они тогда с Давидом увлеклись хоккеем, в финальной игре на Диму была вся надежда, а он не смог забить решающую шайбу. Тренер при всех очень ругал его, оскорблял и обвинял:

— Это только из-за тебя мы не вышли в финал и теперь не пойдем дальше. Это ты облажался!

В тот вечер над двумя полосками на руке, которые давно успели зажить и превратились в тонкие белые, у него появилось пять новых. Раны горели огнем, а его душа была спокойна. Так он освободил себя от тяжких переживаний и смог перенести ту боль, которую ощущал внутри.

Третий раз это было пять лет назад, после того как он изнасиловал Алену.

Его первой мыслью было выброситься из окна. Затем он решил, что это слишком просто. Он был уверен, что она сейчас заявит в милицию, и он отсидит в тюрьме – вот это и будет его наказание. Он ждал ментов сутки, но никто за ним не пришел. И на глаза попалась зажигалка. Дима схватил ее и на другой руке, не там, где были следы прежних жизненных потрясений, сделал три красные полоски.

Ожоги горели сильней, чем порезы, и он был благодарен своему телу, что это физическая боль заглушает душевную. Но через пару часов его душа опять пылала, и он решил, что трех ожогов мало, и добавил еще пять. Потом приехал Давид и, к счастью, сумел остановить самоистязание друга.

— Я пойду в милицию и признаюсь! — кричал Дима другу.

— Если она не заявила, ты никуда не пойдешь. Если заявила… то я все равно тебя вытащу. Уговорю ее. Я сделаю все, что она скажет, и она заберет заявление. А пока ты сидишь дома и приходишь в себя. Все! Я все сказал!

Дима затушил сигарету и взял зажигалку. Боль жрала его изнутри, разъедала, как солнце расплавляло снег, то, что звалось сердцем, разрывалось внутри и горело огнем. Он закатал рукав рубашки на правой руке, чиркнул зажигалкой и провел желтое пламя между старыми вторым и третьим ожогом. Запахло паленой кожей, а огонь в душе стал утихать, как будто на него побрызгали водой.

Он закрыл глаза и подумал о том, что он будет ей говорить.

Когда он их открыл, Алена стояла перед ним, укутавшись в одеяло.

- Зачем? Зачем ты это сделал?

Она упала на колени и уткнулась в него. Он попытался ее поднять, но она так горько плакала и цеплялась за его колени, что он не выдержал:

- Я не буду больше этого делать. Она подняла заплаканные глаза:

- Обещай. Дай свое мужское слово, что больше никогда этого не сделаешь.

- Даю свое мужское слово. Никогда больше этого не сделаю.

Он застегнул манжету на рубашке, взял Алену на руки и отнес на кровать.

- Давай спать.

- Нужно обработать рану. Я сбегаю в аптеку, куплю мазь, - она уже поднялась, но он ее перехватил и нежно, но уверенно уложил на подушку:

- Мне будет полезно. Мне это необходимо.

- Я не понимаю этого, - ее ресницы задрожали, - ты не должен себя наказывать. Ты хороший, ты самый лучший.

Слышать эти слова у Димы не было никаких сил. Он не хотел закрывать ей рот рукой, поэтому ничего лучшего не нашел, как закрыть его поцелуем.

Это действительно ее успокоило. Но длилось недолго. Они оба измотались, устали. Он оторвался от ее губ:

- Спокойной ночи, - и выключил прикроватную лампу.

Заснул сразу. Боль от ожога чуть притупилась, погружая в забытье.

Алена же долго не могла уснуть: его рука лежала на ней поверх одеяла, ее глаза уже привыкли к темноте, и она могла разглядеть Диму. Она касалась его взглядом не спеша, по миллиметру: вот черные ресницы, а вот щетина, которую так хочется потрогать пальцем, а вот губы…

Она вспоминала, как страстно они умеют целовать, и даже почувствовала дрожь по телу. Ее душа трепетала от простого факта, что он так близко и она может видеть его лицо в мельчайших подробностях. Тихий шелест его дыхания убаюкивал ее, и она уснула от незнакомого ей ранее блаженства.

А проснулась от его взгляда. Он давно уже открыл глаза и не мог насмотреться. Все лежал и думал: неужели он когда-то ее не любил? И называл пугалом? Он скользил взглядом по ее бледному лицу с правильными, будто выточенными из мрамора чертами: тонкие брови изгибались, подчеркивая глаза, обрамленные густыми темными ресницами, которые иногда вздрагивали во сне, как будто трепетали на ветру, маленькая белая полоска у ровного, чуть вздернутого носа напомнила ему о поврежденной папилломе, нежный был рот приоткрыт, словно для поцелуя. Диме захотелось притянуть ее к себе, ворваться в нее, но она вдруг задрожала и открыла глаза.

— Давай поиграем в одну игру? — сразу предложил он. — Я расскажу тебе историю из своего детства, а ты мне — из твоего. О том случае, после которого ты стала ненавидеть свое тело.

Она замотала головой и накрылась одеялом.

Алена не представляла себе, как можно было рассказать, что с ней делали родители.

Это очень стыдно. Даже сейчас она испытывала невероятное чувство позора, страха и отвращения к своему телу.

Ее обижали оба родителя. Мать в основном критиковала и называла непутевой, когда Алена плохо убирала. Она таскала дочь за волосы и закрывала в чулане.

Отец же всегда оскорблял словами точечно, указывая на все недостатки в мельчайших подробностях:

- Ты уродина! Посмотри на себя, как ты живешь такая страшная? Я бы такую никогда замуж не взял. У тебя шеи вообще нет. А где грудь? Тебе уже четырнадцать, что за прыщи вместо нее растут? Ты худая как палка! Где талия? Ты мужик или баба? Кому нужна будет такая страхолюдина?

Такие описания она слушала про себя постоянно. И не только дома — в школе одноклассники тоже нелестно отзывались о ее внешности.

Сначала она рассматривала себя в зеркало. Ей не хотелось верить, что все так ужасно. Должно же быть хоть что-то хорошее? Она пыталась найти это что-то, но не могла.

Это случилось восьмого марта.

Мама где-то купила красивую белую прозрачную блузку с кружевом для Альбины. И утром пришла с отцом к ней в комнату и торжественно подарила.

Но кофта оказалась на Альбину мала: давила в груди, да и рукава были короткие. Сестра очень расстроилась, но положила белую красоту в шкаф. Никто отдавать Алене обновку не собирался.

К обеду мама с Альбиной пошли прогуляться, а Алена взяла из шкафа белоснежную блузку и надела к полосатой любимой юбке. Она долго крутилась перед зеркалом: обновка была как раз, ну может, всего лишь чуточку большая, но так нравилась девочке, что сейчас в зеркале она даже не замечала своего уродства.

Когда вернулись родственники и увидали счастливую Алену, мама подбежала и одним рывком стащила с нее кофту, полностью оголяя девочку до пояса.

Затем схватила ее за волосы и поволокла на улицу. Алена была без обуви, только в одной полосатой юбке. Ее грудь только начала появляться, чуть-чуть набухшие соски бесстыдно торчали, она прикрывала их руками. Мать открыла калитку, швырнула на людную улицу Алену, а сама с Альбиной и отцом стояла в огороде и смотрела, как дочка пытается укрыться от посторонних, которых в этот праздничный день было много.

Последнее, что помнила с того случая Алена — как она упала без сознания. Но в школе ей еще долго вспоминали голые похождения и маленькие прыщи вместо девичьей груди.

Дима потянул одеяло вниз:

— Посмотри, — он поднял над кроватью правую ногу, — видишь этот шрам? Это мать швырнула в меня грязную лопату, потому что я медленно собирал картошку.

Она зажала уши руками:

— Нет, нет, пожалуйста, не говори, это очень больно слышать!

Из ее глаз полились слезы. Он лег сверху на нее, удерживаясь на локтях:

— Да, это очень больно, но это надо прожить. Рассказать и отпустить. И больше не вспоминать. Тебе нужен врач, чтобы вскрыл твою рану, вытащил весь гной, и тогда ты сможешь жить нормально, понимаешь? Если ты не хочешь рассказывать это мне, ты должна пойти к психотерапевту.

— Нет!

Дима откинулся на подушку. Он не знал, что ему делать и что ей говорить.

— Давай попробуем это сделать сами. Но не такими садистскими методами, — предложила она.

— Давай. Что ты предлагаешь?

— Попробуем это сделать в темноте. Я не стесняюсь, когда темно. Я легко моюсь в душе. Я смогу.

— Хорошо, — ответил он осторожно, — какую часть своего тела ты так ненавидишь, что не хочешь видеть?

— Шею, плечи, грудь…

Он ждал перечислений дальше, но она замолчала.

Дима просунул руку под одеяло и положил на ее живот:

— Тут как?

— Терпимо.

Он опустил руку ниже.

— Да.

— Что да? — не понял он.

— Тут можно.

Он удивленно поднял бровь:

— Здорово.

— Покажи мне свою рану, — попросила она.

— Все нормально с ней.

— Покажи, пожалуйста.

Он вздохнул и протянул ей руку. Дима спал в рубашке, рана от ожога кровила, возможно, немного загноилась, прицепилась к одежде, и рассмотреть ее пока было сложно.

— Пожалуйста, давай обработаем рану.

Он недовольно произнес:

— Только после завтрака, в машине, когда будем ехать к Сашке, еще я на нее свое драгоценное время не тратил. Пошли умываться?

Она, довольная, кивнула.

Завтракали они в отеле ресторана: она впервые увидела буфет с различными яствами, где надо самому ходить по кругу и накладывать в тарелку все, чего захочется. Она впервые узнала про мягкий, на вид очень аппетитный рогалик – круассан и робко положила себе на тарелку. Он все это время следил за ее движениями и уже не замечал на ней нелепую и дешевую одежду, а наслаждался грацией — как ровно она держит спину, как плавно ходит, рассматривая продукты. Ему захотелось подарить ей весь мир, хотелось, чтобы она перепробовала все вкусности на свете, чтобы он, как раб, приносил ей заморские блюда на подносе, а она восседала на троне, брала их своими тонкими пальцами и ела, ела, ела.

К Алене подошел официант и на немецком спросил, что она будет пить.

Она смущенно ответила:

— Кофе с молоком и сахаром.

Дима накрыл ее руку, и обратившись к официанту, на английском сказал:

— Два капучино и два омлета с ветчиной и сыром.

Официант кивнул и удалился, а она удивилась:

— Куда так много? Я не съем столько.

— Не съешь — оставишь. Я хочу, чтобы ты попробовала их омлет.

Через пару минут принесли капучино. Алена с интересом посмотрела на густую белую пенку с сердечком посредине, затем поднесла чашку, сделала глоток и, довольная, улыбнулась:

— Потрясающий вкус! Наверное, они ваниль в молоко добавили. Только сахара не хватает.

Дима протянул ей сахарницу с маленькими коричневым кубиками, она их тоже покрутила в пальцах и только потом уронила в кофе.

Когда она откусила круассан, Дима громко рассмеялся. Восторг в ее глазах не мог не радовать его. Он пригубил кофе и сказал:

— Это французский рогалик — круассан. Правда, говорят, что пришел он из Вены.

— Фантастика какая-то, — проглотив кусочек, сияла Алена, — вот бы мне рецепт его узнать.

— Можем поискать в книжных. Давай купим парочку кулинарных книг, уверен, что ты найдешь там много нового.

Им принесли омлеты на больших тарелках, и она опять ахнула:

— Если бы ты только знал, как я люблю большие тарелки. Это так красиво!

Она покрутила большое белое блюдо с омлетом, рассматривая его со всех сторон.

— Ешь, — засмеялся он, — остынет и будет не таким вкусным.

Она аккуратно поддела омлет вилкой, отрезала кусочек ножиком и отправила в рот.

— Ну, — она опустила глаза, немного робея, — мой омлет чуть лучше, нежнее, я бы сказала. Я взбиваю желток и белок отдельно, поэтому он получается рыхлым и воздушным.

— Договорились, — он тоже отрезал кусок и отправил в рот, — первым делом в Москве попробую твой.

Она опять, довольная, улыбнулась.

По дороге в госпиталь водитель остановил машину у аптеки, Дима протянул ей деньги, она выбежала, купила все необходимое для обработки раны и в машине попросила его снять пиджак и закатать рукав.

— Давай уже вечером, в отеле, — хмуро произнес он, — тут не те условия.

— Но у тебя же болит, наверное.

Он ничего не ответил, только отобрал у нее пакетик с лекарствами и положил рядом с собой на сиденье. Она разочарованно вздохнула.

У Сашки они провели всего час. Следующие три он должен был провести на каких-то тренажерах, потом еще два часа в бассейне.

Она обнимала сына, целовала в лоб, приглаживала ему волосы. Он постоянно держал ее за руки. Дима видел, как невыносимо они скучали друг по другу.

— И уже не придете сегодня? — Сашка поднял на них грустный взгляд.

— Конечно, придем! Мы с мамой погуляем, нам много чего купить надо, да, Ален? И через пять часов будем здесь. Жди. Но слушай врачей. Ты должен через два месяца быть в Москве. Здоровым! — он поднял указательный палец.

Сашка кивнул, Алена поцеловала сына в макушку, и они с Димой вышли из палаты.

— Помнишь, что ты обещала мне вчера? — спросил он.

Она расстроенно выдохнула и замялась:

— Я не смогу примерять вещи…

— Я уже все придумал. Ты будешь их мерить в своей водолазке. Хорошо?

— Как? Как можно мерить платье, например, поверх этого? – она немного оттопырила свой объемный свитер.

— Решим на месте, поехали, — он взял ее за руку и повел за собой.

Они зашли в какой-то очень крутой магазин, где не было ни одного посетителя. К ним сразу подошли две девушки и предложили помощь.

Дима на английском сказал:

— Мне нужна стильная, строгая одежда для этой девушки. Размер вы видите. Несите все, что считаете нужным. Я тоже пройдусь и посмотрю.

И он подошел к витрине с одеждой и стал ее рассматривать. Выбрал бежевую кожаную короткую юбку и черную, очень тоненькую, но не прозрачную водолазку.

— Посмотри, мне кажется, это твой размер. Как думаешь, ты сможешь быстро снять свой свитер и надеть эту водолазку? Она вроде и шею прикрывает, и не просвечивает.

Алена, сомневаясь, подошла, потрогала нежную, мягкую материю и дернула плечами, что не знает.

— Давай попробуем? Остальные вещи, я обещаю, будем мерить на нее. Хочешь я помогу тебе?

Она смотрела на него с грустью в глазах:

— Дим, а это все обязательно делать?

— Да, — отчеканил он, — обязательно. Я хочу видеть возле себя красивую, стильную спутницу.

Она, расстроенная, опустила голову.

— Ну представь себе, если бы я ходил рядом в костюме бомжа? Тебе бы нравилось?

— Я не бомж, — мягко возразила Алена.

— Конечно, нет, — он приобнял ее, — ну, пожалуйста, ради меня, сделай это.

Она взяла из его рук юбку и черную водолазку и направилась в примерочную. Первым делом сняла старую юбку, надела новую и покрутилась перед зеркалом. Вызывающе. Непривычно. Она тяжело вздохнула, отвернулась от зеркала, зажмурилась, быстро стянула с себя свитер и стала натягивать нежную черную материю. Немного запутавшись в ткани, занервничала, но решила не паниковать: сделала глубокий вдох, выдох и наконец-то справилась. Осторожно повернулась к зеркалу и посмотрела на себя. Такой она себя никогда не видела. В зеркале была другая девушка. Она продолжала пялиться не двигаясь.

— Алена, все нормально? — услышала она его голос совсем рядом и вздрогнула, как будто вернулась из другого измерения.

Она открыла дверцу примерочной и увидела обалдевшие глаза Димы:

— Офигеть!

Он взял ее за руку и повел в зал, чтобы лучше рассмотреть.

— У тебя шикарная фигура! Как можно было ее так мастерски прятать? — воскликнул он.

Дима потянулся к гульке на голове, но Алена неожиданно отпрянула от него.

— Я только хотел распустить твои волосы. Можно? — попросил он, немного смущаясь.

Она медлила.

В детстве она много экспериментировала с волосами. Ей очень нравилось, когда они, длинные, спадали на ее угловатые плечи и худенькую, изогнутую спинку. Ей казалось, что они скрывают от посторонних ее неуклюжую фигуру. Но когда они были распущены и мать подбиралась, чтобы наказать ее, и хваталась за пепельные кудри, Алене было ужасно больно. Она перепробовала разные виды причесок и нашла, что косы, хвостики и распущенные волосы – самые болючие. А вот когда на голове огромная гулька, то матери неудобно ее таскать.

Дима сделал шаг назад, чтобы она поняла, что он не собирается делать ничего против ее воли:

— Хорошо, если это для тебя сложно, то оставь как есть.

Алена на секунду задумалась, затем решительно вытащила шпильки, и копна шикарных, пепельных волос покрыла ее плечи и спину.

Он с замиранием сердца подошел к ней:

— Ты обворожительна! Ты офигенна! Я не могу подобрать слов, но ты нереальная красавица.

Она закрыла лицо руками:

— Ди-и-и-има.

Он обнял ее, прижал к себе:

— Я обязательно тебе это докажу, вот посмотришь.

Остальные вещи они покупали не примеряя: кожаный пиджак к юбке, три платья-футляра разных цветов, пять водолазок, кожаную куртку, строгое пальто до колена, еще одно пальто — зимнее — почти до пят, теплую красную куртку на молнии, две пары строгих брюк и три пары джинсов.

Затем они пошли в обувной отел и там накупили в общей сложности десять пар обуви. Алена мерила обувь с удовольствием, даже любовалась ею в маленькое зеркало.

А вот в отдел нижнего белья заходить не захотела.

— Без примерки. Обещаю. — Он потянул ее в магазин, и она неохотно поплелась за ним.

Там он накупил кучу комплектов различного белья. Уже на кассе она увидала шелковую белую пижаму и потянулась к ней.

— Нравится? Бери.

Она медлила.

— Бери! Красивая, шелковая, и шею почти закрывает.

Она неуверенно взяла ее и принесла ему.

Он еще раз прошелся по магазину, выбрал ей три халатика-пеньюара и две спортивные пижамы, чтобы она ходила по дому, оплатил все покупки, передал все вещи водителю, а ей предложил пообедать и чуть прогуляться.

Они шли рядом не спеша, рассматривали витрины магазинов, потом свернули на какую-то улицу и оказались на новогодней ярмарке. И справа, и слева от пешеходной тропинки стояли лотки с товарами: меховыми изделиями, различными яркими бусами и жемчугом на подставках, чаем, льняными и хлопчатобумажными тканями, изделиями из кожи. Глаза Алены светились от счастья, она рассматривала все с таким интересом и так внимательно, как будто хотела запомнить все детали этого праздника.

А когда подошла к лавке с самодельными подарками, невольно бросила на Диму умоляющий взгляд.

— Выбирай все, что только пожелаешь, — с радостью в глазах, что она хоть что-то попросила у него, произнес он.

Она отложила в сторону деревянные ярко разукрашенные свистульки, изысканную подставку для свечей из крученой проволоки, три глиняных домика-подсвечника, рукавичку-прихватку для горячих блюд и маленькую тряпичную куколку. Дима за все заплатил, а она стала озябшими от холода руками помогать продавцу укладывать ее товары в пакет.

— Стой здесь, не уходи, — бросил Дима и, резко повернувшись, быстрым шагом направился назад к той улице, откуда они пришли.

Она растерялась. Как маленький ребенок, которого оставили на большой площади одного, стала смотреть по сторонам. Волнение, страх и даже какая-то обида заполнили ее.

В таком растерянном виде она простояла еще минуты две, робко оглядываясь, пока не увидела Диму, который спешил к ней. Она радостно побежала ему навстречу и уткнулась носом в его распахнутое пальто.

— Ну ты чего? Испугалась, что я тебя тут брошу? — он приподнял ее подбородок.

Она поцеловала его руку, а он смутился:

— Вот, купил тебе кожаные перчатки, — и стал натягивать их на ее озябшие пальчики.

— А себе купил?

Он не ответил.

— А о себе не подумал, да?

Он приобнял ее за талию и уверенно повел дальше. Она продолжала с интересом рассматривать прилавки, он заметил это, чуть помедлил и дал ей возможность выбрать темп прогулки.

Она подошла к лавке, украшенной фетровыми сосульками и оленями, и остановила взгляд на тарелках: белые, большие, с широкими полями в рифлёную полоску.

— Давай купим? — предложил Дима.

Ее глаза загорелись:

— Шесть? Да?

— Конечно, а вот смотри, еще есть точно такие же, только для первого блюда, и тоже большие, и широкие, как ты любишь.

— А мы увезем это все? — спросила Алена.

Дима на английском попросил продавца завернуть, заплатил за покупку и попросил оставить пакет у себя: он хотел прогуляться до площади.

Затем взял Алену за руку и повел к большому, освещенному гирляндами дому, окруженному высокими живыми елками в горшках.