Дровосек для Наташи (СИ)

Глава пятая: Валерий

Город встречает меня шумом, от которого закладывает уши. После двух месяцев в горах, где самые громкие звуки — это крики орлов или треск костра, столица кажется раскаленной духовкой, несмотря на нетипичные плюс шестнадцать в первый день весны. Обычно у нас до конца октября плюс тридцать — не меньше.

Я выхожу из вагона, вдыхая запах креозота и пыли, и, несмотря ни на что, уже начинаю снова скучать за горами. Возможно, сказывается уже сформировавшаяся привычка — сначала работал как проклятый, чтобы обеспечить себе нормальную жизнь, потом — втянулся и «нормальная жизнь» доме перестала так сильно впирать, потом — уже просто на автомате стал отмечать, что в квартире бываю реже, чем на выезде. Хотя моя сестра и пара друзей считают, что все дело в том, что я уже в том возрасте (тридцать пять лет, это какой такой возраст, блин?!), когда домой хочется возвращаться, когда там уют и пироги, а не доставка из ресторана. Хотя в чем проблема ресторанной еды — не понимаю. Не все же женщине у плиты убиваться, в самом деле. А мне после того, что готовят десять мужиков на высоте километра над уровнем моря, даже жареные камни в радость.

В башке у меня, если честно, туман — билетов не было, пришлось уговаривать проводника и трястись всю ночь в тамбуре. На плече сорокакилограммовый рюкзак, во рту еще ощущается пыль. По-хорошему, мне надо бы сначала поехать домой, залезть под ледяной душ, побриться и проспать сутки.

Но сегодня ведь первое сентября и трясся я в тамбуре только ради того, чтобы успеть.

Хотя все равно не успел — на часах уже почти девять, линейка, наверное, закончилась.

Белочка в одном из подкастов рассказала, что начало в восемь, что она волнуется, что это уже седьмое ее первое сентября, а ощущается как первое.

— С ума сошел, Валера, — бормочу себе под нос, проталкиваясь сквозь толпу на перроне. — Ты посмотри на себя — ты же людей пугаешь.

Я не брился два месяца. Моя футболка видела много чего, но вот чего она точно не видела, так это стирального порошка. Ботинки покрыты слоем рыжей глины, которую не возьмет ни одна щетка. Я похож на… да на кого угодно, но точно не на человека, который собирается врезаться всей своей тушей в маленькую жизнь одной рыжей училки.

Но ждать я правда не могу. Ковырялся в себе, пытаясь найти причину, почему не нужно переться к ней на линейку — и не придумал. И только вот сейчас, пока ношусь от одного цветочного к другому, пытаясь купить цветы, которых просто, блин, НЕТ, потому что родители раскупили все под чистую, до меня доходит, что я как бы не в курсе — а Наташу там случайно никакой мужик поздравлять не заявится? Никаких мужских имен в нашей переписке не проскальзывало ни разу, но мало ли… Я все время вспоминал ее лицо и с каждым днем она казалась мне какой-то неземной (несколько раз хотел обнаглеть и попросить фото, но так и не решился — первый раз в жизни так с женщиной спасовал, кстати). Так что, какое-то мужицкое тело, заинтересованное в ее внимании, у белочки вполне может быть. Но тогда это очень хреновое тело, раз даже не справилось с краном ее доме.

Хотя, кого я лечу? Сейчас же женщины любят этих… криптомилионеров всяких, те не сильно с гайками дружат.

Рядом с троллейбусной остановкой, откуда до Наташиной школы пять минут пешком, бабулька с цветим — у нее остались только огромные, наглые подсолнухи, перевязанные грубой бечевкой.

— Давай все, мать, — я сую ей смятую купюру, не считая сдачи.

Верчу цветы в руке, мысленно еще раз оценивая свой вид.

А может, ну его…? Ну выспись ты как человек, переоденься, в парикмахерскую сходи, в конце концов…

Но нет, прусь все равно.

Потому что хочу, наконец, закрыть мучающий меня которую неделю вопрос — какого цвета у нее глаза? Смешно: я знаю номер ее квартиры, все про ее чокнутую белку, даже кое-что про учеников, но не могу определиться с цветом ее глаз — воображение делает их то зелеными, то голубыми.

Школа встречает меня неприступным высоким забором. Охрана говорит, что вход на территорию разрешен только родителям, персоналу или если меня вызовет кто-то из сотрудников. Безопасность — это хорошо.

Ладно, где наша не пропадала.

Сворачиваю за угол, иду вдоль забора, пытаясь сквозь прутья рассмотреть рыжую макушку. Мне кажется, что это не сложно — с таким цветом волос она наверняка единственная на планете. Но попробуй же ты, когда я даже издалека еле барахтаюсь в этом море цветов, белых рубашек и детского визга. Кто-то врубает бодрый марш — и вся эта «река» начинает стекать в сторону центрального входа, куда мне без особого приглашения никак не попасть.

Я уже начинаю планировать стратегический план Б, как вдруг, вот так неожиданно, вижу ее.

И у меня сразу как-то очень по-мальчишески перехватывает дух, потому что сейчас это — Белочка, но какая-то совсем другая. Наташа стоит в окружении стайки детей, облепивших ее как воробьи — кормушку. На ней ослепительно белая блузка с красивым кружевными манжетами и острым воротничком, строгая черная юбка в пол. И вот так, блин, очень даже отлично видно, что талия у нее — узкая, бедра — сочные, аппетитные, а ноги — длинные. И коса еще эта, такая толстая и аккуратная, что как будто из сказки.

И выглядит во всем этом она как учительница из, прости меня господи, самых грешных фантазий. Такая вся милая и строгая одновременно.

«Наталья Николаевна» — повторяю в голове ее имя. Фамилию не знаю, поэтому пристраиваю рядом свою — Градова. Вот зачем и почему — не знаю, не анализирую, но ей идет.

Пока я на нее пялюсь, чувствуя, что ноги вросли в тротуарную плитку намертво, она улыбается, поправляет сначала галстук какому-то пацану в пиджаке как будто размера на три больше, потом — бант мелкой девчонке.

Мой рот начинает растягиваться в дурацкой улыбке, но… не судьба, потому что возле моей Белочки материализуется мужик в синем костюме.

Я замираю, вцепившись в прутья забора так сильно, что даже металл начинает жалобно поскрипывать.

Этому хлыщу лет примерно столько же, сколько и мне, только в руках не подсолнухи как будто с грядки, а солидный такой веник из красных роз — такой огромный, что даже этот «синий костюм» с трудом держит его двумя руками. А может просто он хилый такой? Ростом чуть выше Наташи, но лыбится как король.

Пока я пытаюсь успокоить вылезшие откуда-то из жопы странные собственнические инстинкты, этот таракан наклоняется к ней совсем близко. Вот прям слишком близко, еще и за локоть ее трогает. Наташа улыбается в ответ — мне кажется, что мило, хотя, возможно, просто вежливо.

Ну все.

Я не думаю о том, как я выгляжу и что если посмотреть на меня через забор — видок у меня тот еще. Достаю телефон, и набираю номер загрубевшими от привычки к тяжелым инструментам пальцами. Еле-еле попадаю по кнопкам — перед глазами все аж красное, блин.

Когда в моем динамике раздаются гудки, вижу, как Белочка, что-то сказав «синему таракану», лезет в маленькую, висящую на плече сумочку. Достает телефон. Хлыщ все равно продолжает что-то трещать ей чуть ли не в лицо.

— Валерий? — Она подносит трубку к уху и голос в динамике звучит растерянно. — У вас связь пробилась? Все… хорошо?

— У меня — отлично. — Стараюсь говорить спокойно, но мой голос все равно хрустит. Мог бы — я бы этому моднику словами все кости поломал за то, что грабли свои к ней протягивает.

Да, Валера, совсем в горах одичал.

— Валерий, у нас тут линейка, мне не очень удобно гово…

— Кто этот тип в синем костюме, который лапает твой локоть, Белочка? — спрашиваю я, чувствуя, как от напряжения на лбу вздувается вена.

Наташа замирает. Медленно, очень медленно вертит головой по сторонам, пока ее взгляд не останавливается на заборе. Видит меня — и я даже с такого расстояния замечаю, как распахивает глаза.

Ну да — видок у меня… Небритый, лохматый, в футболке не первой свежести, с огромным рюкзаком и подсолнухами. Наверное, произвожу впечатление маньяка, который вышел к людям за солью. Еще и смотрю на нее через решетку, ага.

— Валерий… — выдыхает в трубку белочка, и я вижу, как ее губы произносят мое имя.

«Синий костюм» тоже поворачивается и тоже на меня смотрит. Губы свои кривит, как будто я какой-то мусор.

— Наталья Николаевна, у вас какие-то проблемы? — громко спрашивает он, делая шаг к ней, как бы закрывая ее собой. — Охрану вызвать?

Я прям чувствую, что у меня верхняя губа начинает дергаться как у бешеной собаки.

Охрану ты вызовешь, тараканище? Я тебя мизинцем перешибу до того, как рот еще раз откроешь.

— Наташа, — говорю в трубку, не сводя глаз с «синего костюма», — скажи этому таракану, что если он еще раз до тебя дотронется, я перелезу через забор и засуну его веник ему туда, где солнце не светит. Даже если мне за это дадут пожизненное.

Я вижу, как она сначала бледнеет, а потом вдруг… краснеет. До самых корней волос. Смотрит на меня — на дикого, злого, обросшего Валеру — и улыбается. Я не знаю, как она улыбается когда пишет мне подскасты для «радио», но ощущение — что именно вот так.

— Это… мой знакомый, Кирилл Андреевич, — говорит хлыщу, но смотрит только на меня. — Все в порядке. Идите к своему сыну, скоро начнется первый урок.

— Уверены, Наталья Николаевна? Этот тип опасно выглядит… — пытается возразить тараканище.

— Идите, — повторяет она тоном, которым, я уверен, останавливает драки в классе.

«Синий костюм» кривится, бросает в меня еще один пренебрежительный взгляд и уходит, все время оглядываясь, пока Наташа идет в мою сторону.

А она уже возле забора — такая маленькая по сравнению с прутьями. Блузка ее так красиво на солнце блестит, но волосы — еще лучше. Так и хочется пальцами эту косу растрепать, поискать там солнечных зайчиков.

Мда…

— Вы сумасшедший, — продолжает шептать в телефон, хотя я стою на расстоянии двух шагов. — И вы… приехали.

— Я приехал. — Опускаю телефон и смотрю на нее через решетку, чувствуя себя лесным чудовищем на фоне ее опрятного вида. — С вокзала. Прям так.

И молчу, как баран. Слова куда-то все подевались. Во мне почти два метра роста и килограмм сто тридцать, но вот чего во мне сейчас точно нет — так это правильных каких-то слов. Сказать ей, что она такая красивая, что у меня дух захватывает — банально как-то. А я с женщинами совсем разучился красиво разговаривать. Да и не умел никогда, если уж начистоту.

Пауза затягивается. Вижу, что за спиной Белочки собирается целый педсовет — и все на нас смотрят, и шепчутся. Вот я тупой, а? Позорю ее тут своим бомжацким видом.

— Красивые цветы, — говорит Наташа, краснея.

Отмерев, протягиваю подсолнухи сквозь прутья. Они застревают, лепестки немного мнутся, но я же упрямый — пихаю их силой.

— Это тебе. — И вот чё еще сказать? Совсем в башке пусто.

Она берет цветы и когда ее пальцы касаются моих — всего на секунду, коротко — меня так встряхивает, словно прошибло разрядом, которого не даст ни одна ЛЭП. А я их много перемерял всяких.

— Вы совсем заросли, Валерий, — тихо говорит Белочка, опуская нос к таким же рыжим, как и она сама, цветам. — И от вас пахнет… горами.

Знаю я, чем от меня пахнет.

— Я сейчас уйду. — Закидываю рюкзак поудобнее. — Извини, что приперся без спроса. Просто…

«Тебя увидеть хотел», — добавляю про себя, но вслух говорю, чтобы написала мне как освободиться, чтобы я приехал за котом.

Она кивает, продолжая смотреть на цветы. Это, наверное, чтобы не смотреть на «здравствуйте, я — Валера, смесь Йети и Лохнесского чудовища, и я плохо разговариваю».

Уже разворачиваюсь, чтобы уйти и не позорить ее еще больше. Когда слышу в спину короткое:

— Валерий, подождите.

Оглядываюсь — Наташа смотрит на меня и часто моргает.

— У нас вечером небольшой корпоратив. Учителя, родители, ничего такого, вы не подумайте. Небольшой круг. Может… придете?

И снова опускает нос в цветы, так низко, что я уже и не разберу — это у нее на только что новые веснушки появились или пыльца прилипла к коже?

— Если у вас, конечно, нет каких-то других планов! — тут же спохватывается и густо — на этот раз прям до самых ушей — краснеет. — Боже, простите, я не подумала, что…

— Нет у меня никаких планов, Белочка. Приду.