Долгая ночь

Глава 69

— В Огице сразу выпила отравы, — твёрдо говорила Трис всё тем же безэмоциональным голосом. — Чтобы без глупостей. Больше — никогда! А потом я убила галку.

— Подожди… что?!

— Убила галку, — спокойно повторила Трис абсурдное и невозможное. — А, ты же не чуешь, верно? Твой-то сразу понял. Смотрел лисьими глазами.

Пол и потолок как будто поменялись местами, а потом прыгнули обратно. Кишки у меня внутри перепутались и сжались.

Все знают, что от зверя нельзя отказаться, и я — о, я знаю это едва ли не лучше всех. Если ты поймал зверя, он с тобой навсегда; это — твоя судьба, твоя дорога, и с этим ничего нельзя сделать.

— К-как? — выдохнула я.

Он нашёл Трис сам.

По правде говоря, она плохо понимала, как именно. Абортирующее зелье нельзя было мешать с алкоголем, — Трис, как будущий аптекарь, хорошо знала и сам факт, и механизмы гепатотоксической реакции на избыток недоокисленных продуктов, — но ей было плевать и на здоровье, и на технику безопасности. Ей хотелось надраться.

Что она с успехом и сделала.

Кажется, это был какой-то бар. Кажется, она рассказала бармену в подробностях, в каком именно гробу она видела и Конрада, и всех волков, и саму идею пары, и самолично Полуночь. Кажется, в середине вечера она читала с барной стойки что-то вроде трагического стендапа, и ей даже аплодировали, но наутро Трис не смогла вспомнить ни единой шутки.

Утро наступило в городском вытрезвителе, где пришлось заплатить небольшой штраф за «дебош», а также прослушать несколько заунывных лекций про общественный правопорядок, традиционные ценности и «вам же ещё рожать». Трис мечтала дать непрошенному лектору в зубы; к сожалению или к счастью, её так мутило, что полицейский сохранил свои челюсти в сохранности.

Весь день её рвало кровью, — и не только рвало, — ночью она задыхалась от жара и мрачно думала, что, если сдохнет, волки перестанут давать семье деньги. Зато и никакого секса не будет тоже. И вот этого щемящего внутри, что кажется сводящей с ума любовью, а оказывается поганой отравой, не будет тоже.

Давайте уж честно: мама всё равно умрёт. Вся разница лишь в том, случится это через пару месяцев или через пару лет. И, если уж вспоминать о жизненном цинизме, сестрицам пора бы уже разбираться с жизнью и учёбой самим, со старанием и взрослым отношением, а не выпрашивать бабки на странные курсы и дурацких репетиторов.

Быть с этим поганым щенком, — ради такой ерунды? Ложиться под него каждый день, смотреть влюблёнными глазами, жить одурманенной куклой, — похоронить и мечту об аптеке, и тягу к массивным ботинкам, и чернушные шутки, и всё остальное, — сделать всё своё я несбывшимся, — и… для чего?

Каждый раз, уезжая в Кланы, Трис собиралась сказать: я не игрушка. Я другая.

И каждый раз не могла.

Она даже написала речь, перечёркала её и исправила, доведя до идеально-выверенных, точных, хлёстких формулировок. А потом выкинула лист в мусорное ведро на кухне, потому что как же могла она, глупая, слышать его голос — и не мечтать быть его всем своим существом?

Он никогда не услышит. Он никогда не поймёт. Даже в переписке, когда Трис заикнулась, что не любит, Конрад написал: «приезжай, обсудим», но обсуждать было нечего.

Потому что рядом с Конрадом была совсем другая Трис.

И та, другая, была по самые брови влюблена.

Трис долго обдумывала суицид: кинуться с крыши? повеситься? утопиться? всё это звучало болезненно и ненадёжно, а уж быть рядом с волком инвалидкой было, кажется, даже хуже, чем просто быть рядом с ним. Она долго выдумывала, что бы такое можно было выпить лабораторное, чтобы наверняка и без больших мучений, и даже почти собралась с мыслями написать прощальное письмо.

И как раз тогда, ранним утром шестнадцатого декабря, когда Трис размазывала по лицу злые слёзы вместе с несмытой позавчерашней тушью для ресниц, в её квартиру пришёл он.

«Идите нахер,» — орала Трис, даже не подходя к двери.

Но он трезвонил и трезвонил, скотина, чтоб ему провалиться в Бездну и быть там сожранным крабами!

Трис распахнула дверь, как сварливая жена из колдовских анекдотов, — со сковородкой в правой руке и корявыми чарами в левой, но лестничная площадка была пуста.

Дверной звонок заклинили канцелярской скрепкой, — она так глубоко застряла внутри, что, выдирая её, Трис едва не сломала звонок. А под кольцом глазка была воткнута простая белая визитка с чёрными буквами, ещё пахнущая типографскими красками.

«Достали эти коммивояжеры,» — подумала Трис.

Но визитку взяла.

На лицевой стороне было напечатано обычное:

Мастер Роден М.

Экспериментальная артефакторика. Разработка. Ремонт.

Огиц, квартал «Музыка ветра» (ул. Колокольчиков, 7В)

тел. 62-114 (консьерж)

В голове Трис успело пробежать вялое: к кварталу приписано шесть многоквартирных домов, из которых четыре сдаются покомнатно внаём. И она откуда-то это знает, и имя «мастер Роден» тоже кажется подозрительно знакомым.

А потом она перевернула визитку. С обратной стороны печатного текста не было, зато отправитель написал там вручную, корявым, но уверенным почерком:

Я могу освободить тебя от волчонка.

Трис сомневалась до самого вечера.

Она вспомнила и мастера Родена, — того самого, который оставил для меня в мастерской взрывающийся артефакт, пытаясь то ли запугать, то ли ещё что-то; того самого, который, вероятно, чуть не оставил Ардена без нюха, — и консьержа, и блок на улице Колокольчиков, который она как-то даже разглядывала из-за забора, поддавшись глупому детективному интересу.

— Я не дурочка, — твёрдо сказала Трис, готовясь, видимо, оправдываться. — Ты не смотри так. Я не думала, что он там какой-нибудь меценат и желает мира во всём мире и вселенского добра. Я всё обдумала. И позвонила.

Барт Бишиг, у которого я обменяла пинту крови на новый паспорт, тоже совсем не казался добряком, — и обвинять в чём-то Трис было бы лицемерием с моей стороны.

Они встретились тем же вечером в холле, пустом и холодном, на виду у мирно клюющего носом охранника. Её встретил крепкий лысый мужчина с лицом, густо залитым заживляющим гелем, — «неудачный эксперимент», пояснил он, странно хохотнув. Вместе с ним был ещё один мужчина, которого представили как «ассистента»: высокий и худой, он двигался, как кошка, а пах колдуном.

Ходить вокруг да около ни у кого не было желания. Пара, объяснили Трис, дана Полуночью; её связь со зверем нерушима и абсолютна, и нет способов быть двоедушником и не иметь пары, если только не пережить её смерть. Готова ли ты увидеть, как умрёт волчонок?

Пьяная и злая, Трис уже обдумывала это. Мысль об убийстве казалась ей чудовищной и кощунственной.

«Если вы профессиональные душегубцы, идите лесом,» — гордо сказала она.

«Твою лояльность этому щенку сложно понять, — мягко сказала высокий. — Но есть и другая сторона…»

Зверь даёт тебе пару; пара предназначена зверю; без зверя нет ни пары, ни судьбы. Если ты отчаялась, — если ты готова, — если ты действительно хочешь свободы, — у тебя всегда есть выход.

Мы научим тебя, как это сделать. Зверь умрёт, и у тебя больше не будет пары.

«Разве это возможно?»

«Это экспериментальная артефакторика.»

Это была запретная магия, так поняла Трис. Но ей было плевать на это так же, как ей было плевать на гепатотоксическую реакцию, и все остальные вопросы она задавала исключительно из какого-то глупого принципа.

С неё взяли денег, — вполне терпимую сумму. Взамен отдали артефакт и инструкцию: капля крови на стеклянный шар, в котором заключена ртуть, и формула из слов. Есть небольшой риск, сказали ей; лучше бы уехать в какое-нибудь безлюдное место, чтобы тебя не слышали; будет больно, но ты станешь свободна.

Трис сделала всё той же ночью: уехала в Красильщики, вытоптала себе поляну в снегу.

Напоила артефакт кровью.

Прочла слова.

И повесила его на шею.

Наверное, она кричала. Её ломало на снегу; все мышцы напряглись до чудовищной боли, в которой мерещится звук разрыва; глаза будто хотели выкатиться из глазниц и упасть в снег. Галка билась отчаянно, рвалась и плакала, её когти хватались за ветки, её крылья выкручивало и выламывало, пока левое из них не разорвалось и не осыпалось на усыпанную хвоей землю сизым пеплом; из клюва выплёскивалась чёрная густая смола, а неведомая сила тащила и тащила её вниз, вниз, вниз,

вниз,

вниз.

Капля телесности прорвалась через перья и загорелась, и от этого на птице вспыхнули перья. Горели перья, кожа, мышцы, кости и требуха, пока не осталась лишь призрачная, наполненная голубым свечением фигура свободного небесного зверя.

Галка была близко и далеко. Они стояли напротив друг друга, и Трис рыдала, а в глазах птицы светилась боль.

«Лети,» — прохрипела Трис.

Она склонила голову, гаркнула и расправила сотканные из света крылья.

А потом бушующая вокруг жадная тьма всколыхнулась, протянула свои маслянистые лапы и ухватила птичью шею. Скомкала, выжала, прожевала, — и выплюнула пустую серую тень, неподвижно лежащую в небытии.