Долгая ночь

Глава 78

«Я живу в Амрау, — торопливо говорила девица в тот краткий миг, когда дыхание Долгой Ночи возвращало людей, каждого на своё место. — Это в Подножье. Там все знают Ару! Приезжай скорее, приезжай!»

Она была, ну, почти ничего. И фигура, и коса, и глаза шкодливые. Ладони квадратные, грубые, как у деревенщины. А голос визгливый и мерзкий, и смех отвратительный, тупой. Ни вкуса, ни образования, одна девчачья спесь.

Нашлась, тоже, принцесска! Машет копытами, коззза, безмозглая мелкая дрянь.

И это — ему?!

И рога эти, и копыта? Вместо… вместо Большого Волка?

Мама была довольна: и зверь (и это после прошлой неудачи!), и пара. И туры — они же хозяйственные, дельные, не пропадут. Нужно ехать в Амрау, знакомиться, планировать, закладывать дом. До выпуска из гимназии всего полтора года, и тогда…

Вердала тошнило от этих разговоров. Он наорал на мать, за это огрёб от отца по шее, стиснув зубы, извинился и обещал ехать.

Амрау оказался — дыра дырой: одна улица, огороды у каждого дома, на заборах горшки, а от сортиров даже по зиме нестерпимо воняло мочой. А эта девица — его прости Полуночь пара, — оказалась ещё хуже, чем показалась ему на Охоте.

Неухоженная, неряшливая. На пухлых руках мятые браслеты из меди, плохо покрашенные под золото. Под ногтями грязь, на больших пальцах уродские заусенцы, на левой руке жёсткие мозоли от струн. Глаза подведены криво, а на лбу ужасные прыщи, две масляно-белые булавочные головы среди красных бугров.

Кичливая, и нос вздёрнутый.

Пахнет… её запах был везде, он пьянил и волновал, и он мешался с какими-то отвратительными травами, из тех, что пользуют в дешёвых аптеках, и сушёным укропом. Духан стоял такой, что от него тошнило.

«Я не хочу тебя,» — сказал ей Вердал твёрдо, когда они встретились в сквере у облупленных качелей.

«В смыыысле? — манерно протянула девица. — Это шутка такая?»

Это не была шутка.

Она истерила, конечно. И даже пыталась его стукнуть, за что пришлось приложить её заклинанием. Несла какую-то чушь про то, что она-де прекрасна, как Принцесса Полуночи (в этом Амрау что, не водится зеркал?), и что лучшая во всей школе по чарам, и что поёт и играет на гитаре, и любой парень в их занюханной дыре был бы рад назвать её своей.

«Ну и вали к ним, в чём проблема?»

Тогда Ара села в снег и стала плакать, навзрыд, и так горько, что Вердалу захотелось уйти прямо сейчас.

Она была глупая провинциальная девка, и у неё были при том амбиции. Но нельзя вышагивать королевишной даже в Амрау, если от тебя ушла пара.

Все будут знать. Все станут жалеть, шептаться за спиной, искать в ней недостатки, из-за которых кто-то мог её не захотеть. На неё будут показывать пальцем. Парни не позовут гулять, всё же чужая пара, а девчонки будут мыть руки не садиться на её стул, по старой примете, как с прокажённой.

Это будет ужасная, ужасная недожизнь, и совсем скоро никто уже не скажет, будто она талантлива и прекрасна.

— Ара была не такая, — едва слышно прошептала я. — Ара была…

Вердал так и сидел на храмовом полу, связанный чарами, и глаза его были затуманены; рядом с ним кто-то поставил стул, а на стуле стоял навороченный проволочный диктофон.

— Она была заносчивая дура, — сказал он с какой-то странной интонацией, — но с фантазией. И это она придумала, чтобы…

Здесь он стал путаться в словах: то говорил торопливо, что вовсе ничего не знал и не подозревал даже, то прерывал сам себя и бросал презрительно, что даже идиот распознал бы такую глупую схему.

Но это она придумала, говорил он.

Болтала, будто бы знает какой-то древний обряд, чтобы увидеть свою другую пару. Что нужно встать над текущей водой ровно в полночь, посмотреть на луну, сказать слова на изначальном языке, а потом крепко-крепко зажмуриться. И тогда, вновь открыв глаза, ты увидишь в отражении рядом с собой суженого.

«И если мы увидим друг друга, — сказала она, — значит, мы избраны Полуночью, значит, мы будем великими.»

— Она же не настолько тупая, чтобы в это верить, да ведь? — бросил он и надрывно засмеялся.

Но что-то в его голосе выдавало: тогда он ей поверил.

Вердал так и не смог сказать точно, действительно ли она хотела провести какой-то обряд. Или и правда решила, что жизнь брошенкой невыносима, и хотела уйти как-то особенно ярко.

А может быть, она решила подарить ему волю, — раз уж вся она целиком оказалась ему не нужна.

Так или иначе, она просила его в полночь быть у воды. И Вердал, хоть и ушёл из Амрау пешком в зимнюю ночь, на взводе и не оглядываясь, не стал отказывать глупой девчонке в такой малости.

Ночь была тихая, а горная река — бурлящая и взламывающая собой лёд. Ёлки стояли чёрные, наст скрипел под ногами, а небо мигало тысячами безразличных звёзд.

Вердал смотрел на часы, а потом в воду, а потом вновь на часы. Вода была бурная, тёмная, и в ней нелегко было поймать отражение, — только рваные блики и рябь. Вердал щёлкнул зажигалкой, и красный огонёк повторился в воде, а вместе с ним и уродливая, мрачная фигура человека, которому отказал Большой Волк.

Он усмехнулся криво девчачьим глупостям, и тогда волной пришла боль.

Ара задыхалась и боролась, в её мышцах взрывались ледяные кристаллы, она умирала, и её агония повторялась в нём, как в зеркале. Тур ревел где-то там, внутри, — пока не оторвался, не стал серебристой тенью и не смешался с воздухом.

Зажигалка захлопнулась, выпала из руки и ушла глубоко в воду.

Долгое мгновение Вердалу казалось, что это он умер. И лишь затем он понял, что вместо этого стал свободен. Тогда он обернул ноги тканью изрезанного плаща, зашёл в реку и шёл вдоль берега, пока она уносила его следы.

В воде не отражалось никого, кроме него самого.

Можно было жить обычную жизнь, но что такое обычная жизнь — против судьбы Большого Волка?

В нём тогда навсегда что-то сдвинулось, или, быть может, сломалось. Столичный колдун-кровопийца сделал ему удостоверение и дал работу, — развозить по городам Кланов то документы, то артефакты, то принадлежности для запретных ритуалов. Это было рискованно, но Вердалу было плевать: он жил тогда от Долгой Ночи до Долгой Ночи.

Всякий раз он брал свежие документы и приезжал в город зенита. Снимал комнату в гостинице, среди нервных родителей и громких подростков. Сбрасывал сапоги перед лестницей, поднимался по ледяным ступеням, кланялся гобеленам и пил из чаши Принцессы Полуночи.

Большой Волк ждал его там, среди звёзд и цветных огней, в стороне от Охоты. Вердал бежал к нему; шёл к нему; он полз, он умолял, он кричал, и иногда ему удавалось коснуться волшебного меха, — но всякий раз случалось что-то, и Волк исчезал, а человек оказывался вновь и вновь среди бесконечного потока зверей.

Однажды ему показалось, что он видит серну, — прекрасную серну со шкодливыми глазами, которая могла бы идти по дорогам жизни вместе с ним.

Он кричал ей что-то, но ветер сносил слова.

Вердал становился старше, и храмовники начинали смотреть на него с удивлением, — взрослый дядька, а участвует в Охоте, как так? Он сочинял новые имена, придумывал пути для побега и надвигал пониже капюшон, и всё равно приходил, год за годом, и всякий раз уходил ни с чем. Он научился ускользать от зверей, которые желали с ним соединиться, и каждый год повторял один и тот же маршрут, — пока однажды, три года назад, в Новом Гитебе, он не оказался всё-таки связан с медведем и не встретил ту смешную девочку по имени Фетира.

Можно было остановиться тогда, но это значило бы — отказаться от всего, что он уже выбрал. Отказаться от своей судьбы. Обесценить всё то, чем он пожертвовал.

И это было, конечно же, невозможно.

Девчонка понимала что-то, пыталась сбежать, но он к тому времени понимал в побегах гораздо больше неё. Вердал убил Фетиру спокойно и дельно, без всяких особых сожалений: поулыбался, извинился, усадил в лодку, а потом ударил по голове веслом, завернул ещё дышащее тело в мешок из-под картофеля и скормил его жадной воде.

Вот только медведь тогда не ушёл. Вердал ждал, пока вода совсем не разгладилась, и всё смотрел на часы. Прошла минута, другая, третья, и девчонка никак не могла быть живой, — а медведь оставался с ним.

Это мог бы быть конец, если бы Фетира, поверив в сказку о счастливом будущем с парой, не рассказала ему про артефакт.

Вердал не сразу понял, что он такое. Он экспериментировал с ним и даже взялся изготовить копию, больше из любопытства, чем из каких-то особых надежд. Ни сам Вердал, ни Барт не были артефакторами, но они всё же поняли: артефакт делает так, что зверя как будто бы нет.

И в следующую Долгую Ночь Вердал вновь испил из чаши Принцессы Полуночи, и Большой Волк стоял на границе потустороннего, властный и великий. Он рыкнул на Вердала яростно, а звери расступались перед ним, как перед прокажённым.

Но ему вдруг стало легко.

Если нельзя сейчас стать Большим Волком, — не стоит ли пока быть всеми зверями сразу?