Дикий принц

7

КЕЙД

Я, чёрт возьми, не знаю, что чувствовать. Меня трясёт от ярости, когда я выхожу из дома, но я не иду на занятия. Я слишком зол. Поэтому вместо этого я пропускаю занятия, по крайней мере, на утро, и направляюсь в спортзал.

Я думал, что, если я Афине испачкал всё лицо своей спермой, это позволило выпустить пар, и в обычной ситуации так бы и было. Но блядь Дину пришлось всё испортить. Он не смог вынести её неповиновения. И меня это тоже разозлило. Но он вывел это на другой уровень.

Наблюдать, как он держит её там, доводит до очередного оргазма на своей ладони, в то время как с её лица всё ещё стекает моя сперма, как он говорит мне, что она принадлежит ему, что этот город принадлежит ему, — это было уже слишком. Я потерял контроль. И я сделал то, чего ещё сегодня утром обещал не делать.

Отказался уступать в игре.

Я уверен, что мой отец будет доволен, если узнает о том, что происходит. Если бы он знал, что я проиграл, его ярость была бы безмерной. Но я не рад. Я устал от этого дерьма. Я устал от этого с тех пор, как умер Даниэль.

Я даже больше этого не хочу.

Я, конечно, хочу власти. Денег. Киски. Беспредельного страха и пресмыкательства окружающих. Но чего я не хочу, так это гребаных ожиданий. Настойчивых требований, чтобы я поступал определенным образом. Чтобы я вёл себя определенным образом, а не был тем, кто я есть на самом деле, и пряча это за фасадом, который мой отец заставил меня создать физически, умственно и эмоционально.

Один только запах спортзала, застарелого пота, резиновых ковриков, металла и чистящего спрея напоминает мне об этом, обо всех тех жарких, потных часах, проведённых за тем, чтобы превратить себя в кого-то, кем я даже не хотел быть. А может, и стал бы, если бы был предоставлен самому себе. Кто, чёрт возьми, знает? Но у меня не было такого выбора.

Самое хреновое, что теперь это стало образом жизни. Теперь я чувствую, что это необходимая часть моего дня, как есть, срать или дрочить, если я не трахаюсь. Теперь это помогает мне избавиться от энергии разочарования, возникающей из-за того, что я живу в доме с двумя другими парнями, которые раньше были моими лучшими друзьями, а теперь стали моими соперниками, сражающимися со мной за город и девушку, которую мы все хотим трахнуть, девушку, которая сначала сопротивлялась мне, а теперь, похоже намерена бросить мне вызов.

Афина Сейнт. Она преследует меня так долго, что её присутствие в моей голове, под моей кожей больше не ощущается как зуд, который я не могу почесать. Теперь она больше похожа на часть меня, на навязчивую идею, на то, с чем я живу и от чего не могу освободиться. И что бы я больше ни делал, это чувство не удовлетворяет.

Ничего не изменится, кроме того, что я наконец-то смогу трахнуть её. Наконец-то я научу её, где ей самое место, извиваясь на конце моего члена, пока она кричит от удовольствия. Меня бесит, что сегодня она кончала на член Дина, а не на мой. Неважно, что мой член был у неё во рту, что я слышал её стоны. Я должен был быть тем, кто стоял позади неё, кто владел ею, трахал её. Я. А не он.

А Джексон? Он выводит меня из себя ещё больше, потому что, кажется, думает, что теперь он выше всего этого. Для него игра окончена, так что ему даже не обязательно в ней участвовать. То, как он ушёл, пока мы её трахали, как будто ему было на всё наплевать, как будто у него не стоял как камень от всего этого, как будто он отчаянно не хочет войти в неё, как все остальные, до трясучки раздражает.

Если он хочет играть в эту игру, пусть, думаю поднимая штангу над своей головой. В любом случае, он бы никогда не выиграл. Но он почти добился своего. Если бы он не отказал ей…

Я со стоном опускаю вес, и меня пронзает другая боль, когда я вспоминаю те дни, когда мы могли заниматься этим вместе, тренируясь в спортзале средней школы. Эта грёбаная игра, этот поход за властью, который затеяли наши отцы, и их отцы, и их отцы до них, отнял у меня больше, чем просто наследство. Это отняло у меня друзей. После всего этого мои отношения с Джексоном и Дином уже никогда не будут прежними. И я знаю, почему так происходит, почему несмотря на то, что мы всю жизнь росли вместе, между нами возникло это разделение.

Наши отцы относятся к тому типу мужчин, которые верят, что любовь к чему-либо делает тебя слабым. Не имеет значения, женщина это, или друг, или брат, или собака. Дисциплина делает тебя сильным. Гнев. Ненависть. Определение. Любовь — удел слабых, недалёких. Любовь заставляет тебя разрываться на части. Она вынуждает тебя принимать решения, которые не имеют хорошего исхода.

Это разрушает твою гребаную жизнь.

Просто посмотрите на Каина и Авеля.

Я не прекращаю тренироваться до тех пор, пока моя футболка не пропитывается потом, всё тело болит, а мышцы буквально кричат, требуя, чтобы я остановился. Это боль, которую я понимаю, боль, которую я знаю. Боль, которая имеет для меня смысл.

В регби всё так. Удары, схватки, погоня, всё это успокаивает, как будто это единственное время, когда моя голова по-настоящему затыкается. Там, на поле, я не думаю ни о своём отце, ни о том, чего от меня ждут, ни о моих друзьях, ни о городе, ни об Афине. Все, о чем я думаю, это о том, чтобы бить, а не о том, чтобы меня били, о кожаном мяче в моих руках, о медном привкусе во рту, когда я принимаю удар. О боли в ногах, запахе травы и пота и о предвкушении победы. На какое-то время все остальное исчезает.

Для меня секс был таким же. Пока не появилась Афина.

Пока это не превратилось в навязчивую идею заполучить её. На самом деле я не получал удовольствия от того, как трахал женскую киску, даже не знаю, как давно… С того дня, как увидел её на лестнице.

Иногда я думаю, что если бы я мог заполучить её, то мне было бы наплевать на этот грёбаный город. Дин мог бы заполучить его. Я был бы даже его левой рукой, его мускулом, если бы каждую ночь возвращался к этим надутым губкам, тёмно-синим глазам и полной груди, к её лицу, умоляющему меня, бросающему мне вызов, когда я вгоняюсь в неё снова и снова.

Блядь, у меня снова встал.

Я не утруждаю себя попытками позаботиться об этом, когда принимаю душ. Это не имеет значения. В последнее время дрочка для меня ничего не значит. Есть только одна вещь, которая может помочь, и прямо сейчас она под запретом.

Но если я добьюсь своего, это ненадолго.