Десятый свиток

Глава 50

Море было спокойным. Весь мир затаил дыхание. Улицы в полдень были пусты, белые стены зданий излучали жар и свет. С моей наблюдательной позиции на высокой дворцовой стене я не могла заметить в городе почти никакого движения. Двери домов, выходящие на улицы, заперты.

Я перегнулась через край стены на той стороне, что выходила на гавань: внизу лежали широкие мраморные ступени, они спускались в море и дальше виднелись под водой, как волнистая полоса. На этой лестнице играли дети, слуги спускались по ней за водой, туда причаливали легкие суда. Но сегодня и там не было никого, кроме солдат, размещенных на дворцовой территории: моя македонская гвардия, последняя преграда на пути захватчиков, готовилась погибнуть во время штурма дворца.

Камень под моей рукой так раскалился на солнце, что почти обжигал кожу. Шел последний день месяца июля — по-египетски «месоре». Пока еще не названного в честь Октавиана.

Я отстранилась от каменной стены, блестевшей на солнце так, что болели глаза. Белизну камня подчеркивала синева моря, чистая, как душа нерожденного младенца. В открытом море за маяком и волноломом ничто не нарушало безмятежности водной глади. На горизонте не видно ни одного корабля. Мой собственный флот собрался в гавани, выжидая. Как при Актии. Около ста кораблей, египетских и римских.

Октавиан перестал направлять нам послания. Моя печать в виде сфинкса тоже лежала без употребления, ибо мне было нечего сказать, кроме уже сказанного. Он явно готовился вступить в Александрию и захватить мои сокровища, прежде чем я успею их уничтожить.

От слепящего света и жары у меня кружилась голова, но я заставила себя остаться на месте.

«Темноты и прохлады хватит в мавзолее, — напомнила я себе. — Наполняй себя солнцем, пока есть возможность».

Разумеется, мы получали донесения о продвижении врага. Гонцы один за другим галопом прибывали с депешами: «Он в Дафне… пересек канал Нехо после Горьких озер… прибыл в Гелиополис…»

Гелиополис. Он уже миновал этот город и переправился через Нил. Нас разделяло совсем небольшое расстояние.

Он шел во главе семи легионов, но Агриппы с ним не было: на сей раз Октавиан так уверовал в собственную удачу, что решился наступать без своей правой руки. Что за чудовищная ирония: он двигался тем самым путем, каким когда-то проследовал Цезарь, чтобы защитить меня и спасти Александрию. Правда, Цезарь совершил марш незаметно и застал противника врасплох, а обо всех перемещениях Октавиана мы были осведомлены даже слишком хорошо.

Десять дней назад его видели в Теренуфе, на Канопском рукаве Нила, а вчера — в самом Канопе.

Очень быстрый марш. Даст ли он войскам отдых перед последним броском? После безостановочного долгого перехода из Рафии его люди устали, а он не мог не знать, что битва за Александрию будет яростной.

Мы имели четыре римских легиона, обученных египетских солдат, чтобы сформировать пятый, и внушительные кавалерийские силы. Антоний разместил египтян на стратегически важных объектах внутри города, а римлян вывел за восточные врата Солнца навстречу Октавиану. Сейчас, пусть и с опозданием, к Антонию вернулся его воинский дух, словно задремавший Марс пробудился и благословил своего былого любимца. Он усиленно взялся за оборону города и подготовку войск с того самого момента, как Октавиан захватил Пелузий.

Что-то замаячило на горизонте… Корабли? Я прикрыла глаза ладонью и всмотрелась, напрягая взор, но неясный объект как появился, так и исчез. Возможно, я просто уловила боковым зрением промелькнувшую чайку. Восточный горизонт с моего места не просматривался.

Все было готово. Детей научили, что и в каких случаях делать, они укрывались в дальних покоях дворца. Мардиан, Олимпий, Хармиона и Ирас получили последние указания. Я старалась не упустить ничего, вплоть до мельчайших деталей.

Правда, я надеялась, что у нас остается шанс на лучшее. У нас имелись основания рассчитывать не только на спасение, но даже на победу. Октавиан ведет в бой усталую после тяжелого перехода и раздосадованную задержкой жалованья армию; их ждет сражение на чужой незнакомой земле, под его собственным командованием. Как военачальник, он значительно уступал восстановившему боевой настрой Антонию, а наши полные сил солдаты защищали собственный город.

В руках я держала букет летних цветов. Они увяли от зноя, а я вытаскивала их по одному, бросала со стены вниз, в набегавшие волны, наблюдая за медленным падением. Маленькие цветные пятнышки танцевали на поверхности, составляя мозаику.

Послышались тяжелые шаги. Антоний появился из-за поворота лестницы, преодолевая по две ступеньки зараз, в тяжелых доспехах и с мечом.

— Он здесь! — объявил мой муж. — Только что доложили. Движется со стороны Канопа. Торопится, гонит людей форсированным маршем. Значит, они подойдут к городу и встанут лагерем до заката.

Плюмаж на шлеме качнулся, а забрало не позволяло заглянуть Антонию в глаза. Но голос его звучал молодо и решительно.

— Мне ничего не видно, — сказала я.

— Скоро увидишь движущееся облако пыли: оно поднимается из-под конских копыт. Его кавалерия опережает основные силы примерно на милю: конный авангард выполняет роль разведки. Но мы атакуем их прежде, чем они успеют найти место для лагеря.

— Как, сейчас?

Я не ожидала такого. Может быть, завтра днем… В моем сознании укоренилось преставление о битве как о масштабном, хорошо организованном сражении.

— Застигнем его врасплох и разгромим авангард, — заявил Антоний, похлопывая по мечу. — Ах, как хорошо снова заняться настоящим делом!

Он поглаживал оружие, как любимого щенка, на время заброшенного.

— А что нам здесь делать? — спросила я.

Мне предстояло подготовить мавзолей, собрать детей… О боги! Неужто все начнется прямо сейчас, посреди этого знойного неподвижного дня? Сдвинется, и это движение станет необратимым. Ничего уже не вернуть, как не водворить на место скользнувшие по каменным пазам и закрывшиеся двери гробницы!

— Моли богов даровать нам удачу! — сказал он, взяв мои руки в свои. — Они к тебе прислушаются.

Я смотрела на его загорелое лицо, но глаза Антония оставались невидимыми в тени шлема.

— Поцелуй меня, — неожиданно попросила я.

Мне вдруг показалось, что отпустить его без поцелуя — дурной знак.

Антоний быстро наклонился и прикоснулся ко мне губами, но мысли его витали далеко.

— Ну, прощай, — сказал он.

И только? Вроде бы все как положено, но мне такое прощание показалось скомканным.

— Прощай, — эхом отозвалась я, провожая взглядом его развевающийся плащ, когда он повернулся и поспешил вниз по ступеням.

Я вцепилась в мраморный край парапета и не могла сдвинуться, не могла оторваться от него, чтобы заняться необходимыми делами.

Надо приводить все в движение.

И тут я увидела на горизонте грязное пятно. Корабли приближались. Безветрие не остановило флот Октавиана, шедший на веслах.


Итак, десятый свиток, за который я только что принялась, будет последним. И это правильно. Числу десять присуща своя магия; не столь сильная, как у семерки, тройки или дюжины, но достаточная, чтобы вместить мою жизнь. У человека десять пальцев, вынашивание плода длится десять лунных месяцев, египетская неделя состоит из десяти дней. Исида в Филах посещает Осириса на его острове каждые десять дней. И все люди выделяют число сто — десять раз по десять.

Я позаботилась о тебе, десятый свиток, как и о твоих девяти братьях. Я буду заполнять тебя до тех пор, пока сохраню способность и возможность писать. Ну, а если мои предчувствия и страхи окажутся напрасными и я переживу этот жаркий неподвижный день — тогда со временем может появиться и двадцатый свиток.


Мучительно тянулись часы. Капала вода в клепсидре. Давно миновал полдень, на землю легли длинные тени, а я все сидела, ждала и, чтобы не сойти с ума от ожидания, заполняла этот свиток.

Мардиан был со мной, но напрасно считается, будто чье-то сочувствие облегчает ожидание: ждать вдвоем еще нестерпимее.

Когда он взял меня за руку, я вдруг почувствовала что-то необычное и не сразу сообразила, что именно.

— Мардиан, — сказала я, когда до меня дошло, — да ты снял все свои перстни!

Ведь он никогда не появлялся без этих золотых колец с изумрудами и лазуритами.

— Да. Для меня это единственный способ принять участие в битве, — ответил он. — Снять все, что не способно помочь нам, и будь я проклят, если это золото пойдет на пользу кому-то другому!

Мардиан не имел семьи, так что оставить драгоценности ему было некому. Так же, как некому оплакать его после кончины. Надо же, я подумала обо всем, кроме этого. Я считала, что он должен остаться и проследить за ходом дел, как бы они ни обернулись. А ведь римляне не позволят этого и подвергнут моего советника гонениям, как и членов моей семьи.

— Мардиан, — промолвила я, поразмыслив, — я дала тебе столько указаний о дальнейших действиях, и только сейчас до меня дошло, что все это от недомыслия. Не потому, конечно, что на тебя нельзя положиться. Но тот, кто стремится отомстить мне, обратится и против тебя. Забудь мои распоряжения и иди с нами. Когда настанет время, я дам тебе знак.

— Идти — куда?

— Вместе со мной, Хармионой и Ирас. Мы решили, что нам делать. Не стану говорить о подробностях — думаю, ты сам понимаешь. То, что не высказано, не может быть оспорено. Скажу лишь, что мы с радостью примем тебя в наш круг. Я предлагаю тебе верное, надежное убежище. Единственное убежище, недоступное для Октавиана.

— Понимаю. Иного выхода нет. — Он угрюмо кивнул.

Голос его звучал печально. Может быть, он до последнего момента надеялся, что я предложу какой-то иной, чудесный выход? Или поверил, что я смиренно согласилась с Олимпием?

— Нет, — подтвердила я. — У Олимпия нет ключей, отворяющих двери в тайный дом смерти. При всем его желании.

Олимпия они оставят в покое, и у него будет возможность выполнить мое поручение. Если захочет, он сможет отправиться в Рим и увидит триумф. Да, он останется свободным.

— Спасибо за предложение, — сказал Мардиан, словно я пригласила его на изысканный пир. Впрочем, в определенном смысле так оно и было. — В случае необходимости я его приму. Но, возможно, этой необходимости не возникнет. Город подготовлен к обороне, соотношение сил не безнадежное. И благородный Антоний, кажется, стал прежним…

— Да. Он пришел в себя.

Однако и прежнему Антонию случалось проигрывать сражения.

Спустился сумрак — глубокий, плотный пурпурный сумрак, столь же интенсивный, как и день, за которым он последовал. Город заливал мягкий фиолетовый цвет, исходивший, казалось, от самого моря. В такие вечера александрийцы устраивали приемы и посещали собрания, где наслаждались как игрой ума, так и тонкими иноземными винами и деликатесами. Но сегодня, в столь дивный вечер, улицы оставались пустынными.

Явились слуги, чтобы зажечь лампы. Немногие оставшиеся слуги. Большую часть наемных служителей дворца я отослала домой, остались только рабы и самые преданные из свободных. Всегда заполненный толпами служителей, дворец был многоцветным и шумным, а теперь опустел и затих.

В комнатах затеплились окруженные желтыми ореолами светильники. И тут мы услышали это — стук копыт у ворот. Мы оба вскочили и сцепили руки. Что бы там ни было, момент настал. Я закрыла глаза и сделала глубокий вздох.

От ворот доносился шум, людские голоса, храп и ржание коней. Некоторые из всадников держали факелы, и это позволяло разглядеть, что прибывшие — римляне. Но чьи римляне? Они смеялись, вертелись в седлах, переполненные радостным возбуждением.

Присмотревшись, я узнала ехавшего с непокрытой головой Эроса. Его конь приплясывал, а сам он размахивал факелом.

— Эрос! — крикнула я и тут позади него увидела Антония.

Он поднял глаза — взгляд у него был ликующий. Я схватила Мардиана за руку, и мы вместе ринулись вниз по лестнице, а потом во двор, где толпились всадники.

— Моя царица! — воскликнул Антоний.

Он наклонился, поднял меня на высоту седла и крепко поцеловал в губы. Пока поцелуй продолжался, я висела в воздухе и почти не могла дышать.

— Мы сделали это! — промолвил он, усадив меня в седло перед собой. — Мы налетели на них так неожиданно, что они еле успели вскочить на лошадей. Мы перебили сотню, а то и больше, остальные пустились наутек, к своему Октавиану. — Он смеялся, осыпая меня поцелуями. — Слышала бы ты, как они вопили! Как ошпаренные коты.

Канидий тем временем затащил на свое седло Мардиана, и мы обменялись улыбками. Нахлынуло облегчение: похоже, приготовления к смерти оказались преждевременными.

— Вперед! Выпьем! Отметим это! — кричал Антоний моим людям. — Любовь моя, у тебя найдется, чем угостить солдат?

— Повара во дворце остались, — заверила я его. — Мы все устроим как надо.

— И вина! Столько, чтобы хватило для веселья, но не хватило для похмелья. Да, и музыка — нужна музыка!

— Да. Сегодня будет все.


Он рассказал подробности. О том, как они вылетели из ворот, промчались галопом около пяти миль мимо рощи Немезиды, где находился мемориал Помпея, и прибыли на место, когда там только начались работы по устройству лагеря. Люди Октавиана рыли траншеи, размечали линии, чтобы ставить по ним палатки, но ничего другого сделать еще не успели. Солдаты и лошади отдыхали, и когда они увидели приближавшихся всадников Антония, кавалеристам едва хватило времени, чтобы вскочить в седла. Они проделали долгий переход, устали, их застигли врасплох, и серьезного сопротивления они оказать не смогли. Многих порубили на месте, остальные рассеялись и разбежались.

— Некоторые скакали прямо в море! — взахлеб рассказывал Антоний. — Не иначе, звать на подмогу Посейдона. — Его сильные руки поднесли ко рту золотую чашу, и он сделал хороший глоток вина. — А самым смелым был мой помощник Авл Цельс. Не думая об опасности, он ворвался в самую гущу боя, разя налево и направо.

Я воззрилась на плотного молодого человека. Он так и не снял заляпанный кровью кожаный нагрудник и держал под мышкой покореженный множеством ударов шлем. Антоний позвал воинов на пир сразу по возвращении, не дав им даже переодеться.

— Для меня это удовольствие и долг, — с поклоном промолвил Цельс.

— Он слишком скромен, — отозвался Антоний. — Он являл собой подлинную десницу Марса. Я буду доволен — нет, горд! — если кто-нибудь из моих сыновей станет таким же доблестным солдатом.

— Мне кажется, тебе не помешает сменить доспехи, — сказала я молодому воину. — Думаю, золотой панцирь, прежде принадлежавший Полемону, подойдет в самый раз. Он твой.

Драгоценное оружие и доспехи из арсенала не переносили в мавзолей, ибо они занимали слишком много места.

— О, нет… — Цельс попытался отказаться, но Антоний остановил его.

— Прими награду от царицы и от меня.

Цельс отправился в арсенал за подарком, а Антоний, склонившись, шепнул мне на ухо:

— Ты становишься расточительной, совсем как я.

Я пожала плечами: богатство ничего не значит, когда в любой момент может достаться врагам.

Благодаря вину и всеобщему радостному настроению в помещении становилось все более шумно, почти как в былые безмятежные дни, однако сохранялась некоторая напряженность. Солдаты ели с аппетитом, пили от души, но чувствовалась какая-то скованность. Наконец Антоний встал с ложа и поднял руки, призывая пирующих к молчанию. Оно воцарилось быстро — слишком быстро; значит, тишина таилась здесь все время.

— Друзья мои, — начал Антоний, — я хвалю вас за храбрость, проявленную сегодня, но прошу не расслабляться перед завтрашним днем. Ибо завтра… завтра мы встретим вражеское войско. Не только авангард, а всю армию. И в этой битве решатся наши судьбы.

Солдаты слушали внимательно, но их лица ничего не выражали. Я не могла понять их чувства.

— Я вызвал Октавиана на поединок, — неожиданно сказал Антоний. — Да, предложил ему встретиться как мужчина с мужчиной, один на один, с мечами в руках.

Я не думала, что люди способны в одно мгновение окаменеть и побледнеть так, как сейчас. Полный зал солдат замер и уставился на Антония.

— И он отказался. Но вместо прямого отказа ответил уклончиво: «Если он хочет умереть, есть много разных способов». Как смело! Как остроумно! Но, видишь ли, шутки шутками, а он прав. Я много об этом думал.

Он протянул чашу, чтобы ее наполнили снова. Слуга выступил вперед, Антоний дождался, пока тот налил вина и отступил, после чего продолжил:

— И я пришел к заключению, что завтра стяжаю честь живым или мертвым. Одержать победу почетно, но пасть в бою — честь не меньшая. В любом случае я останусь победителем. — Он прервался, чтобы глотнуть вина, потом продолжил: — Выпейте со мной сейчас, ибо завтра, возможно, вы получите другого командира, а я буду мертв.

Воины опомнились, и слова полились, словно вино:

— Нет, командир, ты не можешь…

— Никогда, мы умрем вместе с тобой…

— Зачем тогда идти на битву?

Юноша-виночерпий заломил руки и ударился в слезы.

— Тихо, прекратите! — сказал Антоний. — Я не хотел ваших слез. И уж тем более не собираюсь вести вас в бой, не рассчитывая на победу. Я говорю о том, что, как бы ни судили боги, они не в силах лишить меня чести, пусть даже я паду.

Его слова обескуражили солдат. Говорить накануне битвы о своей смерти — не лучший способ воодушевить воинство. И зеленые юнцы, и закаленные ветераны растерянно переминались с ноги на ногу.

— Сражайтесь, как сражались сегодня. Тогда завтра мы снова соберемся в этом зале, и от наших победных кличей содрогнутся своды, словно при землетрясении! — воскликнула я, выступая вперед. — Веет ветер победы. Я разговаривала с богами: Исида не оставила нас, нет, она защитит! И Геркулес поднимет грозную палицу в защиту своего потомка.

Я схватила руку Антония, подняла ее и обвела собравшихся взглядом.

— Разве ваши командиры не носят перстни с изображением Геркулеса? — Я знала, что Антоний раздал такие знаки своим людям. — Он придаст вам сил!

Соратники столпились вокруг Антония, заверяя в своей преданности. Снова грянула музыка, полилось вино.

Снаружи, на улицах, по-прежнему было пусто.


Жду в спальне. Темно, горит одна лампа. Хармиона раздела меня, сложила и убрала мое платье, как делала сотни, тысячи раз. Я натянула через голову ночную сорочку, словно и вправду собираясь спать, поднесла к лицу металлическое зеркало и при тусклом свете увидела в нем свои глаза, не подведенные, не подкрашенные. В них не было ни радости, ни страха. Разве что легкое любопытство.

Да, я любопытна. Только это и осталось. Но ждать недолго: ответ на последний, самый важный вопрос я получу уже завтра.

Однако идет Антоний… Я должна прерваться.


Он ступил в комнату, принеся с собой свет.

— Почему так темно? — пробормотал он.

С помощью своей лампы он зажег все светильники, включая разветвленный канделябр в углу. Пока он делал это, я выскользнула из-за письменного стола, перебралась на кровать и накрылась одеялом.

Я смотрела на него, когда он двигался по комнате: по-прежнему несгибаемый, полный силы.

— Пора отдохнуть, — промолвил Антоний, снимая доспехи и тунику.

Он делал это сам, не стал звать Эроса.

— Через несколько часов я надену вас снова, — сказал он своим доспехам, положив меч и кинжал поверх стопки.

— Оставь их, — сказала я ему, раскрывая объятия.

Он пришел ко мне, как бывало сотни и тысячи раз. Мы повторяли то, что мы часто делали раньше. Ничего исключительного. И в самой ординарности было нечто успокаивающее.

— Ты говорил с детьми?

Лишь этот вопрос прозвучал как нечто новое, отличавшее наш разговор от прочих.

— Да. Только что. Мне пришлось нелегко.

Завтра детям предстояло покинуть свои покои и укрыться в специально подготовленных помещениях.

— Им тоже, — отозвалась я.

— Для них это станет игрой, — возразил он. — Дети любят тайные ходы, убежища и казематы.

— Зачем тебе понадобилось столько света, если мы собрались спать? — спросила я. Мне вовсе не хотелось вставать и гасить лампы.

— Потому что я хочу посмотреть на тебя, — ответил он, чуть отстранившись. И не добавил: «В последний раз».

— Тогда смотри, — растроганно отозвалась я.

Антоний всмотрелся в мое лицо внимательно, словно читая книгу.

— Четыре года твое лицо заполняет мой взор, — произнес он. — Это все, что я видел и хотел видеть.

Я не сдержала улыбки.

— Выходит, Октавиан был прав? Он говорил, что триумвир не видит ничего, кроме Клеопатры, и его мир съежился до размеров царицыной спальни?

— Это искажение действительности. Я сказал, что ты заполнила мой мир, а не затмила его. Напротив, благодаря тебе я многое стал видеть яснее.

Не нужно было говорить о том, что он делал ради меня: я все понимала без слов. Наглядевшись на мое лицо, Антоний закрыл глаза, подался вперед и поцеловал меня.

Мы крепко обнялись и долго лежали, не разжимая объятий, пребывая уже за пределом страсти. Потом я сказала то, что должна была сказать.

— Завтра, когда ты уйдешь на битву, я с Мардианом, Ирас и Хармионой отправлюсь в мавзолей. Но мы не запремся там окончательно, пока не получим вестей о том, чем завершилось дело. Если во дворец вступит Октавиан, он не застанет нас живыми и не получит мои сокровища. Чтобы избежать ошибки, мы должны условиться о сигнале, с помощью которого ты дашь мне знать об исходе битвы. Если я не услышу труб и крика: «Анубис!» — мы скроемся в усыпальнице и поступим, как задумано.

— Почему «Анубис»?

— Потому что все прочее — мое имя, твое имя, «Исида» или «победа» — может выкрикнуть кто угодно, но никому не придет в голову призывать Анубиса. Нельзя допустить ошибки. Иначе мы можем умереть, не зная, что Октавиан разбит.

Как я ненавидела это слово — «умереть».

— А если он победит, мы все равно умрем, но время и способ нашей смерти выбирать не ему.

— Да. — Антоний поник головой.

— Хватит на сегодня об этом, — сказала я.

— Странно, как много раз я готовился к смерти, — промолвил он. — В Парфии, в Паретонии… Тогда друзья не дали мне довести дело до конца, а теперь об этом рассуждаешь ты, моя жена.

Мне вдруг показалось, что он видит во мне бесчувственного вестника смерти. Но ответить я смогла лишь одно:

— Тогда еще не пришел твой срок. Если ты делаешь что-то несвоевременно, боги сердятся, но откладывать деяние, когда час настал, значит противиться их воле.

Я провела губами по его лбу под самой линией волос.

— Я всегда буду с тобой, — шепнул он.

— Я тоже, но уже не здесь. Мы встретимся в Элизиуме.

Верила ли я в это? Существуют ли они, Елисейские поля с их цветами и бабочками, дожидаются ли нас? Я хотела верить. И хочу сейчас. Сейчас…

— Почему нам не принять смерть вместе? — горестно спросил он. — Умирать порознь так жестоко.

— У нас не получится, — твердо ответила я. — Ведь ты остановишь меня, а я тебя. И пока мы щадим друг друга, Октавиан схватит нас обоих. Нет, у нас один путь.

Я обняла его еще крепче, словно пыталась защитить от этого.

Я не могла отправиться с ним на битву — мне нужно быть с моим городом. Антоний же не мог остаться со мной: его дело — вести армию. С рассветом нам предстояло расстаться и каждому умереть по-своему. Мне не пристало принять смерть от меча, сидя в седле, а для него не годился мой способ, позаимствованный у фараонов. Он должен уйти как римлянин, я — как египтянка.

— Если ты хочешь быть со мной, — сказала я ему, — дерись завтра так, как не дрался никогда в жизни. Думай о том, что готовиться к смерти должен Октавиан. Возможно, он завтра падет, не дожив до возраста Александра. Это в твоих силах!

— Все, что в человеческих силах, я сделаю. Но боги…

«Будь они прокляты, эти боги! — невольно подумала я. — Мы обойдемся без них!»


Антоний закрыл глаза и лежал неподвижно, рукой обнимая мои плечи. В тусклом свете я видела его расслабленные полусогнутые пальцы, но дышал он (я не могла не заметить) не так глубоко, как во время настоящего сна. Скорее, он просто дремал.

И тут, лежа рядом с ним в тишине, я услышала некие звуки, похожие на отдаленную музыку. Неужели кто-то в затаившемся городе не спит и празднует? Разорвав столь непривычный для Александрии покров тишины…

Я напрягла слух и разобрала звуки получше. Играли флейты и… тамбурины. Это походило на праздничную процессию. Но кому пришло в голову устраивать веселье на улице посреди ночи — да еще такой ночи?

Я выскользнула из-под руки Антония и поспешила по холодному мраморному полу к окну. Однако, хотя внутри мерцал дружелюбный огонек, снаружи царила глубокая темная ночь. Я ничего не увидела. Внизу во всех направлениях раскинулся тихий выжидающий город: кое-где горели редкие факелы, и полной тьме противостояла белизна зданий.

Море отражало свет звезд, позволяя мне видеть флот Октавиана, стоявший за волноломом. На востоке — если это не было игрой моего воображения — небо слегка окрасили багрянцем костры его армии.


И снова музыка. Теперь громче, отчетливей, явно не с территории дворца, а со стороны Канопской дороги. Судя по всему, там немалая компания гуляк, распевающих песни, пританцовывающих, играющих на флейтах, цимбалах и барабанах. Они движутся на восток, вот-вот появятся на виду. Но нет — звук усилился, сделался громче, но теперь он явно доносился снизу. Из-под земли, из-под самого дворца! А потом, словно гуляки прошествовали под дворцом, долетел с другой стороны Канопской дороги. Так никого и не разглядев, я открыла дверь на террасу, выскочила наружу и устремила взор вдоль широкой мраморной улицы… Она оказалась пуста. Пуста, но наполнена звуками, которые, как я с ужасом и болью вдруг поняла, были мне знакомы. Я уже слышала их прежде. Слышала в ночь, когда умер мой отец.

Это Дионис. В сопровождении толпы вакханок Дионис покидал нас. Покидал Антония!

Шум стихал и удалялся: вот он уже доносится от городских ворот, вот из-за Канопских ворот, и уходит дальше на восток.

Бог-покровитель Антония оставил его, как оставил в свое время моего отца. Ошибиться невозможно: покинул безжалостно и безвозвратно.

Сердце мое сжалось, и я вцепилась в перила. Без его бога, без Диониса, наше дело безнадежно.

Трусливый бог! Я ненавидела его. Что ты за бог, если покидаешь человека в тяжелый час? Ты не заслуживаешь права именоваться богом, если верностью и силой духа уступаешь Планку, Титию, Деллию!

Никогда более дом Птолемеев не обратится к Дионису!

Слышал ли это Антоний? Я тихо вернулась в постель; кажется, он спал. К счастью для него.

Я легла рядом с ним и лежала, не смыкая глаз. За окном постепенно светлело.


Но ты, Исида, никогда не покинешь свою дочь. Ты величайшая из богинь, способная творить чудеса. Я должна верить в тебя. Даже сейчас. Особенно сейчас.

Глава 51

Он проснулся легко — если вообще спал. В комнате было еще темно, но день, которому суждено войти в вечность, начался задолго до восхода солнца.

Он сбросил ноги с кровати и покачал головой.

— Странный сон мне снился. Такой, что лучше бы вовсе не спать. Мне снилась необычная музыка и…

Он снова покачал головой, словно старался прояснить сознание.

— Не думай больше об этом, — торопливо сказала я.

Он воззрился на свою одежду, а потом хлопнул в ладоши, призывая Эроса, который спал за дверью. Точнее, ждал за дверью. Вряд ли кто-то из нас нынче ночью по-настоящему заснул.

Слышал ли Эрос это прощание? Спросить я не могла, но по его бледному осунувшемуся лицу поняла, что он слышал.

Он принес кувшин с подогретой водой и помог Антонию ополоснуть лицо и шею, а потом очень аккуратно вытер хозяина полотенцем.

Затем Антоний надел красную шерстяную тунику, тяжелый панцирь, повязал на загорелую шею шарф, обулся в ременные сандалии и застегнул пояс — справа на нем висел меч, а слева кинжал. Шлем предстояло надеть позже, уже снаружи.

В комнату начал просачиваться свет, и я раздвинула занавески, чтобы впустить день. За окном поблескивало море, и на его груди, один перед другим, покачивались два флота.

Мы смотрели друг на друга через пространство комнаты. Эрос тактично ускользнул за дверь.

Антоний стоял неподвижно и в своих доспехах походил на статую Марса. Его взор, обращенный ко мне, был полон печали. Я сохранила этот взгляд в сердце. Он разрывал мне сердце, ибо безмолвно говорил:

«Прощай, прощай, моя дорогая, ибо нам, увы, предстоит разлука».

Я бросилась ему на шею, обняла его, прижалась щекой к доспехам. Закованный в латы, он уже стал недостижим для меня.

Потом я почувствовала его руку на своих волосах: он осторожно отстранил от груди мое лицо, чтобы поцеловать меня.

— Прощай, любовь моя, — только и смогла я сказать, ибо знала, что больше его не увижу.

Он быстро повернулся и, надевая на ходу шлем, не оглядываясь, покинул комнату.


Итак, все кончено. Кончено. Сейчас, в середине утра, я дожидаюсь новостей, которые не желаю слышать. После его ухода я оделась, позвала детей, приласкала их, поиграла с ними. Мардиан здесь, со мной, другие тоже. Пришел Олимпий. Я показала ему свитки, рассказала, куда они спрятаны. Он дал обещание. Потом поцеловал меня в щеку и отправился домой, чтобы укрыться, пока опасность не минует. Я предупредила его, что есть еще десятый свиток: он будет находиться при мне, и, что бы со мной ни случилось, его необходимо добавить к прочим. Олимпий, кажется, все понял; во всяком случае, лишних вопросов задавать не стал.

Один за другим они ушли. Я чувствовала себя нагой, как атлет перед соревнованиями.

— Каков план сражения? — спросил Мардиан, коснувшись моего плеча.

— Публикола командует флотом, — ответила я. — Антоний поведет кавалерию, Канидий — пехоту. Уклониться от сражения противник не сможет: они встали лагерем лишь несколько часов назад и не имели времени, чтобы окопаться и отсидеться за валами.

Второго Актия не будет.

Он покачал головой.

— А как мы… узнаем?

— По возгласам возвращающихся солдат. Если мы возьмем верх, они будут кричать: «Анубис!»

— Самое то, — буркнул Мардиан.


Полдень, но вчерашней жары нет: нас охлаждает свежий бриз. Я снова на стенах и вижу отсюда два флота — выстроившиеся в боевом порядке, но неподвижные. Почему никто не вступает в бой? Чего они ждут?

И вот, вцепившись в мраморный край стены, я вижу, как весла опускаются в воду, взметают фонтаны брызг, поднимаются и синхронно опускаются снова, устремляя корабли вперед. Наш флот движется к выходу из гавани, к волнолому, где ждут корабли Октавиана.

Неприятельские суда тоже приходят в движение, но не идут в атаку, а, напротив, слегка отступают. Похоже, они решили сделать ставку на оборону.

И вот корабли сблизились на расстояние, позволяющее пустить в ход баллисты и катапульты. Почему наши не стреляют? Стреляйте! Обрушьте на них град камней!

Но ни одна машина не выпускает заряда. Более того — я не верю своим глазам, но это так: наши корабли разворачиваются, как бы подставляя противнику борта, и сушат весла в знак мирных намерений! Они приветствуют флот Октавиана.

Грянули крики, и в воздух полетели шапки в знак радостного воссоединения. Два флота братались. Наши военные корабли — и те, что удалось увести от Актия, и новые — перешли на сторону врага.


Это произошло несколько часов назад. Я знала, что мы проиграли, Дионис лишил нас своей милости. Я спокойно (чем поможет гнев, если все потеряно?) велела увести детей в укрытие, накинула мантию и медленно зашагала к мавзолею. Его широкие двери были распахнуты, предлагая войти.

Позади нас двое рабов несли сундук, где лежали парадные царские облачения, корона и скипетр. Эта корона была более тонкой работы, чем посланная Октавиану, что он, несомненно, заметил. Еще один раб нес корзину с плотно подогнанной крышкой. Рабы поставили свою ношу на пол и удалились.

Внутри не было естественного света, не считая проникавшего с верхнего этажа. Я медлила, не желая продолжать, в безумной надежде услышать чудесный возглас: «Анубис!» В конце концов, вне зависимости от случившегося на море последнее слово за армиями. Оно еще не сказано.

В тишине полуденного зноя я направилась в примыкавший храм Исиды, чтобы вознести последние молитвы. Это, конечно, было простой формальностью, ибо у меня не осталось нужных слов. Я просто стояла молча перед молочно-белой статуей богини и молила ее смягчить сердце Октавиана, дабы он пощадил моих детей и Египет.

«Взгляни на них с милосердием, — просила я, — и сделай так, чтобы часть твоего милосердия передалась ему».

Снаружи подножие храма омывало море. В гавань возвращались корабли.

Времени оставалось совсем немного.

Я спустилась с высокого крыльца храма и вернулась к мавзолею. Сейчас туда уже доносились громкие крики, топот копыт. За стенами города что-то произошло — что-то решающее!

Окликнув подвернувшегося под руку слугу, я послала его на Канопскую дорогу — выяснить, Что происходит. Он умчался со всех ног.

Крики раздавались все ближе, все громче, но на победные кличи они не походили. Просто крики, вопли, грохот копыт, топот ног.

Я остановилась в дверях мавзолея и решила, что не сдвинусь с места, пока не узнаю обо всем. Ждать пришлось недолго.

Посланный слуга, вспотевший и запыхавшийся, вернулся. Он смог заговорить, лишь немного отдышавшись.

— Там… разгром. Легионы разбиты… конница переметнулась к Октавиану.

Он скривился и изогнулся из-за судороги в боку.

— Легионы вступили в бой, но были разбиты? — уточнила я.

Паренек кивнул, по-прежнему держась за бок.

— А командующий Антоний. Он… он погиб?

Юноша покачал головой.

— Не знаю.

— Он вернулся в город?

— Не знаю. Думаю, нет: я не видел его среди возвращавшихся командиров. Одни простые солдаты.

Его дыхание оставалось хриплым.

Итак, Антоний погиб в сражении. Такой смерти он и желал.

Я хотела наградить паренька, но у меня не было ничего, кроме собственных украшений. Вынув из ушей жемчужные серьги, я сунула их ему в руку и зажмурилась, потому что все перед моими глазами пошло кругом, земля едва не ушла из-под ног. Вот как это бывает. Ничего торжественного, никаких прощальных слов, подчеркивающих значение момента. Лишь догадки, предположения, смятение.

«Он жив? Он умер? Я не знаю. Я не думаю».

О Антоний, разве ты не заслужил ничего лучшего, чем безвестность? Разве я не заслужила ничего лучшего, чем неведение? Если я даже не знаю, что с тобой стало, откуда мне почерпнуть отвагу, столь необходимую сейчас?

Он пал на поле брани? Незамеченным? Нет, это исключено — его тело опознали бы по знакам на доспехах. Но оно могло попасть в руки врагов. О нет, это слишком, мне этого не вынести.

Я была ошеломлена и потрясена, словно мы не предвидели такого и не готовились к этому. Ужас лишил меня способности двигаться и говорить. Вокруг царила паника, а я застыла, словно окаменела.

«Мавзолей», — теплилась единственная мысль.

Я должна укрыться там. Вернуться туда, к Мардиану, Ирас и Хармионе. Мне пришлось заставить себя повернуться, оставить позади солнечный свет и возвратиться в гробницу.

Я приказала закрыть внутренние двери. Правда, не главные, из каменных плит — те запечатывались раз и навсегда по завершении последнего обряда, — а дополнительные: прочную решетку из железа и дуба с надежными запорами. Ворваться внутрь враг сумел бы только с помощью тарана.


Несколько часов мы провели там, страдая от отсутствия точных сведений о событиях. Я убеждала себя, что именно недостаток сведений, а никак не малодушие или нерешительность удерживает меня от того, чтобы открыть крышку корзины.

Как долго они способны прожить в корзине? Мне говорили, что много дней. Они подолгу обходятся без пищи, лежат неподвижно, почти не дышат. Накт свое дело знает, мой приказ он выполнил четко. Он сказал, что это самые лучшие особи, пара любимцев Ипувера.

Но ведь мне еще так много надо узнать. Выдержат ли они? Не утратят ли смертоносной силы?

Что-то внутри меня яростно требовало отложить решающий момент, подождать и выяснить, что к чему. Куда спешить, почему я должна непременно умереть сегодня? Может быть, завтра днем или вечером… Сладчайшая Исида, только не сейчас!

Однако я быстро подавила постыдное восстание слабости против решимости и воли. Больше такого не повторится. Я склонилась к корзине и прислушалась, убеждая себя, что избавление у меня под рукой. Мне нужно лишь поднять крепкую крышку, сплетенную из соломы.


Решетчатые двери позволяли мне видеть и слышать, что город буквально наводнен войсками. Вступил ли Октавиан в Александрию? Его ли это солдаты?

Мы вскарабкались по лестнице на второй этаж, где имелся небольшой внутренний балкон. Оттуда открывался обзор получше: эта часть здания не была достроена, и балконные окна не успели забрать решетками.

С горечью взирала я на суматоху и панику, царившие в любимом городе. Сейчас он был беспомощен перед захватчиком. Ворота распахнули, горожане разбегались кто куда или прятались. А я, посвятившая жизнь своему городу, оказалась не в силах предотвратить эту трагедию. Все мои планы, союзы, жертвы, уловки смогли разве что оттянуть наступление этого часа.

Но почему я тяну? Зачем мне и дальше созерцать тягостное и постыдное зрелище? Почему не покончить со всем прямо сейчас?

В порыве решимости — смерть вдруг стала желанной — я отвернулась от окна и направилась к Хармионе и Ирас. Но тут Хармиона с окаменевшим лицом указала на что-то снаружи.

— Да, — ответила я, — это горестное зрелище. Но нам не стоит больше изводить себя.

Я потянула ее за руку.

— Госпожа, там… ты только посмотри, госпожа!

Хармиона указывала вдаль, на какую-то небольшую процессию.

По дороге, ведущей из дворца к мавзолею, двое солдат несли носилки с распростертым на них телом. За носилками следовала тесная группа сопровождающих.

Расстояние было велико, но я смогла разглядеть человека. Это был мужчина, окровавленный, но живой. В его членах я не заметила того особенного расслабления, свойственного мертвым телам.

— Друг мой! — простонал Мардиан. — Антоний!

Да, это был он. Несли ли его с поля боя? Желал ли он возлечь сегодня рядом со мной?

Так или иначе, я испытала огромное облегчение и вознесла благодарение Исиде за то, что не поторопилась. Если бы я собралась уйти несколько минут назад, мне бы уже не увидеть его живым.

Антоний пытался подняться на носилках, но сил не хватало: спереди его туника пропиталась кровью, стекавшей на носилки и пятнавшей землю. Доспехов на нем не было.

Один из сопровождающих направился к дверям, но я закричала, что не могу открыть их, иначе Октавиан получит возможность ворваться сюда и завладеть сокровищами. И спросила, не удастся использовать это окно?

Нам удалось зацепить веревки за недоделанный каменный карниз и сбросить вниз, чтобы привязать к ней носилки. Расстояние до земли было велико, и я не знала, хватит ли наших сил, чтобы втащить Антония наверх. Крупный и тяжелый, в нынешнем положении он никак не мог нам помочь.

Он был очень слаб, весь изранен и очень бледен. Когда он пытался заговорить, каждое слово давалось ему с превеликим трудом.

— Смелее! Смелее! — крикнула я сверху, чтобы приободрить его, и мы вчетвером налегли на веревки.

Сил у нас, конечно же, было маловато, но раз за разом, налегая всем весом, мы подтягивали носилки выше. Правда, при каждом рывке они ударялись о стену, и лицо Антония искажала гримаса боли.

— Ох, быстрее! — восклицал он таким слабым голосом, что я едва разбирала его слова.

Солнце светило прямо на его окровавленное лицо с потрескавшимися губами, а вокруг вилась туча мух, привлеченных запахом крови. Он слишком ослабел, чтобы отогнать их. Рука Антония, всегда такая сильная, теперь не могла отмахнуться от надоедливых насекомых.

Из последних сил мы подтянули его к подоконнику, перетащили в окно и опустили на пол.

— О мой дорогой, не умирай без меня! — услышала я собственный голос.

Я бросилась на его тело и стала мазать кровью свое лицо и шею. Затем, не осознавая, что делаю, разорвала лиф платья и припала к груди Антония. Моя грудь тоже сделалась красной и липкой от крови.

— Мой господин, мой муж, мой император! — шептала я ему в ухо. — Подожди меня!


Я знала, что ничто его не спасет: такая рана смертельна, и жизнь стремительно вытекала вместе с кровью.

— Как это могло случиться? — спросила я, прикрыв страшную рану ладонью. — Какой силы должен быть удар, чтобы поразить тебя сквозь панцирь!

— Я… я сам, — простонал он. — Не враг — сам Антоний. Победить Антония может только Антоний.

— Мой отважный император, — сказала я так, что он один меня услышал, и наклонилась поцеловать его. Его губы уже холодели.

— Эрос, — прошептал он из последних сил. — Эрос…

— Что Эрос? — Я только сейчас поняла, что его слуги нет.

— Он подвел меня. — Антоний попытался издать смешок, но это оказалось слишком болезненным. — Он не выполнил приказ. Представляешь… я приказал ему убить меня, а когда отвернулся, он убил себя.

Какой ужас! И предоставил Антония самому себе.

— О мой дорогой, — шептала я, баюкая его голову.

Наш уход получился не достойным и благородным, как задумывалось, но кровавым, болезненным и безвкусным.

— Вина! — слабо попросил Антоний.

Подали чашу, и с нашей помощью ему удалось приподняться, чтобы выпить.

— Октавиан идет, — произнес он, и мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. — Из его приближенных нельзя доверять никому, кроме командира по имени Прокулей. Имей дело с ним.

— Дело? Какие у меня могут быть с ним дела? Я не намерена задерживаться в этом мире!

Выходит, он полагал, что я смогу это пережить? Какой трогательный оптимизм. Антоний сохранил его до самого конца.

Он схватил меня за руку, в то время как другой свободной рукой я, вне себя от горя, била и царапала собственные лицо и грудь. Антоний попытался помешать мне, но у него не было на это сил.

— Пожалуйста, — прошептал он, — не жалей меня из-за этого несчастливого поворота фортуны. Вспомни лучше, сколько лет я был ее любимцем, самым могущественным и блистательным человеком в мире. И даже мое нынешнее падение не стало постыдным.

— Да, — выговорила я сквозь слезы, которые туманили мой взор и мешали видеть его, еще живого и шевелившего губами. — Да, ты умираешь с честью. Боги послали тебе свой последний дар.

Я чувствовала, как пожатие его руки медленно, неохотно, но неуклонно ослабевает. Он закрыл глаза. Казалось, все его оставшиеся силы ушли на поддержание хриплого прерывистого дыхания, но с каждым натужным вздохом из раны на груди вытекало еще больше крови. Затем по телу пробежала дрожь, и он перестал дышать.

— Нет! — вскричала я.

Я страстно желала, чтобы его грудь всколыхнулась снова, хотя бы раз. Но этого не произошло. Рука его упала и бессильно повисла, причем пальцы (это врезалось мне в память) были наполовину согнуты — в точности так, как во время сна…

Его веки опустились. Его ресницы — длинные прекрасные ресницы, из-за которых я так часто поддразнивала его, — теперь оттягивали веки вниз, скрывая и занавешивая непристойную пустоту смерти.

Антоний умер. Мир перевернулся!

— Госпожа! Госпожа!

Я почувствовала, как кто-то оттаскивает меня, пытается отлепить от него. Нас почти склеивала кровь. Я не хотела покидать его и вцепилась в тело еще крепче.

— Друг мой, — послышался голос Мардиана, — отпусти его. Он ушел.

Я сопротивлялась, и им пришлось оторвать меня, после чего Мардиан на руках снес меня вниз по ступенькам. Антоний остался наверху, на носилках.

— Нет! — слабо протестовала я, порываясь вернуться.

— Ему теперь нужно не твое общество, а достойные похороны, — сказал Мардиан. — Но даже это подождет. Ты забыла про Октавиана? Он, должно быть, уже близко.

Октавиан. Какое мне дело до Октавиана? Сейчас меня не заботил никто на свете: я просто лежала в успокаивающих объятиях Мардиана, моего старейшего и вернейшего друга, и отказывалась о чем-либо думать. Мир съежился до сухой черной шелухи, а наверху в одиночестве лежал мертвый Антоний.

Я молча вцепилась в руку Мардиана. Или не молча? Не знаю. Знаю только, что мне чудилось — я почти чувствовала это! — будто душа покидает мое тело и беззвучно, невидимо, устремляется к Антонию, дабы воссоединиться с ним и бежать от всей крови и скверны! Но неожиданно я оказалась на полу. Мардиан поставил меня на ноги перед большими дверьми, взял за плечи и подтолкнул к ним.

— Посмотри наружу! — потребовал он.

Нет! Я не могу видеть это сейчас. Одно за другим, без перерыва, я не вынесу!

Но он неумолимо подталкивал меня к решетке.

Толпящиеся люди. Что за люди? Почему они собрались?

Качнувшись от слабости, я ухватилась за решетку, чтобы не упасть. На траве лежат тени. Оказывается, прошли часы — часы мучительного расставания Антония с земным миром. То было время вне времени: видимо, как ни странно, внутри и снаружи оно текло по-разному. И мне не хотелось возвращаться в реальность. Я предпочла бы остаться вне времени. За запечатанными дверями, в неизменности небытия.

— Госпожа, — послышался рядом голос Мардиана. Он утер мне лицо шарфом, и ткань мигом покраснела от крови. — Наберись храбрости!

Внезапно ход времени восстановился, связав все воедино. Теперь я видел толпящихся снаружи людей. Римских солдат. Не наших.

Солдаты Октавиана.

Полчища чужаков заполнили территорию моего дворца. Они, развалившись, отдыхали на ступенях храма Исиды. Они пили из походных фляжек, чистили фрукты, смеялись. Конечно, ведь у них праздник — непотребный праздник победы, доставшейся недостойным. Есть ли в мире вкус более горький, чем вкус поражения?

— Смотри, куда они направляются, — шепнул Мардиан.

Я увидела группу римлян начальственного вида, решительно шагавших прямо к нам. Здесь ли Октавиан?

Нет. Прошли годы после нашей последней встречи, но его я бы узнала. Октавиана не было.

Один из командиров отделился от прочих и подошел к дверям. Это был высокий мужчина, судя по знакам различия командир среднего ранга.

Он подходил все ближе, пока почти не уткнулся в решетку. Я видела большой загорелый нос и крупные пятна пота на лбу. Потом послышался стук.

Он стучал в дверь рукоятью меча.

— Царица Клеопатра! — прокричал он так громко, что у меня зазвенело в ушах. — Выходи и сдавайся!

Сила и близость его голоса были удивительны. Но я не отвечала — не могла обрести собственный голос. Да и нужно ли мне общаться с внешним миром?

— Мы знаем, что он мертв. У нас меч, переданный его телохранителем. Тот самый, которым он убил себя.

Я увидела блеск клинка и сразу узнала его. Лезвие было покрыто кровью.

Во мне вскипела чистая, клокочущая ярость. Этот меч должен принадлежать Антиллу или Александру, но никак не злорадствующему врагу.

— Отдай меч мне! — потребовала я. — Не смей осквернять его своим прикосновением.

Получив ответ, какого не ожидал, римлянин в удивлении отшатнулся и пробормотал:

— Я так и сделаю, когда ты откроешь двери.

— Этому не бывать! Я умру здесь, и мои сокровища погибнут вместе со мной. Твой господин хорошо помнит мое обещание. Я дала ему возможность предотвратить это, но он ею не воспользовался. Теперь ему придется поплатиться — сокровища Птолемеев развеются в дыму, как жертва богам! — кричала я сквозь решетку, удивляясь невесть откуда взявшимся силам.

— Насчет моего императора ты не права, — возразил римлянин. — Не следует приписывать ему жестокость и жадность. Он приказал ни в коем случае не причинять тебе вреда и не давать повредить себе.

— Конечно, ведь он хочет сохранить меня в целости, чтобы провести по улицам Рима во время своего триумфа. Не выйдет!

Я не допущу, чтобы меня откармливали и украшали, словно предназначенное на заклание жертвенное животное.

— Нет! Нет! Он желает тебе только добра. Дай ему возможность доказать чистоту его намерений.

— Кто ты такой? — спросила я.

— Меня зовут Гай Прокулей.

Прокулей? Антоний говорил, что с этим человеком можно иметь дело. Но почему?

— Мне доводилось слышать о тебе, — осторожно промолвила я.

— Что именно?

— Что ты достоин доверия.

Увы, Антоний слишком часто доверял людям, доверия не заслуживающим.

— Благодарю тебя за эти слова.

— Если ты и впрямь честный человек, передай своему господину мое непременное условие: пусть он возведет на трон Египта одного из моих сыновей, Цезариона или Александра, по его усмотрению, и гарантирует безопасность остальным детям. Если он так сделает, он получит и сокровища, и меня — пусть везет, куда ему вздумается.

На самом деле повторять судьбу Арсинои я не собиралась ни в коем случае, но сокровища вполне стоили наследия и безопасности моих детей. Ну а в триумфальном шествии Октавиана хватит и моей статуи.

— Он желает тебе добра, — настаивал Прокулей.

— Он желает получить мои сокровища, вот и все, — отрезала я. — Передай ему, что он должен сделать для получения их, и я не буду противиться.

— Доверься ему! — убеждал Прокулей. — Ты не представляешь всей меры великодушия императора. Дай ему возможность проявить его.

— Уже поздно, — сказала я. — Передай мои требования. Или, клянусь всем святым, мои сокровища охватит такое пламя, что его зарево позволит Октавиану читать без лампы.

Он быстро поклонился и ушел, сжимая меч. Меч, при виде которого мне хотелось открыть дверь и схватить его.

— Ну и представление, — промолвил Мардиан.

— Ох, Мардиан, — простонала я, бессильно опускаясь на холодный пол, — это безнадежно. Я не могу им верить, что бы они ни обещали. Я буду здесь узницей на те недолгие дни, пока остаюсь в живых. Как бы ни ответил на мои требования Октавиан, я должна уничтожить все, включая себя.

Я проиграла. Даже если он пообещает передать трон моим детям, я ничем не могу обеспечить выполнение обещания. Единственное, что у меня оставалось, — возможность уничтожить сокровища. Мне хотелось сделать это прямо сейчас. Мои опасения развеялись. Зачем мне жить дальше — чтобы увидеть еще один рассвет этого нечистого мира?

— Ну, а если Октавиан явится сам, ты ему поверишь? — спросил Мардиан.

— Нет. Это притворство. Он пообещает что угодно, лишь бы прибрать к рукам драгоценности. Я бы и сама на его месте так поступила. Я понимаю его, как он понимает меня.

Антоний, будучи человеком благородным, никогда по-настоящему не понимал нас — он был слеплен из иного, более чистого материала.

— Для меня нет другого выхода, кроме смерти: пока я жива, горечь и позор поражения неизбывны.

Снаружи стало темнеть. Мы зажгли лампы, предусмотрительно принесенные с собой вместе с вином и фруктами. Продержаться внутри можно довольно долго. В дрожащем свете мой взор обратился к лестнице: я почти надеялась, почти ожидала увидеть спускающегося по ступеням Антония. Его самого или его тень?

Мардиан проследил за моим взглядом и коснулся моей руки.

— Не надо. Ты не должна подниматься туда.

— Только на мгновение.

— Не в темноте. Не сейчас.

Наш разговор был прерван каким-то шевелением снаружи. Послышался стук в дверь. Я встала и направилась на звук. В свете факелов я разглядела, что на сей раз к решетке прижимается новое лицо.

— Я хочу говорить с царицей.

— Кто ты такой?

— Мое имя Корнелий Галл.

Галл. Сочинитель виршей и командир, утвердившийся в Киренаике после дезертирства войск Скарпа.

На сей раз они прислали ко мне военачальника высокого ранга.

— А, знаменитый полководец Галл, — проговорила я. — Ты, наверное, хочешь почитать стихи. Уже написал какую-нибудь оду по случаю взятия Александрии?

— Оставь злые речи, госпожа, — сказал он. — Я пришел с миром. Октавиан, мой и твой благородный друг, протягивает тебе братскую руку…

— Может быть, он твой друг, но никак не мой, — перебила я.

— Ты заблуждаешься на его счет…

И так далее, и так далее. Слова лились рекой — пустые заверения в добрых намерениях. Ничего конкретного. Просто слова, призванные усыпить мою бдительность.


А потом… сейчас… Как это случилось, причем так быстро, мне теперь не воспроизвести. Я была занята пустым разговором через решетку, выслушивала вкрадчивые обманные слова, пока не решила положить конец беседе. Я слишком устала, и ноги у меня болели.

И тут сверху донесся шум. Оттуда, где лежал Антоний…

Обезумев от восторга, я обернулась с криком:

— Я верила, что ты вернешься!

Правда ли это? Действительно ли я всерьез рассчитывала, что он снова вернется к жизни и ко мне, побуждаемый волей и желанием, способным пересилить саму смерть? Или это был приступ безумия вроде тех, что одолевают нас при столкновении и истинным и окончательным небытием?

Кто-то спешил по лестнице. Лицо и фигура терялись в тени, а когда я повернулась, чтобы разглядеть его получше, он схватил меня за руки. Конечно же, то был не Антоний. Значит, пора кончать!

Пока я тянулась к поясу за кинжалом, в голове моей мелькали мысли: «Жаль, что это не змея, а всего лишь клинок. Даже здесь я потерпела неудачу».

Неудача, однако, на деле оказалась еще более полной, чем в моих мыслях. Крепкие руки с силой вывернули мне запястье, и меня пронзила острая боль. Я услышала, как ударился об пол упавший кинжал и хриплое дыхание раздалось возле своего уха.

— Ну, что там еще? — послышался голос, и те же руки стали бесцеремонно меня обшаривать. Никогда в жизни никто не позволял себе обращаться со мной таким образом. — Яда вроде бы нет. Все чисто!

Двое мужчин спустились по лестнице и, подойдя к двери, отодвинули засовы. Дверь распахнулась, и внутрь вступил улыбающийся Галл.

— Хорошая работа, Прокулей, — молвил он.

Прокулей? Тот, кому Антоний советовал доверять. Его снова предали, даже после смерти.

Галл уставился на меня, вытаращив глаза.

Только сейчас я сообразила, что почти обнажена: я сама разорвала свое платье, припадая к груди Антония. И я вся в крови — в его крови, вместе с которой вытекала его жизнь.

— Ну и картина! — воскликнул Галл. — Неужели это и есть та роковая женщина, перед кем трепетал Рим?

— Она и сейчас не лишилась боевого духа, командир, так что держись начеку. Я в последний момент успел отобрать у нее кинжал. Пришлось обыскать: а вдруг у нее припрятан и яд.

— Все сделано правильно, — заявил Галл.

Он снял плащ и попытался закутать меня, но я оттолкнула его. Я не хотела, чтобы ко мне прикасалось хоть что-то, принадлежавшее этим людям.

— Я выполнял приказ, — промолвил Галл без особой радости в голосе. — Прокулей, отпусти ее.

Прокулей разжал хватку.

— Итак, вы отвлекали меня разговорами у дверей, чтобы забраться через окно.

Ну конечно, они проникли сюда тем же путем, каким мы втащили внутрь Антония. Возможно, путь им указали следы крови на стене. Надо же, они шли по его следу даже после смерти.

— Мы просто заботимся о том, чтобы ты в твоем нынешнем состоянии рассудка не повредила себе, — сказал Прокулей. — Октавиан тревожится о тебе.

— Ты хотел сказать, «тревожится о моих сокровищах», — с презрением обронила я. — Вам, надо думать, не терпится их увидеть. Ну что ж, пойдемте.

Я направилась туда, где были сложены сокровища. Они последовали вплотную за мной осторожно, опасаясь ловушки, ибо полагали меня и сейчас способной на всякого рода хитрости.

— Вот.

Я махнула рукой, указывая вперед. Пусть смотрят. Груда вздымалась высоко, и по их хриплому дыханию я догадалась, что ничего подобного они и представить себе не могли.

— Это ваше.

Как дети (почему это при виде золота люди впадают в детство?), они приближались к сокровищам, вытаращив глаза и разинув рты. Прокулей упал на колени, словно возносил молитву. Потом он протянул руку и схватил маленькую статуэтку богини Баст.

— Бери, — сказала я. — А Октавиан своего не упустит. Разве ты не заработал этого сегодня?

Он тянул руки то к шкатулке с сапфирами, то к чаше из слоновой кости.

— Забирай их.

— Подожди! — приказал Галл.

Он подозревал меня в чем-то дурном, и не без оснований. Возможно, я хотела обесчестить Прокулея и Галла, стравить их, заставить передраться из-за сокровищ или хотя бы обокрасть Октавиана. Маленькая победа, конечно, но все же утешение.

— Оставь это, — сказал он и, повернувшись ко мне, добавил: — Ты и твои слуги должны пойти с нами. Пришло время отдыха.

С обнаженными мечами в руках нас повели сквозь толпу римлян, предававшихся пьяному веселью. При виде меня, полураздетой и окровавленной, даже пьяная солдатня изумленно умолкала.

Глава 52

Пленница в собственном дворце! Я шла сквозь величественные порталы, по мраморным залам, сияющим полированным коридорам. Мои покои заперты для меня, и Мардиан лишился своих.

Я повернула голову в направлении прохода, ведущего к моим апартаментам, и резко спросила:

— Не туда?

Как будто они, чужаки, знали мой дом лучше меня.

Мы двинулись по сводчатому коридору к гостевым покоям, меньшим по размеру, но тут нам пришлось пропустить носильщиков. Они несли покачивавшиеся носилки, на которых лежало тело. Лицо было закрыто, из-под покрывала виднелись обутые в сандалии ноги.

Носилки появились со стороны покоев Антония.

— Ну, там закончено? — спросил один из моих стражей.

— Да, все чисто.

Носильщики быстро удалились.

— Эрос? — спросила я, заранее зная ответ. Они унесли его оттуда, где он умер, — из комнат Антония.

— Да, — буркнул мой стражник.

Бедный Эрос. Наверное, сохрани я способность испытывать нормальные человеческие чувства, у меня сердце разрывалось бы от жалости, но после пережитых ужасов ничто не могло усугубить мою боль.

Они освободили покои Антония для его врага. А мои? Кого они дожидаются?

— Кто удостоен чести разместиться в царских апартаментах? — спросила я.

— Он уже там — император Цезарь, — последовал ответ.

— Когда он прибыл? — спросила я, остановившись и повернув голову, так что мы чуть не столкнулись.

— Он вступил в город сегодня во второй половине дня, — ответил солдат. — Въехал на колеснице вместе с философом Ареем и созвал представителей городских властей в Гимнасион. Он объявил, что город, из уважения к его великому основателю Александру, равно как из стремления сохранить в целости его красоту и, наконец, из желания угодить другу императора Арею, не будет оккупирован, не подвергнется разграблению и сохранит свободу.

— Как это благородно, — промолвила я, понимая, что теперь он изображает из себя царя-философа. — Как по-александрийски!

— Он провел собрание на греческом языке, — указал солдат.

— О, это, наверное, настоящий подвиг, — отозвалась я.

Все знали, что греческий Октавиана далек от совершенства. Зато в чем ему не откажешь, так это в умении надевать личины.

Здесь! Конвой резко остановился, и сопровождающие указали на дверь второстепенных покоев, где я поселила бы не слишком важного гостя. Но что поделать, если мои комнаты понадобились Октавиану.

— Заходите.

Хармиона, Ирас, Мардиан и я вошли внутрь.

— Одежду, постельное белье и еду вам пришлют.

Двери за нами затворились.


В комнате имелись четыре маленькие кровати или, скорее, кушетки, умывальник, светильник на треноге и окошко, недавно забранное решеткой, так что в помещении пока не выветрился запах сверленого камня и горячего металла. За окном виднелось крыло дворца, который еще утром — сегодня утром! — был моим.

Хармиона несла мои письменные принадлежности. Когда я спросила ее о судьбоносной корзине, она сокрушенно покачала головой.

— Прошу прощения, госпожа, но она осталась там. И сундук тоже.

Еще один удар. У меня отобрали даже это!

Спустя несколько минут в нашу комнату доставили короба с одеждой и постельным бельем, а также хлеб и фрукты. В своем упрямстве я хотела отказаться и от этого, но мне было необходимо сменить рваное окровавленное одеяние. Я позволила Ирас снять его, а Хармиона вытерла мое тело влажной тряпицей. Вода в тазике порозовела, окрашенная кровью Антония. Хармиона выплеснула ее за окно.

— А сейчас… — Она закутала меня в какой-то простой халат. — Отдыхать.

Я легла, хотя знала, что заснуть не смогу. Снаружи доносились голоса пирующих солдат.

Это продолжалось всю ночь.

Рано поутру, не постучавшись и не спросив разрешения войти, в комнату ввалился стражник. Я резко выпрямилась — этому следовало положить конец.

— Требую встречи с императором! — заявила я. — Немедленно!

Солдат растерялся.

— Император целый день занят, — пробормотал он. — Сначала у него намечено посещение гробницы Александра, потом встреча с чиновниками казначейства…

Итак, он намерен игнорировать меня. Хочет втоптать царицу в пыль, причинить как можно больше боли?

— Скажи, пусть отложит посещение Александра — он из своей гробницы никуда не денется. Подождет императора, тот побывает у него позже. А мне нужно поговорить насчет похорон Антония. Это очень важно!

Мардиан и женщины молча взирали на меня и прислушивались.

— Императора осаждают желающие заняться похоронами Антония, — заявил римлянин. — Восточные цари, его родня в Риме — все претендуют на эту честь.

Интересно, почему они уклонились от чести послужить ему при жизни, когда он в этом нуждался?

— Мне и только мне принадлежит право похоронить его, — настаивала я. — Разве я не его жена и не царица?

— Я передам твою просьбу императору, — ответил римлянин с таким видом, словно речь шла о чем-то незначительном.

— И мои дети? Что с моими детьми?

— Их надежно охраняют.

— Они живы? С ними все в порядке?

— Да.

— Ты клянешься?

— Честью императора, — сказал солдат. — Ни один волос не упал с их голов.

— Могу я их увидеть?

— Я спрошу об этом.

Увы, я пала так низко, что о праве похоронить собственного мужа и об участи собственных детей вынуждена узнавать через посредника.

— Чем же занят император, если не может встретиться со мной прямо сейчас или в ближайшее время?

— Он осматривает сокровища, изъятые из мавзолея. Надлежит составить их опись.

— Разумеется.

Разумеется, ничто не отвлечет Октавиана от подсчета награбленного.

— Но там находится нечто более драгоценное — тело моего мужа.

— Уверяю тебя, к покойному отнесутся с должным почтением.

Первый день моего заточения тянулся медленно. Отчасти то, что я оказалась в строгом заключении, пришлось кстати: я была так раздавлена и так слаба, что могла только лежать на кровати или сидеть у окна. Но со мной оставались преданные друзья, и я сумела выплакаться, выспаться и собраться с духом.

От Октавиана ответа не поступило. Лишь с приходом темноты нам принесли поднос с ужином.

Моим тюремщикам, видимо, доставляло удовольствие являться без предупреждения. Прежде чем рассвело, появился тот же самый римский командир, громко распахнув дверь.

— Госпожа! — крикнул он, склонясь над моей кроватью.

— Нет нужды так кричать, — заметила я. — Я не сплю. Но раз пришел, зажги мою лампу.

Он явился с горящим факелом.

— Хорошо.

Римлянин с готовностью повернулся и выполнил мою просьбу. Похоже, этот грубый солдат был не злым, а просто невоспитанным.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Корнелий Долабелла. Я знаю императора много лет и служу с ним с последней кампании. — Он повесил лампу на треногу. — Рад сообщить, что мой командир милостиво согласился удовлетворить твое прошение. Ты можешь заняться приготовлениями к похоронам Антония и провести их по своему усмотрению. Кроме того, тебя переведут в более удобные покои. Со всеми вопросами и пожеланиями обращайся к одному из его наиболее доверенных и уважаемых вольноотпущенников по имени Эпафродит.

Эпафродит! Не странно ли, что у Октавиана имеется доверенный слуга с тем же именем, что и у меня? А ведь это имя раньше приносило мне удачу — может быть, так будет и теперь.

— Я искренне благодарна императору.

— Он сказал, что в расходах ты не должна себя ограничивать.

— Император весьма щедр.

Он и мог не скупиться — к его услугам имелась моя казна.


Похороны Антония… что могу я написать о них? Что они были величественными, как и подобает похоронам царя? Да, его погребли со всеми мыслимыми почестями, торжественно, роскошно, с блеском и пышностью, когда-то считавшимися оскорблением старинных римских добродетелей, но соответствовавшими его воле. Тело везли в золотом гробу на массивном раззолоченном катафалке. Погребальное шествие было многолюдным, за катафалком шли плакальщики, процессия вышагивала под медленные и торжественные похоронные гимны — как печальная пародия на шествие Диониса, имевшее место в этом городе всего три дня назад. Те же флейты, барабаны, цимбалы — только мелодии теперь исполнялись совсем другие. И маршрут тот же — от дворцовых садов и через весь город, давая покойному возможность попрощаться с ним. Вот Мусейон… Гимнасион… храм Сераписа… широкая Канопская дорога… гробница Александра… и снова дворец, где мы некогда были счастливы.

Затем гроб внесли в мавзолей. Там его дожидался гранитный саркофаг со снятой крышкой. Тяжелый гроб подняли, поместили внутрь, крышка с тяжелым печальным стуком скользнула на место, и саркофаг закрылся намертво. Я преклонила колени, возложила на него гирлянду и, по обычаю фараонов, припала к холодному граниту, шепча:

— Анубису, Анубису вверяю тебя, мой дорогой.

Слова прощания.

Такими увидели эти похороны все.

Но я — я видела иное. Прежде чем гроб закрыли, я заглянула в комнату, где он стоял на похоронных дрогах. Лучшие в мире организаторы похорон позаботились о моем бесценном Антонии. Они сделали все, что в человеческих силах, дабы он совершил это великое путешествие, как должно.

По углам дрог пылали четыре факела в железных гнездах. Я подошла к гробу и заглянула в него, заранее ужасаясь тому, что должна увидеть.

Он изменился, словно стал меньше; как-то осунулся и опал после того, как его тело покинули неукротимый дух и неиссякаемое жизнелюбие. И он был так неподвижен — более неподвижен, чем каменная статуя, поскольку для человеческой плоти столь полное отсутствие движения противоестественно.

Я выдержала все, поскольку знала, что тело уже не имеет отношения к Антонию. Не оно должно стать моим последним воспоминанием, не такую картину я должна запечатлеть в сердце.

Я склонилась над гробом, чтобы коснуться его чела прощальным поцелуем, — и тут увидела это!

Его руки воистину остались его руками, они выглядели живыми. Вот шрам на правой руке — Олимпий занимался его заживлением, — это шрам Антония! Все, что осталось от его личности, сейчас воплотилось в этих сложенных на груди руках. Да, руки — они все решили.

Я плохо помню, что было потом, хотя обрывки происходившего всплывают в памяти с картинной отчетливостью, вплоть до деталей. Однако горе накатило на меня с такой неистовой силой, что я могла лишь отрешенно брести по улицам следом за катафалком. Улицы были полны народа, но я не видела никого и ничего, кроме медленно катившегося катафалка, ощущала лишь чудовищную боль утраты. Теперь я по-настоящему знала, что проиграла: Антоний ушел, Египет захвачен. От мраморных плит мостовой и стен домов тянуло жаром, который одолевал и ослеплял меня. Я рвала свою одежду, как деревенская вдова, наносила себе удары, не осознавая этого. Говорят, я причитала, завывала, взывала к богам. Может быть, но мне запомнилась лишь боль, затуманившая все, что бы я ни делала. Я перестала существовать, погребенная под всесокрушающим курганом страдания.


По возвращении я без сил рухнула на кровать, однако забыться не смогла. Меня мучил неприятный вопрос. Одна подробность, которую я поначалу забыла выяснить, но теперь она не давала мне покоя.

Долабелла находился на дежурстве. Я видела, что он несет караул у дверей, остановившись на почтительном расстоянии, и окликнула его в надежде на ответ.

— Да, госпожа?

Римлянин подошел к кровати, где я лежала без сил и, несмотря на жаркий день, дрожала в ознобе.

— Антилл, — промолвила я. — Сын Антония. Где он? Кажется, на похоронах его не было.

Лицо стражника затуманилось.

— Молодой Марк Антоний мертв, — неохотно ответил Долабелла. — Солдаты убили его, когда он пытался укрыться в святилище божественного Цезаря.

— Нет! Это невозможно! Как могла произойти такая ошибка? — вскричала я, хотя понимала, что в суматохе боя возможно все.

— Это… это не было ошибкой, — сказал Долабелла. — Его убили по приказу императора.

— О Исида! — вырвалось у меня.

Но если так, он прикажет убить и моих детей. Мы, Птолемеи, обречены. Коль скоро он так безжалостен к Антиллу — мальчику, не представлявшему для него никакой угрозы, виновному лишь в том, что он сын Антония, — что спасет моих детей? Над ними нависло двойное проклятие, ибо они еще и дети Клеопатры.

Но тут горячка взяла верх, и я впала в беспамятство.

Потом мне сказали, будто лихорадка возникла из-за того, что я разорвала себе грудь. Нет, причина в том, что мне довелось испытать за прошедшие три дня. Я все потеряла, всего лишилась и твердо решила умереть. Священные змеи, орудие моего избавления, знак дочери Ра, более не находились у меня под рукой, но один путь еще оставался открытым. Я могла отказаться от пищи и, лишившись последних сил, позволить лихорадке избавить меня от страданий. Когда мы желаем умереть, наши тела вынуждены нам повиноваться — они не могу удерживать дух в узилище плоти слишком долго. Воля человека сильнее тела, она может заставить его уступить и прекратить жить. Я перестану есть и пить, буду лишь метаться на постели в горячечном бреду, исходя потом и мучаясь кошмарами, делающими черноту смерти желанной и долгожданной подругой.

Мардиан парил над постелью, то появляясь, то выплывая из поля зрения. Ирас все время была рядом, она накладывала мне на лоб влажные тряпицы. Потом я увидела Олимпия. Они впустили его сюда! Значит, я умираю. Какое облегчение. Он хотел обработать мои раны, но я отталкивала его и срывала повязки. Когда он попытался открыть мне рот, чтобы влить снадобье, я укусила его. Он вскрикнул, отскочил и, качая головой, сказал:

— Для умирающей женщины у тебя исключительно крепкие челюсти.

Странно, но это рассмешило меня, хотя я не подала виду. Только отвернулась к стене.

Олимпий присел на кровать рядом со мной, осторожно убрал с моих ушей сбившиеся пропотевшие волосы и прошептал:

— Хочешь ты того или нет, но слушай.

Я ничем не выдала, что слышу его.

— Октавиан направил тебе послание. — Я услышала шуршание разворачиваемого свитка, но опять не шелохнулась. — Мардиан его зачитает.

Скрип кровати сообщил мне о том, что он встал.

— Госпожа, — донесся мягкий голос Мардиана, — тебе необходимо это выслушать.

Ответа не последовало, и он склонился поближе.

— Октавиан говорит, что, если ты повредишь себе, он казнит твоих детей. Ему известно, что ты пытаешься покончить с собой, и он такого не допустит. Если умрешь ты, умрут и твои дети.

Значит, они живы. Он пощадил их пока. Зачем? Какова его цель?

— Ты слышишь меня? — настойчиво спросил Мардиан.

Я медленно кивнула, а потом произнесла:

— Слышу.

В том, что Октавиан выполнит свою угрозу, сомневаться не приходилось. Но почему он так хочет, чтобы я осталась в живых? Вряд ли он боится, что подорвет миф о своем «милосердии», если отчаявшаяся женщина уморит себя голодом. Не заблуждалась я и о его планах относительно моего трона — мне в них места не было. Существовала лишь одна цель, ради которой он так стремился сохранить мне жизнь: я должна принять участие в его триумфе. Он хотел провести меня по улицам Рима, выставить на всеобщее позорище. И не мог допустить, чтобы его затею сорвала моя смерть.

Но раз он хотел чего-то от меня, пусть даже столь низкое и отвратительное, у меня появлялась возможность торга. Сокровища пропали, но я осталась. И если есть возможность сохранить не трон, но хотя бы жизнь моих детей, за это стоит побороться. Я перестала противиться лечению. Теперь Олимпий поил меня микстурами и протирал мое тело губкой, смоченной бальзамами, понижающими жар. Я не сопротивлялась, но и не откликалась на заботу.

— Скушай то… Выпей это… Вот подушка… Не желаешь ли?..

Я желала лишь обеспечить безопасность детей, а потом спокойно умереть и быть похороненной рядом с Антонием. Но как это устроить? Я ломала голову, пытаясь измыслить подходящий план, но мысли блуждали — слишком я была измотана, слишком истощена, слишком запуталась. Планы рождались один за другим, проигрывались в воображении и отбрасывались как неосуществимые. Казалось, выхода нет.

Но он должен быть, сквозило в моем сознании. Должен, или все жертвы напрасны!

Я знала это, но такого рода знание мало помогало: ничего толкового в голову не приходило. Если выход и был, ключи к нему находились в руках Судьбы, Фортуны или Тюхе. А с ней, как известно, спорить бесполезно.

— Ты должна попытаться, должна… — твердил внутренний голос.

Но я так устала от бесплодных попыток.

Октавиан. Если бы мне удалось добиться встречи и поговорить с ним! В личной беседе я всегда добивалась нужного результата, не то что через письма или посредников. Октавиан сейчас опьянен победой, полон тайного злорадства, и, если я паду к его ногам, он просто раздуется от гордости. Или… А как насчет Цезаря? Почему бы не воззвать к памяти о Цезаре, не укрыться за его именем как за щитом? Откажет ли он той, кого чтил сам Цезарь?

Письма! Письма Цезаря.

Но они остались в моих покоях. Там, где сейчас расположился Октавиан. Как мне до них добраться?

Сделать вид, будто я хочу остаться в живых, ибо питаю надежды на заступничество и полагаюсь нас старые политические связи в Риме?

Какой курс избрать, с какой стороны подступиться? О, если бы я знала Октавиана получше! Я не могу проникнуть в его мысли, но я должна разгадать его намерения. Это мой единственный шанс, другого не представится.

Мне необходимо найти силы, чтобы встретиться с ним на равных. Пусть он считает, что я не раздавлена случившимся, но по-прежнему остаюсь собой — политической фигурой, с которой он должен договариваться и которая заслуживает уважения.

Нужно несколько дней, чтобы восстановить силы.

— Долго я болела? — спросила я Олимпия.

Голос мой прозвучал еще слабее, чем я ожидала, — почти шепотом.

Он мгновенно оказался совсем рядом.

— С похорон прошло пять дней, — прозвучал ответ.

Пять дней. Я пробыла в беспамятстве пять дней. В таком случае Октавиан уже восемь дней в Александрии. Антоний уже восемь дней мертв.

Я поежилась, и Олимпий прикрыл мои плечи одеялом.

— Отправляйся к Октавиану, — сказала я. — Или попроси Долабеллу, пусть он сходит. Пусть ему скажут, что я поправляюсь, но прошу, чтобы мне доставили короб, что остался в моих покоях. И документы из моего рабочего кабинета. Он может осмотреть все и убедиться, что нет никакого подвоха, просто мне нужны эти бумаги.

— Зачем тебе они? — встрял Мардиан. — Напрасное беспокойство, и только.

— А я считаю, это хороший знак, — возразил Олимпий. — Раз ей потребовались бумаги, значит, она снова строит планы.

Так далеко я пока не заглядывала, ибо не была уверена, что уже способна строить планы и имею для этого средства. Но как раз документы и должны помочь мне определиться.

— Шкатулка из слоновой кости, запертая на замок, — сказала я. — И деревянный ларец в кабинете, рядом с моим табуретом.

— Ларцы, шкатулки — это потом, — заявил Олимпий. — Сначала мое лекарство. Состав на основе козьего молока и…

Снадобье согрело мой желудок и помогло избавиться от головокружения. Я села, огляделась и поняла: пока я лежала в бреду, меня перенесли в другие покои. Судя по солнцу, окна выходили на юг. Решеток на окнах не было. Значит, мы уже не пребывали под столь строгим надзором.

— Кто там, за дверью? — спросила я.

— В прихожей разместился этот Эпафродит, — ответил Мардиан, — а снаружи, у входа, двое солдат.

Судя по тому, как он сказал «этот Эпафродит», стало ясно, что симпатий у него «этот Эпафродит» не вызывает.

Угол падения солнечных лучей показывал: дело шло ко второй половине дня.

Я попыталась сесть и поняла, что меня по-прежнему одолевают слабость и дрожь; казалось, кости мои превратились в желе. Чтобы оправиться, мне потребуется намного больше времени, чем я проболела.

Мардиан торжественно внес в комнату два ларца и поставил их на стол.

— Их отдали сразу, без возражений, — сообщил он. — Во всяком случае, так заявил Эпафродит.

Теперь мне нужно просмотреть документы. Но позже. Сейчас у меня недостаточно сил.

— Задерните занавески, — сказала я. — Слишком много света. Мне необходимо поспать.


Мне приснился прекрасный, дивный сон: я плыла по морю, и западный ветер надувал мой парус. Как бывает во сне, я точно знала, что ветер западный и что он несет меня домой в Египет из оставшегося позади Рима. Цезарион, еще маленький мальчик, держался за мою руку. Я ощущала на губах вкус соленых брызг, чувствовала, как качается на волнах корабль, как живо и быстро…

— Госпожа! — прервал видение настойчивый голос. Чья-то рука трясла меня за плечо. — Госпожа, пришел Октавиан!

В моем сне это слово странно умножилось, словно корабельные снасти повторяли на разные лады: Октавиан, Октавиан…

Но меня продолжали трясти и все-таки вытряхнули из сна: я с ужасом поняла, что слышу эти слова наяву.

— Наиславнейший император Цезарь! — возгласил незнакомый голос.

Я открыла глаза и увидела его, стоящего в дверном проеме. Он глядел на меня. Сам Октавиан.

Меня пробрало холодом узнавания, но происходящее все еще отчасти воспринималось как сон. Человек, известный по сотням изваяний, портретов, чей профиль отчеканен на множестве монет, — вот он, здесь, во плоти. Смотрит на меня сверху вниз. И опять он в выигрыше: нагрянул, а я еще не успела определиться, как с ним себя держать. Даже не просмотрела бумаги и захвачена врасплох — в постели, потная, раздетая, слабая. Все преимущества на его стороне. Разве могу я хоть в чем-то с ним соперничать?

Он глядел на меня с явным неудовольствием, окрашенным подозрительностью. Собрав последние силы, я поднялась с кровати и сделала несколько шагов ему навстречу, но тут ноги мои подкосились, и я опустилась на пол, обхватив его колени. И содрогнулась от этого прикосновения, казавшегося частью горячечного бреда. Я слишком хорошо сознавала, как выгляжу — в ночной сорочке, со спутанными, всклокоченными волосами.

— Встань, встань, — промолвил он голосом, который я не могла не узнать: спокойным, невыразительным, убийственно монотонным.

Я бы и рада встать, да сил не было. Так и дрожала у его ног.

— Встань, я говорю!

Теперь в его голосе появился некий оттенок чувства — нетерпение, досада. Он коснулся моего плеча, а потом подал мне руку — сухую, как лапа ящера. И помог мне подняться.

— Император, — произнесла я еле слышно от слабости, — ты победил. Слава тебе, господин, ибо небесам угодно отнять власть у меня и передать тебе.

Октавиан подал знак «тому Эпафродиту» — дородному простоватому малому, не имевшему ничего общего с моим Эпафродитом, — чтобы он помог мне вернуться в постель. Я не протестовала, потому что все равно не знала, что делать дальше. И тут, к моему испугу, Октавиан присел рядом со мной.

Мы смотрели друг на друга, причем я пыталась сосредоточиться на своих впечатлениях и не думать о том, что видит он. Странно, как мало он изменился, хотя возраст неизбежно отражается на нашей внешности. Треугольное лицо, широко расставленные глаза, маленькие уши, натянутый рот — все было прежним, но выражение глаз и твердо сжатые челюсти свели на нет прежнюю сладкую любезность, заменив ее суровой настороженностью.

Антоний называл его «римским мальчиком», но мальчиком Октавиан не был. И ничего мальчишеского в нем не осталось.

Его серо-голубые с темным ободком глаза неотрывно смотрели прямо в мои. Это не мальчик, прячущий взгляд, но мужчина, не боящийся помериться взорами.

— Как ты возмужал, — могла бы сказать я.

— Как ты постарела, — мог бы ответить он.

Но тут его взгляд скользнул на мою шею, потом ниже. Он осматривал мои раны, словно желал убедиться, что они настоящие. Потом, удовлетворившись осмотром, он отвел глаза и принужденно улыбнулся.

— Надеюсь, царица поправляется? — вежливо осведомился он.

— Понемногу, — ответила я. Слова давались мне с трудом.

— Ты должна заботиться о себе, — сказал Октавиан. — Твое здоровье важно для нас.

«Думай! — мысленно приказала я себе. — Ты хотела встретиться с ним, вот и встретилась, пусть и неожиданно. Используй эту возможность, другой может не представиться».

Я должна извлечь из нашей встречи все возможное.

— Спасибо за заботу, император.

Некоторое время он смотрел на меня молча, а потом вдруг сказал:

— Все эти годы ты стояла перед моим взором. Куда бы ни обращал я его, ты преграждала мне путь.

Он слегка сдвинулся на кровати: похоже, собрался встать и уйти.

— Могу поговорить с тобой наедине? — обратилась к нему я. — Отослать посторонних?

Октавиан выглядел удивленным.

— Но стража… — начал он.

— Конечно, стража останется у дверей. Но остальные…

Ответом был резкий кивок и короткий жест, повелевающий очистить помещение. Хармиона, Ирас, Мардиан, Олимпий и Эпафродит вышли.

Мы с Октавианом остались лицом к лицу, на расстоянии руки.

Я постаралась изобразить улыбку, которая всегда служила хорошим подспорьем в переговорах, и подняла подбородок, словно чувствовала себя лучше, чем на самом деле. Я пыталась выбросить из головы свою ночную одежду, пот, грязь и нечесаные волосы. Забыть, чтобы и он не замечал их.

— Император, — заговорила я, — могу ли я попросить тебя вспомнить тот давний вечер, когда мы впервые встретились в доме Цезаря? Мы оба были ему дороги, и наша взаимная вражда опечалила бы его. В память о нем нам следует помириться.

— Я не испытываю к тебе вражды, — промолвил он, и в его холодном голосе я услышала нечто похуже, чем вражда.

— У тебя есть достаточно причин для вражды. Если ты говоришь правду, ты действительно подобен богам, как и сам Цезарь.

Он хмыкнул и скрестил руки, словно защищаясь.

— Но я прошу тебя принять во внимание то, как относился ко мне человек, которого ты любил и почитал более всех на свете, — продолжала я. — Прошу тебя прочитать эти письма, написанные его собственной рукой, и узнать что-то новое обо мне не от кого-то, а от самого Цезаря. Взглянуть на меня его глазами.

Я потянулась, взяла со стола шкатулку и вручила Октавиану. Я радовалась тому, что сберегла письма. Пусть они ходатайствуют за меня.

Октавиан открыл ларец, вынул наугад письмо и молча стал читать. Он читал быстро — слишком быстро.

— Какая польза мне сейчас от этих писем? — промолвила я так, будто обращалась к самому Цезарю. — Разве что они пригодятся молодому человеку, ставшему твоим продолжением.

— Очень интересно! — заявил Октавиан, закрыл шкатулку и снова поерзал с явным намерением встать.

Я должна срочно придумать что-то еще, чтобы задержать его.

— Мне жаль, что мои действия доставили неприятности Риму, — сказал я, — но мы не всегда свободны в своем выборе.

— С другой стороны, — тут же отозвался Октавиан, — мы всегда в ответе за свои поступки и за то, к чему побуждаем других, направляя их на стезю ошибок и даже измены.

Он имел в виду Антония. Он считал, что я сбила Антония с пути.

— Между Антонием и мной не было полного согласия, — сказала я и не покривила душой. — Порой он совершал действия, отвечать за которые приходилось мне. Я прекрасно осознавала, что Рим провозгласит врагом меня, а не Антония. Но не забудь, что я получила корону из рук Цезаря, и именно он объявил меня союзником римского народа. В мудрости своей он понимал, что я предана интересам моей страны и никогда не являлась врагом Рима.

Я сделала паузу. Слушает ли он меня?

— Как и ты, я стремилась наказать убийц Цезаря и не успокоилась, пока они не получили по заслугам.

— Да, — с удовлетворением ответил он, — они мертвы. Им пришлось заплатить за все.

— Мы с тобой, если вникнуть, не так далеки друг от друга в своих стремлениях.

— А каковы твои стремления? — напрямик спросил он.

— В том, чтобы сохранить на троне династию Птолемеев в качестве верных союзников Рима. А самой тихо дожить свои дни, если это необходимо, в почетной ссылке.

Октавиан ответил не сразу; видимо, подбирал в уме нужные слова.

— Для этого требуется постановление сената, — промолвил он, помолчав. — Ты должна знать, что у нас восстановлена республика. Однако могу заверить тебя, что буду отстаивать твои интересы.

— Полагаюсь на тебя, император, на твое великодушие и милосердие. Прошу тебя, путь мою корону наследуют мои дети!

Он вздохнул, словно досадуя на мою настойчивость.

— Я сделаю все, что от меня зависит. Конечно, династия, которая правила три столетия…

Конец фразы повис в воздухе, словно он дразнил меня.

— Когда я писала тебе и обещала в обмен на это сокровища, имелось в виду не только то, что находилось в мавзолее. Вот, здесь полная опись. — Я поднялась и вручила ему большой деревянный ларец. — Обрати внимание на дату на печати: опись составлена еще до твоего прибытия.

На его лице отразилась заинтересованность. Опись имущества воодушевила его больше, чем письма Цезаря. Он был реалистом, не слишком склонным к сантиментам.

— Хм…

Он завернул свиток. Его руки оказались на удивление мускулистыми. Вероятно, участие в походах пошло ему на пользу. Во всяком случае, он больше не кашлял.

— И это все, так?

— Да, все, что я имею. В обмен на жизнь моих детей и их право на египетский престол.

Он внимательно всмотрелся в документ, а потом неожиданно крикнул:

— Эй, Мардиан!

Мардиан, озадаченный и встревоженный, предстал перед ним.

— Да, император?

— Этот список, — Октавиан указал на свиток, — это полный список?

Мардиан бросил взгляд на меня, испрашивая указаний. Октавиан пристально следил за выражением моего лица, желая быть уверенным, что я не подам условного знака. Мне оставалось лишь улыбнуться.

— Э-э… — Мардиан замялся. У него на лбу выступили крупные, как жемчужины, бусинки пота. — Э… не совсем… благороднейший император, тут могут быть некоторые… упущения.

Мардиан бросил на меня затравленный взгляд, показывающий, что он решил признаться.

— Ага, — промолвил Октавиан с ироничной улыбкой. — Значит, упущения? И какого рода?

— Некоторое… имущество не отражено.

— Надо же? И какое именно?

И в этот миг Исида даровала мне столь необходимую силу. Мне удалось заглянуть в сознание Октавиана и прочесть его мысли с той же легкостью, как если бы я читала свиток.

Он замышляет доставить тебя в Рим, чтобы ты приняла участие в его триумфе, посмеяться над тобой, а потом убить. На его милосердие рассчитывать нечего. Перехитрить его и избежать такой участи можно лишь с помощью уловок и ухищрений. Он, со своей стороны, будет пытаться противодействовать тебе. Но пока он прикрывается с одного направления, ты будешь иметь возможность зайти с другого. Используй фальшивые списки, чтобы убедить его…

— Молчи, Мардиан! — вскричала я, вскакивая.

Боги, даровавшие мне прозрение, наделили меня заодно и силой, позволившей в один прыжок преодолеть половину комнаты. Я стала бить Мардиана по рукам и плечам, норовя заехать и по физиономии.

— Ничтожный изменник! Как ты посмел предать меня?

Затем я обернулась к Октавиану и разразилась рыданиями.

— О, мне этого не вынести! Как раз тогда, когда ты почтил меня своим визитом, мне наносит удар собственный слуга! — Я опустила глаза. — Да, это правда. Я приберегла кое-какие драгоценности и произведения искусства, но только потому, что мне нужно иметь хоть что-то, дабы преподнести в Риме твоим жене и сестре. Да, я надеялась купить толику милости, действуя через женщин из твоей семьи. Я рассчитывала, что они отнесутся ко мне снисходительно, как женщины к женщине. Я не знала, что еще предпринять.

Октавиан снисходительно рассмеялся.

— Разумеется, ты можешь сохранить личное имущество. Не беспокойся о таких вещах. Оставь себе все, что сочтешь нужным.

— Это не мне, это для Ливии и Октавии…

Он улыбнулся.

— Да, конечно.

И снова я заглянула в его сознание. Он считал, что я отчаянно хочу жить и ищу способ улучшить свою участь.

Мне удалось убедить его.

— Могу заверить тебя, прекрасная царица: ты получишь все, что тебе причитается, сверх любых ожиданий.

Он улыбнулся. То была первая искренняя улыбка за время нашего разговора, но в его глазах сквозило и другое: лихой азарт, какой проявляется во время Дионисий.

— А сейчас я должен тебя покинуть.

Октавиан наклонился и поцеловал мне руку. Волосы его при этом упали на лицо, и он, выпрямившись, отбросил их назад, словно хотел выглядеть привлекательным в моих глазах.

— Ты так добр, император, — промолвила я, когда он уже направлялся к выходу.

Как только звук удаляющихся шагов дал понять, что Октавиан ушел, я рухнула на руки Мардиана.

— Ты с ума сошла? — спросил он. — Что это за выходки? Драться затеяла — с чего бы?

— Быстро, пока не вернулся Олимпий: знай, что я раскусила Октавиана. Теперь мне известно, что у него на уме. Если он не заподозрит нас, мы сможем выполнить наш первоначальный план. Я притворилась, будто ты разоблачил мою хитрость, — это сделано с умыслом. Будь внимателен! Теперь мы найдем выход!

Охватившее меня чувство походило на счастье. Тогда я не понимала, что это такое, но теперь знаю: восторг победителя, чувствующего, что олимпийский венок вот-вот увенчает его чело.

Глава 53

Октавиан превзошел себя в щедрых знаках внимания. Не прошло и часа, как появились блюда с арбузами, гранатами, финиками и зелеными фигами, к которым добавилась амфора лаодикейского вина (Антоний, как ни старался, не сумел истощить все дворцовые запасы). Октавиан даже послал своего врача в «помощь» Олимпию, который, конечно же, воспринимал слова непрошеного советника с полным пренебрежением.

Свежие фиги, надо признать, были хороши.

— Он собирается меня откормить, — заметила я.

Конечно, чтобы брести позади его колесницы через весь Рим на Форум, я нужна ему в хорошей форме. К тому же мне придется тащить золотые цепи. Тут поневоле начнешь заботиться о моем питании и здоровье. Добрейший Октавиан!

Его злоба была замаскирована елейными комплиментами, полученными вместе с дарами: его сердце, видите ли, исполнилось радости при известии о том, что мне ничто не угрожает, он польщен моим доверием и выполнит мои пожелания, мне же не надо больше заботиться о подарках для Ливии и Октавии, а лучше заняться собственной красотой. Ну и так далее, в том же роде.

Я снова легла на кровать, застеленную теперь лучшим льняным бельем из дворца — тоже милостью Октавиана, — и решила, что силы мне и впрямь пригодятся. Что ни говори, а волнение и опасность сильно подействовали и изменили меня. Разыгрался аппетит, и скоро от Октавиановых даров остались лишь кожура да косточки.

— Надо потребовать жареного быка, — сказала я Мардиану. — Он пришлет, не пройдет и часа.

И он прислал. Надо же, до чего услужлив.

В эту ночь, впервые после падения Александрии, я заснула по-настоящему.


Поскольку Октавиан всячески выказывал стремление угадать, а у меня действительно имелось страстное желание, которое он мог исполнить, я направила ему просьбу, выдержанную в льстивом и подобострастном духе, сообразно моему положению и его склонностям. И стала ждать. Вскоре Долабелла постучал в дверь с ответом в руке. Сообщалось, что моя просьба удовлетворена: детей приведут ко мне.

О, как воспрянуло при этом известии мое сердце! Только мать, разлученная со своими чадами, в состоянии понять, как я изголодалась по ним. Мне необходимо видеть их, обнимать, держать за руки! Мне необходимо знать, как у них дела, что происходило с ними в те девять дней, пока мы пребывали в разлуке.

Октавиан передал мне наряды из моего гардероба, так что я смогла снять пропотевшую, запачканную ночную одежду и переодеться. Для меня было очень важно, чтобы они увидели свою мать такой, какой я хотела остаться в их памяти.

Сама я… Что я помнила о своей матери? Но я лишилась матери совсем младенцем, а значит, мои дети запомнят меня достаточно хорошо. Александр и Селена почти достигли того возраста, в каком была я, когда мой отец вынужден был оставить трон и бежать, а ведь я его хорошо помнила. Да, они тоже меня запомнят…

— Мама!

Дети влетели в помещение, наполнив его радостными высокими голосами.

— Мои дорогие!

Я немного наклонилась, чтобы обнять их всех разом и прижать к себе так крепко, как только возможно. Они здесь, они живы, и они будут жить. С короной или без нее, это сейчас не главное. Главное — они будут жить!

— Мама, да ты поранилась! — воскликнула Селена, указывая на отметины на моих руках и груди.

— Да, случайно. Пустяки, такие царапины быстро заживают.

— Но как это могло случиться? — не унимался Филадельф. — Ты на что-то налетела? На дверь, из которой торчали гвозди?

Он наморщил носик, пытаясь вообразить себе эту картину.

— Это отметины горя, — промолвила я, гадая, знают ли они о смерти Антония. Наверное, надо им сообщить.

Я отвела детей к окну, усадила на широкую скамью, села рядом с ними и сказала:

— Ваш отец умер.

— Как? — воскликнул Александр.

— Умер, когда пал город. Мы проиграли битву.

— Так он погиб в бою?

Как объяснить им, чтобы они поняли?

— Нет, не в самом бою. После его окончания.

— Но как? Почему? — настаивал он.

— Отец сделал так, как подобает отважному воину, — сказала я наконец, покачав головой. — Он не мог попасть в плен к неприятелю. Это стало бы… бесчестьем.

— Ты хочешь сказать, что он покончил с собой? — спросила Селена со слезами на глазах.

Я должна была сказать правду.

— Да. Но у него не осталось выбора. Хотя ему и жаль было с вами расставаться.

«Увы, — подумала я, — правители не могут жить по тем же правилам, что обычные люди».

— Почему у него не осталось выбора? — спросил Александр. — И что ужасного в том, чтобы стать пленником? Мы ведь тоже пленники, разве не так?

— Да, но только на время, совсем ненадолго. А ему бы пришлось стать пленником навсегда.

— А как насчет тебя, мама? — спросила Селена. Она всегда задавала самые острые вопросы, как будто видела глубже и яснее других. — Если он не смог согласиться на это, сможешь ли ты?

Ох, почему она задала мне этот вопрос? И Олимпий, и Цезарион в один голос твердили, что я не должна отвечать честно. Не должна рисковать, да и стоит ли лишний раз огорчать детей своим признанием? Нет, я воспользовалась заранее заготовленным ответом.

— Меня слишком хорошо охраняют, так что мне при всем желании не удалось бы поступить так, как Антоний. Октавиан сделает все, чтобы не допустить этого. Поэтому не беспокойтесь. Думаю, нам всем предстоит отправиться в Рим, хотя и порознь. Или, может быть, вы останетесь здесь, пока я побываю в Риме. Я пока не знаю, кто будет править после меня, вы или Цезарион. Это решит могущественный Октавиан.

— Октавиан! — воскликнула Селена. — А знаешь, он ведь уже приходил к нам и звал нас в свои покои. Ну, бывшие твои. Он такой внимательный, всем интересовался, обо всем расспрашивал…

— О чем, например?

— Что мы любим кушать, какие знаем языки, кто наши боги-покровители… Ну, сама понимаешь, о чем спрашивают воспитанные люди.

Да. Он человек воспитанный. Не поспоришь.

— Ну и как он вам? Что вы о нем думаете?

— Он страшный, — буркнул Филадельф. — Говорит вроде бы по-доброму, а сам так таращится и таращится. Жуть!

Я рассмеялась. Превосходное описание.

— Вам нечего его бояться, — сказала я. — Теперь он получил все, чего хотел, и будет стараться всем угодить. Но и вам лучше делать вид, будто он вам нравится. Октавиан очень чувствителен к таким вещам.

— Может, мне еще обниматься с ним и называть его дядей? — раздраженно буркнул Александр. — Он убил моего отца. Ой, а когда похороны?

— Они уже прошли, — ответила я.

Сердце мое сжималось от печали: ведь я даже не смогла отдать ему отцовский меч. Его присвоил Октавиан. Впрочем, может, оно и к лучшему, учитывая обстоятельства смерти Антония.

— Октавиан твоего отца не убивал. Это просто… переменчивая Фортуна и проигранная война.

И потерянная империя, потерянный мир. Неизмеримые потери, простирающиеся в бесконечность.

— А почему нам не разрешили присутствовать на похоронах? — спросила Селена.

— Наверное, решили, что для детей это слишком печальное зрелище, — ответила я, мысленно молясь, чтобы она не спросила, был ли на похоронах Антилл.

Хвала богам, Селена сменила тему.

— А как думаешь, Октавиан велит нам жить в Риме?

— Нет, если вы будете править здесь. Но, наверное, пригласит вас туда погостить. Что тут плохого?

Она пожала плечами.

— Наверное, ничего. Но лучше бы я уплыла в Индию.

Я смотрела на них еще внимательнее, чем Октавиан, стараясь запечатлеть каждую их черточку в своем сердце. Мои дети, мои малыши — все, что осталось от Антония. Конечно, я старалась замаскировать это, надеясь, что окажусь более искусной притворщицей, чем Октавиан. Конечно, столь пристальный взгляд трудно скрыть — я смотрела на них, зная, что это наша последняя встреча. Мне стоило огромных усилий улыбаться и сдерживать подступавшие к глазам слезы, чтобы не пробудить в них подозрения.

— Любимые мои, — сказала я, обнимая их, — мы все вынесем и со временем забудем это как дурной сон. Воспоминания заслуживает только проявленная нами храбрость.

Сейчас мне требовалось все мое мужество, чтобы проститься с ними. Это оказалось для меня труднее всего — ведь, кроме них, у меня больше ничего не осталось. Все остальное уже отнято.

Мне хотелось сказать им на прощание что-то мудрое и значимое, соответствующее моменту, но ничего подходящего в голову не приходило. Необходимых слов, важных и добрых, у меня не нашлось.


Они ушли, удалились в свои комнаты, под надзор бдительной стражи. Я знала, что за ними внимательно следят: Октавиан не выпустит их из своей хватки. Как не собирается выпускать и меня.

После их ухода я почувствовала пустоту, хотя была не одна. Ирас молча смотрела на море, Хармиона — не в силу надобности, а просто по привычке — возилась с моей одеждой, разглаживая вещь за вещью тонкими пальцами и складывая аккуратными стопками, словно мне еще доведется их носить. Ее привычные грациозные движения завораживали.

Мардиан читал, он всегда ухитрялся выкроить хоть немного времени для чтения. Олимпий ничего не делал — просто сидел, печально осунувшись, со скрещенными на груди руками. Он выглядел усталым и разбитым.

Олимпий, мой бесценный и преданный друг!. Если ты прочтешь эти строки — в чем я, зная твое уважение к чужим секретам, сомневаюсь, — знай, что необходимость утаивать мой замысел от тебя была одной из самых печальных необходимостей последних дней. Ты не оставил мне выбора (как я сказала детям про Антония: «У него не осталось выбора, хотя ему и жаль было с вами расставаться»), но как это больно, как горько! Не иметь возможности по-доброму проститься с другом — это дополнительная кара, худшая, чем можно подумать. Поэтому сейчас я делаю то, чего не могла сделать тогда: прощаюсь с тобой. Прощай, дорогой друг, да хранят тебя боги. И не забывай, ничего не забывай.

На улице стоял ясный погожий день. Я видела поблескивающую гладь моря. Волны играли пеной, как юные девушки играют со своими волосами, кивали и звали Александрию присоединиться к ним.

Александрия. Так или иначе, она спасена. Она избежала пожаров, разграбления, разрушения — тех ужасов, что выпадают на долю захваченных городов. Мой город будет жить. Как и мои дети. Это все, о чем я могла просить.

За окном ветер пел свою вольную беспечную песню. Но мы были пленниками и могли лишь смотреть в окна. Беспомощные, как калеки.

Калеки. Ничего не значащие. Лишенные сил. Отстраненные от дел. Лишенные смысла существования. Калеки.

Но нет, я не калека. Я еще что-то значу и сумею доказать это — своей смертью.

Склонив головы, мы так углубились в свои мысли, что вздрогнули от неожиданности, услышав стук в дверь. Вошел Долабелла, одетый с изысканностью, подобающей молодому аристократу, делающему карьеру. Я безразлично подумала, что он очень хорош собой. Далеко пойдет в Риме.

— Ваше величество, — обратился он ко мне, — можем мы поговорить наедине?

Я кивнула. Все остальные молча поднялись и вышли в соседнюю комнату.

— Не желаешь ли закусить или выпить? — с улыбкой спросила я.

Октавиан не скупился, так что я могла принять не только одного гостя, но и целую когорту.

Он лишь печально покачал головой.

— Почему, Долабелла? — спросила я. — Что-то случилось?

Молодой человек выглядел встревоженным.

Он сделал несколько нервных шагов по комнате, а потом неожиданно опустился передо мной на одно колено, взял меня за руку и, глядя на меня с мольбой, сказал:

— Госпожа моя, царица! Надеюсь, ты поверишь мне. За несколько дней, что я служу твоим стражем, я проникся к тебе… глубоким уважением и симпатией.

К чему это он?

— Что ты хочешь сообщить? — спросила я.

Спросила со страхом, ибо, судя по искаженному мукой лицу, он собирался сказать нечто весьма серьезное. И явно не хотел лгать.

— Мне удалось подслушать, как император излагает свои планы. В ближайшие три дня он намерен покинуть Александрию и вернуться в Рим через Сирию, — произнес Долабелла, понизив голос.

— А что будет с нами? Что он решил?

Голос его стал еще тише. Он не хотел, чтобы кто-то, кроме меня, услышал его слова.

— Тебя, царица, посадят на корабль и отправят в Рим.

Так скоро! Осталось лишь три дня!

— А там… что будет со мной там?

Долабелла набрал воздуху, собираясь с силами.

— Он хочет провести меня по улицам в своем триумфе, — ответила я за него. — Не бойся сказать то, что я и так знаю. Ты уверен насчет его планов?

— Полностью. Он задумал грандиозные празднества. Три триумфа подряд — один в честь Иллирии, один в честь Актия и последний в ознаменование захвата Египта. Ты должна стать украшением праздника, его главным трофеем…

— Ну конечно, я ведь могу сыграть двойную роль, принять участие в двух шествиях. Ведь он уверяет, что с гражданскими войнами давно покончено, а при Актии римляне сражались не против римлян, а против египтян, — проговорила я с горькой иронией.

— Да, возможно, тебе придется принять участие в обоих шествиях, — печально признал Долабелла.

— Спасибо за предупреждение.

Итак, три дня!

— Жаль, что мне пришлось сказать это, но я подумал, что оставить тебя в неведении жестоко и несправедливо.

— Да. Спасибо за то, что ты это понял.

Три дня!

— Если я могу что-то сделать…

— Да, есть кое-что. Я намерена обратиться к Октавиану с письменным прошением, а тебя попрошу передать его и постараться убедить выполнить то, о чем я прошу. Для меня это очень важно, жизненно важно.

Со странным спокойствием я направилась к письменному столу, расправила папирус и принялась подбирать нужные слова. Времени у меня было очень мало. Бдительность стражи необходимо усыпить, как и бдительность Октавиана. Караульные должны ослабить надзор.

Великому императору Цезарю привет.

Молю тебя в твоем божественном милосердии позволить мне устроить жертвоприношение у гроба моего мужа, а также, в соответствии с древним обычаем Египта, свершить в усыпальнице поминальную тризну. Без этого его дух не обретет покоя.

Я вручила записку Долабелле, который внимательно прочитал ее и кивнул.

— Я сделаю все, что в моих силах, госпожа.

— Это очень важно для меня. Я не могу отплыть, не сотворив последнего обряда. Он не может быть настолько жестоким, чтобы отказать в этом. Тем более я никуда не денусь: солдаты проводят меня до самого мавзолея.

Именно «до мавзолея» — внутрь они не войдут. Будут охранять вход и, разумеется, проверять приносимую туда пищу. А то, от чего они обязаны меня оградить, уже дожидается меня внутри.

Пусть же корзина пока постоит там, где ее спрятали.

— Это печальная обязанность, госпожа, но я еще раз обещаю сделать все, что в моих силах.

— Тебе не следует печалиться. Я сама довела себя до нынешнего положения, твоей вины тут нет. Напротив, — я коснулась его руки, — твоя доброта помогла мне легче переносить мою участь. А теперь иди, выполни мою просьбу.

Он кивнул, потом быстро повернулся и ушел.


Так мало времени! Я спешно призывала друзей — ибо эти люди были моими друзьями, а не просто свитой — обратно в комнату. Предстоящее не было тайной ни для кого из них, кроме Олимпия. (Прости, мой друг!) С ним мне следовало проявлять осторожность.

— Ну, что там? — осведомился Мардиан.

Его обычно невозмутимый голос звучал взволнованно. Следом за ним в комнату вошли остальные.

— Долабелла оказал мне любезность: он сообщил о намерении Октавиана посадить меня на корабль и отправить в Рим. Для участия в его триумфе.

«О боги! — про себя взмолилась я. — Только бы никаких бессмысленных воплей ужаса и негодования!»

Боги мне вняли: мои спутники восприняли известие с суровым спокойствием, ограничившись понимающими кивками.

— Мы тебя подготовим, — промолвила Хармиона.

Все поняли, что она имела в виду. Все, кроме Олимпия.

— Сам Октавиан не любит моря, он отправится в Рим по суше, — продолжила я, думая о том, что однажды я уже совершила морское путешествие навстречу другой судьбе. Повторять этот путь теперь я не намерена. — Если мы уедем одновременно, я вполне могу прибыть в Рим раньше его.

— А когда намечается отъезд? — осведомилась Хармиона.

— Через три дня, — ответила я и повернулась к Олимпию. — Друг мой, теперь я попрошу тебя вернуться домой к жене. Ты единственный из нас, у кого есть семья за пределами дворца. Пожалуйста, иди. Для меня ты уже сделал все возможное — видишь, как все зажило?

— Нет, я останусь рядом с тобой, пока корабль не поднимет паруса, — попытался возразить он.

— Ничего подобного! Или ты забыл, что я дала тебе поручение? Сейчас важно, чтобы ты покинул нас и держался по возможности подальше. Свитки уже у тебя, кроме последнего, который я дописываю и закончу до своего отъезда. Будь готов явиться за ним и присоединить его к остальным: он будет там же, где прочие мои вещи. Я оставлю письменное распоряжение, чтобы тебя к ним допустили. Римляне выполнят мою волю. Выполни и ты свое обещание. Помни — Филы и Мероэ! Я полагаюсь на тебя.

Он схватил меня за руки и сжал их с такой силой, что мне стало больно.

— Я не могу просто уйти, покинуть дворец и вернуться в Мусейон!

Я глубоко заглянула ему в глаза, чтобы он не только услышал, но и прочувствовал мой приказ.

— Ты должен. — Я помедлила и добавила: — Твои здешние обязанности выполнены. Но твой долг передо мной — нет. Не подведи меня.

— Неужели вот так просто все закончится? — горько спросил Олимпий.

— А по-твоему, будет лучше, если мы станем себя мучить?

Он выпустил мои руки, еще некоторое время не сводил с меня своего ястребиного взгляда, но потом что-то в нем надломилось, он подался вперед, обнял и поцеловал меня. Его щеки были мокрые.

— Прощай, моя дорогая, — промолвил Олимпий. — До сего часа я заботился о том, чтобы ты была жива и здорова. Теперь… теперь мне приходится поручить тебя богам.

Он отстранился, повернулся ко мне спиной и решительно направился к выходу.

— Ты все делал правильно, — сказала я ему вслед, — ибо я долго шла к этому часу.

Он вышел из комнаты, пошатываясь, словно от боли. Снаружи донесся приглушенный разговор между ним и римскими стражниками. У них не было приказа не выпускать моего врача, и Олимпию позволили уйти.

Только окончательно удостоверившись, что он ушел (как это печально!), я подозвала троих оставшихся.

— Слушайте, — прошептала я так тихо, чтобы никто не мог нас подслушать. — Завтра мы осуществим наш план. Я попросила Октавиана разрешить мне посетить мавзолей и провести у гробницы Антония обряд прощания. Мы оденемся в лучшие платья и устроим поминальный пир для самых близких людей. Вы меня поняли? Я пошлю за своей короной и драгоценностями, попрошу Октавиана одолжить их мне на время. Он не откажет. И тогда мы будем готовы отбыть в наше путешествие.

— В Рим? — спросил Мардиан, иронически скривившись, но достаточно громко, чтобы его услышали за дверью.

— Да, мы смиренно отправимся в Рим, — ответила я, улыбаясь. — Все вместе.

— В таком случае надо приступать к подготовке, — заметила Ирас.

— Да. Помоги мне выбрать наряд. Подходящий для самого важного события в моей жизни.

Я была благодарна Октавиану за то, что он прислал мне всю мою одежду: нам есть из чего выбрать. По крайней мере, есть чем заняться в оставшиеся часы.

Хармиона молча доставала платье за платьем, встряхивала, расправляла и, подняв за плечи, показывала мне. Она только что закончила их складывать — как оказалось, напрасно. Жаль, но это мелочь, лишь сопутствующая настоящей печали.

Сколько раз я проделывала это? Сколько раз выбирала наряд перед пиром или приемом? С каждым из платьев связано какое-то воспоминание, каждое хранит отголосок какого-то события, но ни одно не соответствовало тому, что мне предстоит.

Шуршащие, шепчущие шелка, переливающиеся цвета: белый, желтый, папоротниковый, маковый, синий, как море у подножия маяка. Каждый наряд в свое время дарил радость моему сердцу, но ни один не подходил для… для этого. Мне было нужно то самое платье, в котором я в последний раз предстала перед Исидой.

— Вот!

Оно было там, ни разу не надетое после того дня. Ярко-зеленое — столь яркое, что рядом с ним изумруды показались бы грязными, а трава — тусклой. Неистово зеленое, как зелены поля Египта, сияющие на солнце под благосклонным оком Ра.

Зеленый казался мне наиболее египетским из цветов: это цвет Нила, цвет его крокодилов, его папируса. Даже само имя Уаджет, священной богини-кобры Нижнего Египта, означает «зеленая».

— Надену это.

Я потянулась и взяла платье из рук Хармионы.

Оно было сшито из мягкого тончайшего шелка и имело низкий квадратный вырез. Превосходно. Подходит для широкого золотого ожерелья, в каких изображены царицы на росписях в древних усыпальницах.

— А как причесать твои волосы, госпожа? — спросила Ирас.

— Как-нибудь попроще, ведь прическа будет скрыта короной.

— Да, чем проще, тем лучше, — согласилась она.

— Надо послать за лучшими маслами, притираниями и благовониями, — сказала Хармиона. — Все должно быть самым лучшим. Ты должна быть хороша, как никогда.

— Октавиан предоставит все, чего я ни попрошу. Давайте составим список, чтобы у него было время прислать то, что нужно, до завтрашнего вечера.


Стемнело, и явился Октавианов Эпафродит, чтобы зажечь лампы. Мы очень любезно приветствовали его. Он смущенно улыбнулся и пожелал нам приятного вечера.

— Ужин скоро принесут, — сообщил он. — Надеюсь, вам понравится.

— Мы не капризны и вполне удовлетворимся тем, что получим, — ответила я.

— Вот так вам будет уютнее, — промолвил он, а потом, чуть помолчав, добавил: — Что же до твоего прошения, царица, то ответ будет дан скоро.

— Как я понимаю, император позаботится об этом лично?

— Он не забудет, — заверил Эпафродит.


Ужин закончился, блюда унесли, а мы продолжали сидеть молча. В эти последние часы нам нечем было занять время, а торопить его вряд ли стоило. За окном уже совсем стемнело, а проникавшие в комнату порывы ветра заставляли плясать огоньки лампад. Снаружи доносился плеск волн о набережную, и гавань словно призывала:

— Спешите ко мне. Берите ваши лодки, покачайтесь на моих волнах.

Наверное, влюбленные парочки, компании друзей, молодежь да и просто свободные горожане, имевшие досуг и желание отдохнуть на воде, внимали этому зову.

Да, город остался свободным. Что касается моих детей, то они унаследуют надежду, как я получила ее от своего отца. Во всяком случае, я сделала для этого все возможное. А Цезарион — где он? Надеюсь, на пути в Индию?

Так или иначе, я сделала все, что от меня зависело. Полностью. Один сын отбыл в далекую страну, остальные дети отданы под покровительство победителя. Было только два пути. Хочется верить, что хоть один из них приведет к удаче.


Мы легли в полной темноте, словно и на самом деле спали. Я растянулась на постели, как Нут, небесная богиня, каждой вечер проглатывающая солнце и поутру рожающая его заново. Под собой во всю длину кровати я чувствовала гладкую простыню.

Как близок сегодня Древний Египет. Он парит надо мной, как Нут, он раскрывает мне свои объятия. В нашу последнюю ночь боги склонились к нам и удостоили нас своего прикосновения.

Рассвет. Рассвет. Рассвет десятого дня, последнего дня. Десять — священное число, имеющее для меня особый смысл. Моих свитков десять — это символично. Эти десять свитков останутся после меня, а значит, моим недругам не удалось лишить меня всего.

— Разрешение дано! — провозгласил с порога сияющий Эпафродит. — Я счастлив сообщить, что император милостиво позволил тебе, в соответствии с поданным прошением, покинуть дворец и посетить гробницу благородного Антония. Он лично распорядился поставить подобающие случаю блюда для поминального пира и обеспечить надлежащую охрану. Он сожалеет, что не может присутствовать лично, но просил сообщить, что мысленно разделит твою трапезу.

Я склонила голову и заявила, что искренне благодарна императору.

— Кроме того, он шлет тебе корону, драгоценности и прочие царские регалии, чтобы ты могла выбрать облачение и украшения по твоему усмотрению. Их уже несут сюда.

Эпафродит бойко поклонился.

— А как насчет масел и благовоний? — осведомилась Хармиона.

— Разумеется, распоряжения отданы, все будет доставлено.

Итак, мое прошение милостиво удовлетворено. Правда, милостивый Цезарь забыл уведомить меня еще об одной «милости» — о намерении отправить меня в Рим в качестве трофея для своего триумфа. Но это, конечно, исключительно по недосмотру.

Ну вот, время настало. Я совершила омовение — долго и неподвижно лежала в бассейне с теплой ароматизированной водой. Волосы я вымыла дождевой водой и прополоскала душистой жидкостью, доставленной из Гелиополиса. Ирас расчесала их и оставила на время распущенными, позволив им высохнуть.

Мы открыли ларец с драгоценностями. Все украшения лежали там, Октавиан не забрал ничего. Вот великолепный драгоценный воротник со вставками из сердолика, лазурита, золота и бирюзы: он закрывает шею, опускаясь ниже плеч. А вот ожерелье, подаренное на свадьбу, — фантастическое переплетение золотых листьев.

— Надену оба, — сказала я. — Почему бы и нет?

Действительно, почему бы и нет?

Мой головной убор составили два священных символа: пернатый гриф Верхнего Египта, чьи крылья прикрывали мои щеки, и обвивающий чело урей — священная кобра Нижнего Египта, расправившая капюшон и изготовившаяся к броску.

Я уже чувствовала себя отдалившейся — от Ирас, от Хармионы, от Мардиана. Неспешное облачение в царский наряд, изобильно украшенный талисманами и символами власти, постепенно преображало меня в нечто иное, отодвигая даже от тех, кто способствовал этому преображению. Когда оно завершилось, я стала другим существом.

Ворвись сейчас в комнату мои дети, появись у меня возможность вернуться к прежней жизни — это уже не имело значения. Перемены были необратимыми. Именно так смерть предвосхищает саму себя.


Прибыли солдаты. Мы покинули мои покои и вышли наружу. День был погожим и светлым, воздух свеж; казалось, этот день желает оставить по себе наилучшие воспоминания, чтобы мы сохранили их в сердцах и унесли во тьму, по ту сторону бытия.

Наша стража состояла из шестерых могучих солдат, ревностно относившихся к службе. Они следили не только за нами, но и за Эпафродитом. Видимо, им предстояло отчитаться о том, как все прошло.

Мы вышли на дворцовую территорию с ее зелеными лужайками и затененными дорожками. Караул у дверей сняли, любопытствующих не было. День стоял великолепный, как песня.

Наша маленькая процессия двигалась неспешным, размеренным шагом, что во многом объяснялось немалым весом моего церемониального облачения, драгоценностей и царских регалий. Они давили на меня, а само мое тело казалось маленьким и невесомым, заключенным в тяжкие оковы.

И вот перед нами отворенные двери мавзолея. Мне было боязно ступать под его своды, но лишь потому, что вид гробницы Антония до сих пор причинял мне боль. Вид моего собственного саркофага, готового меня принять, напротив, пробуждал радость.

Послышался топот ног: солдаты вошли в усыпальницу следом за нами. Ну что ж, пусть слушают!

Я приблизилась к гранитному саркофагу, закрытому, запечатанному окончательно и бесповоротно. Антоний мертв уже десять дней. Десять дней, десять ужасных дней. Как я прожила без него столько времени?

С венком в руках — фараоновой гирляндой из васильков, оливок, маков, желтых «воловьих языков» — я преклонила колени и возложила цветы на холодный камень, затем вылила на крышку гробницы освященное масло и втерла пальцами, что добавило блеска и без того полированному камню.

— О Антоний! — Я верила, что он меня слышит. А уж солдаты, без сомнений, навострили уши. — Возлюбленный супруг мой, этими руками я похоронила тебя. Тогда они были свободны. Ныне я пленница и даже сей печальный долг вынуждена выполнять под надзором вооруженной стражи. Они надзирают за ходом траурной церемонии, дабы лишний раз насладиться моим горем, порадоваться нашему падению…

Все это я говорила, продолжая втирать масло круговыми движениями. Солдаты находились рядом — так близко, что слышали каждое слово.

— Не жди более от меня приношений: это последние почести, которые воздает тебе твоя Клеопатра. Меня разлучают с тобой. Ничто не могло разлучить нас, пока мы были живы, но ныне, в смерти…

Слушают ли солдаты? Хорошо ли они слышат?

Мой голос зазвучал громче.

— В смерти нам угрожает разлука. Ты, римлянин, обрел последнее пристанище в Египте. Я, египтянка, обрету его в твоей стране.

В какой-то момент солдаты перестали для меня существовать: я разговаривала с Антонием, здесь были только он и я, и мой голос понизился до шепота.

— Но если боги загробного мира, где ты пребываешь ныне, пожелают нам помочь (ибо их небесные собратья покинули нас!), пусть они не допустят, чтобы пережившая тебя жена покрыла твое имя позором и приняла участие в триумфе твоего врага. Они дадут мне упокоиться здесь, рядом с тобой — ибо среди многих несчастий, выпавших на мою долю, не было горшего времени, чем те недолгие дни, что мне пришлось прожить без тебя.

Я плакала. Я, считавшая, что уже отрешилась от человеческих чувств. Жизнь без него… возможна ли она?

Солдаты подались ко мне. Я встала с колен и припала к саркофагу, целуя его. Твердый холодный камень — вот мое ложе. Слов больше не осталось. У меня перехватило дыхание, и я ждала, когда смогу набрать воздуху.

Солдаты тоже ждали, напряженно и неподвижно. Хармиона, Ирас и Мардиан не смели шевельнуться, не смели прикоснуться ко мне, пока я сама не оторвалась от саркофага.

— А теперь вкусим поминальных яств.

Командир стражи отдал приказ, и в мавзолей — как мне показалось, мгновенно — внесли и поставили на церемониальный стол разнообразные блюда.

В древние времена в египетских гробницах делали специальные помещения, где близкие усопшего совершали трапезу перед его статуей. Дух покойного присутствовал на ней.

— Благодарю вас всех, — промолвила я. — А сейчас, поскольку вы не египтяне и не состоите в родстве с покойным, могу ли я попросить вас покинуть усыпальницу и покараулить снаружи? А это послание я прошу передать императору вместе с моей искренней благодарностью.

Я вручила командиру письмо.

Солдаты уважили мою просьбу и удалились.

— Ну вот, осталось только закрыть двери, — сказала я.

— Мы же ничего не увидим, — шепнула Хармиона.

— Всему свое время, — ответила я. Сейчас спешить не следовало: пусть все делается по порядку, как должно. — Приступим к трапезе.

У нас имелось все необходимое, чтобы ублажить богов в соответствии с ритуалом. Мы совершили традиционное подношение пива, хлеба, говядины и гусятины — их возьмут боги при встрече с «ка» усопшего Марка Антония. Принесли также римский хлеб и его любимое вино. Аппетита ни у кого из нас не было, однако, чтобы соблюсти обряд, пришлось отведать каждое из блюд. Труды поваров не должны пропасть втуне.

— Дай мне свиток, — попросила я Мардиана.

Тот достал его из своей сумы и вручил мне вместе с письменными принадлежностями.

— Пожалуйста, дайте мне несколько минут, надо кое-что написать, — попросила я своих спутников.

Я развернула папирус и записала все, что произошло с того момента, как мы покинули дворец. Торопливо, вкратце — за что прошу прощения. У меня не было ни подходящих условий для письма, ни нужных слов. Но те, что нашлись, пусть послужат тебе, Цезарион, тебе, Олимпий, и всем, кто желает узнать о моих последних часах.

Я отложила свиток, которому предстояло дожидаться Олимпия, и обратилась к Ирас:

— Пора. Посмотри, все ли так, как я молилась.

С присущей ей грацией — ах, и этого я больше не увижу! — она ускользнула в темную часть мавзолея. Мы ждали. Исида не подведет меня. Она поможет мне. Она остановит руку любого солдата и ослепит любого соглядатая, чтобы сейчас, когда настало мое время, я могла прийти к ней.

Ирас выскользнула из тени, неся корзину.

— Этого они не заметили, — сказала она. — А вот сундук с короной и одеяниями исчез.

В большом сундуке лежали сокровища, а вот пыльную старую корзину проглядеть проще простого. Что в ней особенного — корзина с подпорченными плодами, потемневшими и заплесневелыми. Их запах перебивал характерный запах змей — он похож на то, как пахнут в поле на солнце спелые огурцы. Все было сделано, как надо.

— Дай ее мне, — сказала я.

Корзина оказалась тяжелой. Вот уж не думала, что она столько весит.

Я поставила корзину на могильную плиту и подняла крышку. Внутри что-то зашевелилось, легко заскользило и стало подниматься вверх.

Я взяла змею в руку: толстая, на ощупь холодная, скорее темная, чем светлая. Она быстро двигала раздвоенным язычком, то высовывала, то прятала его и казалась вполне послушной.

Я медленно извлекла ее из корзины. Змея была длиннее, чем я предполагала, — длиной в размах моих рук. А когда ее хвост вывалился наружу, в корзине зашевелилось что-то еще. Накт прислал двух кобр, на всякий случай.

— Ну, вот она, — промолвила я, глядя на змею.

Ее темные глаза встретились с моими, язык то появлялся, то исчезал.

Я подняла ее выше.

Мардиан, Ирас и Хармиона не смогли совладать с собой и содрогнулись.

— Госпожа! — начала Хармиона, но возражения так и увяли на ее губах.

Змея казалась вялой. Ее голова лежала на моей ладони спокойно, словно это домашнее животное вроде моей любимой обезьянки. Но времени у нас оставалось мало. Октавиан уже получил мое послание и все понял.

Я шлепнула кобру по голове. Она дернулась, зашипела и расправила знакомый по стольким изображениям и по моей собственной короне капюшон. А затем — так быстро, что я не увидела самого движения, — совершила бросок. Укус пришелся в руку, ядовитые зубы погрузились в мою плоть. Похоже на укол пары иголок или тонких булавок.

Ну, вот и все. Теперь остается только ждать. Какое огромное облегчение.

Впрочем, нет, еще не все.

Мне осталось дописать несколько строк, завершить свиток. Укушена левая рука, так что я успею. Правда, руку уже покалывает, пальцы холодеют и отказываются повиноваться, словно они не мои. Онемение распространяется быстро. Это не настоящая боль, нечто иное. Но оно уже начинает действовать на мое сознание. Я ощущаю, как мною овладевает безразличие более смертельное, чем любая боль. Почему же я сопротивляюсь ему? Почему не поддаюсь убаюкивающему зову? Почему зову боль, чтобы завершить задуманное?

Потому что я — царица. И моя воля сильнее боли. Я буду делать то, что должна, до последнего мгновения. Я закончила свиток и теперь вверяю его Олимпию. Пусть моя история сохранится и правда обо мне переживет меня. Нелегко расставаться с миром. Я делала для него все, что могла, служила ему, любила его всем моим существом. Исида, твоя дочь идет к тебе. Прошу тебя, раскрой свой покров и осени меня им. Раскрой объятия своей дочери! Мой путь к тебе был таким долгим.

Я чувствую, как что-то тянет, тащит меня вниз. Все, я закрываю тебя, мой свиток. Прощайте. Vale, как говорят римляне. Мы расстаемся. Помни меня. Живи тысячу, десять тысяч лет, и тогда я проживу столько же.

Успокойся, мое сердце. Повинуйся мне и остановись. Ибо я свершила свой путь.

Здесь заканчивается десятый свиток

Загрузка...