Два дня до солнца

Глава 11. Чудовища умрут сегодня. А… нет, показалось

Тот, о ком не знает Дмитрий Мороз

Наше время

Несколько секунд я просто стою, глядя в кромешную тьму, и не могу понять, что произошло.

Кругом ничего не разобрать, всё исчезло. Поначалу даже показалось, что я ослеп, но потом понял, что это не так. Просто везде…

Тьма-тьма-тьма.

Больше ничего.

― Игорь! ― кричу я, но голос только предательски хрипит, бессовестно срывается, выдавая какие-то мерзкие сиплые звуки.

Откуда-то доносится шипение. По спине проносятся мурашки. В первый раз за всё время становится настолько страшно, что я не в силах шевельнуться.

― Приш-ш-шёл… Услыш-ш-шал…

Голос настолько мерзкий и прекрасный одновременно, что с одной стороны хочется вслушиваться в него вечно, а с другой ― залить раскалённый воск в уши, лишь бы не слышать больше никогда.

Внезапно под подошвами кроссовок я чувствую что-то ребристое. Кажется, это неровности брусчатки, которой выложены львовские улицы. Сквозь вечную непонятную ночь проступают очертания домов и улиц. Тускло светят фонари, но они практически не помогают что-то разглядеть. В воздухе пахнет дождем, кажется, под ногами даже хлюпают лужи.

«Во Львове дождь идет и не прекращается с 1256 года», ― вспоминаются слова кого-то из местных. Только мне по странной случайности почти каждый раз везет на солнечную погоду.

Тут же хочется нервно засмеяться: мне совершенно не до мыслей про дожди!

Слева вдруг доносится звук флейты ― мягкий, зачаровывающий, зовущий. Я поворачиваю голову и вижу уличного музыканта, у ног которого лежит футляр. Раскрытый. В нём поблескивают монеты.

С другой стороны стоит, сжимает перчатки длинными пальцами бронзовый Захер-Мазох. Статуя то ли возле кафе, то ли возле отеля. Неоднократно проходил мимо, но как-то не заострял внимания.

Так… это недалеко от Площади Рынок.

В следующий момент я ужасаюсь. Это такие сильные галлюцинации, что, находясь в ратуше, я вижу не то, что перед глазами, а ночную улицу на таком расстоянии?

«Ты можешь не находится в ратуше, ― ехидно подсказывает внутренний голос. ― Ты мог свалиться с лестницы, удариться головой и… сейчас либо в реанимации, либо Игорь тебе бронирует место на кладбище».

Я делаю глубокий вдох, сжимаю виски пальцами. Спокойно, только без паники. Что бы ни происходило, надо держать себя в руках. Если поддамся панике, то будет только хуже. А ещё… надо двигаться.

Не знаю, кто мне посылает эту мысль, но она почему-то кажется верной. Я делаю шаг вперед, потом ещё один, ещё. Потихоньку начинаю успокаиваться и приходить в себя. Пусть неясно, что случилось, но я попытаюсь разобраться.

В этот момент в нескольких шагах от меня появляется высокая фигура.

Она движется как-то странно, медленно и неуверенно, будто не видит, куда ступает. Но при этом не может стоять и обязательно должен двигаться.

С каждым мгновением тьма словно разбивается о гладкую светло-серую кожу, каменные складки ткани, заменяющей одежду, тонкие ремешки сандалий.

Все ближе звучит шипение, будто клубок ядовитых змей.

Я не могу шевельнуться, только смотрю на это… нечто. Существо напоминает женщину, но ощущение, что ожила статуя из камня, решив, что больше не хочет стоять на пьедестале. Её волосы тугими волнами лежат на плечах и спускаются на спину. Странно выглядят, неестественно, слишком… идеально, что ли?

На глазах существа повязка. Поэтому оно и двигается вслепую. Лишь втягивает воздух, как хищный зверь, взявший след.

И от этого мне совсем дурно.

Надо развернуться, рвануть прочь, но ноги не слушаются: то ли отказали от ужаса, то ли есть ещё какие-то причины. А эта чудовищная статуя уже выставляет вперед руку, водит туда-сюда, чуть сжимает пальцы, хватая воздух.

Ищет.

Ищет меня.

От осознания этого перешибает дыхание. Ветерок дует в лицо, приносит запах мускуса и сухой змеиной кожи.

Шипение нарастает, опускается на частоты, пробуждающей тот древний страх, от которого не спрятаться. Он просто есть и не дает тебе дышать.

― Страх… ― внезапно выдыхает существо, нечеловеческим, жутким голосом. ― Я чувствую твой страх. Я знаю, ты здесь.

По коже проносится ледяной ветер, внутри всё сжимается в тугой узел. Потому что… потому что пряди её волос начинают шевелиться ― изгибаются, свиваются и тут же расправляются.

И опять шипение.

Спустя несколько мгновений каждая прядь живет своей жизнью. И волосы сплетаются так, что можно разглядеть рисунок чешуи, застывшие глаза и подрагивающие языки из приоткрытых ртов.

Господи, да я же знаю, кто это.

Да, точно ― высокий лоб, нос с едва заметной горбинкой, на нижней губе, ближе к правому уголку, выщерблен камень... И да, эта повязка на глазах точно долго не удержится.

Нет. Это не может быть. Слишком невероятно. Слишком… боже, да это уже бред воспаленного сознания какой-то!

Она делает ещё один шаг.

― Стой, ты всё равно от меня не убежишь.

Флейта захлебывается последней трелью, словно не смея больше играть. Шипение заполняет каждый закуток улицы. Повязка в один миг медленно соскальзывает с лица статуи.

И в этот момент я срываюсь с места и кидаюсь в сторону. Потому что прекрасно знаю, что если эти глаза посмотрят в мои, то ничего хорошего не будет. Я стану камнем, ещё хуже, чем она… Она ― горгонида Алкеста, та, которая никогда не отступается от человека, которого выбрала жертвой.

За спиной раздается животный рев:

― Сто-о-ой!

Да хрен тебе, а не стой!

Я несусь на безумной скорости, чудом уворачиваясь от возникающих на пути препятствий.

Вперед-вперед-вперед.

Не оглядываться. Не останавливаться. Не прислушиваться к ударам каменных ступней о брусчатку. Просто бежать так, как никогда не бежал.

«Ты сам её придумал, ― хохочет в глубине сознания издевательский голос, ― твой персонаж, твоя любимая горгонида. Та, что не дает покоя главному герою, та, что никогда не умирает…»

Море бросает волны на берег, злится, лютует. Не хочет останавливаться, ярится, словно древнее чудовище, которое оказалось в клетке из собственного зла.

Она выходит из волн ― белокожая, нежная, гибкая. Улыбается так, что стынет кровь в жилах.

Изуродованная шрамом нижняя губа чуть дергается. Пышные волосы крупными локонами падают на спину.

Она поднимает руку. Медленно, но верно нежная кожа наливается каменной тяжестью, становится твердой и холодной.

И глаза… глаза… Они совсем не похожи на человеческие. Белый алебастр, гладкая галька, стертый тысячами прикосновений известняк.

От одного взгляда прошивает сотни раскаленных игл словно, впиваются во все тело. Да так, что вовек не достанешь.

Кирилл понимает: если бы не артефакт, отражающий силу, то сейчас бы он больше не дышал.

Алкеста улыбается снова, и он вздрагивает. Улыбка чудовища на лице прекрасной девушки.

― Ну вот мы и встретились, ― шепчет она, и голос сливается с шипением змей, в которых превратились её локоны.

Проклятая. Проклятая дочь Горгоны. Та, что выжила и смогла бежать. Бежать в трюме торгового корабля так далеко, что никто бы не надумал искать. И вышла на берег, омочив ноги в волнах Понта Эвксинского…

Она сама частично становится камнем, потому что не может сдерживать тот яд и силу, пронизывающую её с ног до головы. Делая камнем кого-то, она сама теряет живую плоть.

Проклятое дитя несчастных дочерей старца Форкия, которые не смогли пойти против тех, кто был выше и обладал огромной силой. Сначала изгнанные и превращённые в чудовищ, а потом погибшие от руки полубога. Но не обо всех рассказали мифы, не все знают правду.

Кирилл делает шаг назад. Ну нет, не возьмешь. Он знает, как нужно вести себя с горгонидами.

Он-то знает!

А я несусь мимо Арсенала, где известная на всю страну «Реберня». И дальше, в объятия тёмной улицы, которая сможет укрыть от преследовательницы.

В правом боку начинает колоть. Я в неплохой физической форме, но вот далеко не спринтер. Останавливаюсь возле первого попавшегося дома, упираюсь ладонями в колени и, согнувшись, пытаюсь отдышаться. Сердце колотится как ненормальное. Если буду двигаться в таком же темпе, далеко не убегу.

«Не мог я придумать что-то подобрее? ― мечется сумасшедшая мысль и уступает место следующей: ― Чтобы я ещё какую-то хтонь придумал, боже…»

Судорожно вспоминаю, что там было про скорость Алкесты…

В голове пусто, настолько пусто, что совсем не смешно. У Кирилла был артефакт, который ему дали ее враги. У меня же пачка сигарет, смартфон и ключи, больше ничего. Ну и карточка с наличкой, конечно. Но ничего из этого мне не поможет…

Ни на что не надеясь, я достаю из кармана смартфон, листаю телефонную книжку. Понимаю, это глупо… но пытаюсь уцепиться за остатки ускользающего разума.

Потому что я не знаю, как тут оказался. Не знаю, почему настолько темно ― это не обычная ночь.

Холодею от ужаса, когда понимаю, что в телефонной книжке всего один номер. Неизвестный.

― С ума сойти, ― бормочу я еле слышно.

Сюрреализм, мир галлюцинаций, где я оказался не пойми по какой причине. И я понятия не имею, сумею ли отсюда выбраться.

От шороха-шипения я чуть ли не подскакиваю. Не уверен, что это Алкеста, но лучше не медлить. Не отдавая себе отчета, нажимаю на кнопку вызова ― в ухо летят долгие гудки.

К горлу начинает подступать истеричный смех.

На что ты рассчитываешь, Антон Шут?

От стука каменных ступней об асфальт я подпрыгиваю и снова кидаюсь вперед. Попадается какой-то дворик ― тихий и тёмный. Пальцы сжимают телефон так, будто это единственное моё спасение.

Только вот бежать неведомо куда ― это совсем не выход.

Шаги за спиной снова затихают. Я смотрю по сторонам, пытаясь понять, где можно спрятаться. Дома поднимаются в ночное небо, свет горит в окнах, но вот беда… ни одной двери.

Обежав ещё несколько домов, холодею от ужаса. Нет, такого не бывает.

Уже дёргаюсь, чтобы повернуться и рвануть по дорожке подальше отсюда. На плечо опустилась тяжелая рука.

Я подпрыгиваю опять, сердце чуть не выскакивает из груди.

― Тише-тише, не надо так нервничать, я был занят, ― шепот обжигает мою шею.

Замираю не в силах поверить, что сейчас слышу именно его. Медленно оборачиваюсь. С губ чуть не срывается крик ужаса.

У него белая кожа, узкий подбородок, скулы, о которые можно порезаться и… нет глаз. На их месте два провала в бездонную тьму. Вместо век ― чудовищные пасти, вместо ресниц ― оскал тонких клыков.

Я отшатываюсь, меня ловко перехватывают за запястье и не дают отклониться дальше.

― Скажи спасибо своему богатому воображению. ― Он откидывает назад волосы, серебристые как ковыль. Да… это он. Несмотря на весь ужас и дикость, его волосы не изменили цвета, и плевать, что тьма царит вокруг.

Передо мной в каком-то жутком и нечеловеческом обличье стоит Дан Ярасланов.

Я хочу вас убить.

Господин Шуткач, вы меня прекрасно слышали.

Я. Хочу. Вас. Убить.

Неужели это всё?

Шипение за спиной совсем близко. Меня резко дергают на себя, запахи кардамона и лавра окутывают с ног до головы, не дают сделать вдох.

― Просто побудь пока за спиной, ― выдыхает он и внезапно отшвыривает меня с такой силой, что я перелетаю через ближайшую скамейку и пребольно врезаюсь в дерево. Перед глазами расходятся круги. Но тут звучит вой, от которого вздрагивает земля.

Позабыв о своем плачевном состоянии, я поворачиваю голову на звук.

Алкеста с трудом уходит от атак Ярасланова, который сейчас слабо похож на человека. Да и ни один человек не может двигаться с такой скоростью.

А ещё у него что-то произошло с руками, они почернели до локтя. Он наносит резкие рваные удары по каменному телу Алкесту. Воздух дрожит от страшного скрежета.

Удар ― вой. Удар ― вой. Удар ― захлебнувшийся визг.

Дурно только от одних звуков.

Но я не в силах отвести взгляда от происходящего.

«Он не становится камнем», ― приходит в голову совершенно дурацкая мысль. Мысль писателя, который выстроил законы своего мира, а теперь не может понять, почему они вдруг не работают. Ведь это неправильно, провисание логики, противоречие собственной истории…

Тут же к горлу подкатывает истерический смешок. Приплыли. Крыша медленно съезжает в сторону, а я думаю о том, что скилл персонажа неправильно работает.

Алкеста захлебывается чудовищным бульканием, Ярасланов распарывает её шею когтями. Голова горгониды отлетает в сторону и с глухим стуком катится по влажной брусчатке.

Я, не в силах пошевелиться, смотрю на спину Ярасланова.

Кто же ты, если смог победить ожившее чудовище?

«Чудовище», ― шепотом волн отзывается подсознание.

Только чудовище может победить чудовище.

Ярасланов медленно поворачивается. Смотрит на меня. Это не тот взгляд, к которому я привык, но не нужно лишних слов, чтобы понять: тебя изучают с ног до головы.

Он проводит тыльной стороной ладони по губам, забрызганным черной густой кровью. Эти губы искривляются в жуткой улыбке. Я успеваю заметить, что вместо обычных пальцев у него что-то длинное и острое. И когти… когти, которых не бывает у человека.

― Вот видишь, Антон, что происходит, ― произносит он, и у меня по спине вдоль позвоночника опять проносится ледяной ток. ― Чтобы твои персонажи не убивали моих, приходится самому браться за дело. Ибо куда же это годится?

Он делает шаг вперед.

Интуиция взвивается на ультразвук, бьет молотом в висок: «Беги, беги, беги».

Стараюсь двигаться медленно и плавно, чтобы не вызвать реакции, как у безумного хищника, готового кинуться на жертву.

Судорожно просчитываю, смогу ли сбежать. Одно чудовище заменило другое. И это явно сильнее. Как с ним справиться… я понятия не имею.

Ярасланов внезапно оказывается совсем близко.

Черные-черные провалы, окруженные оскаленными клыками… хотя нет, я ошибся. Это больше похоже на акульи зубы. Мелкие и безумно острые.

― Конечно, она не смогла сделать тебя камнем, ― неожиданно для себя самого произношу я, не в силах отвести взгляд.

И протягиваю руку, касаясь пальцами его щеки, словно хочу убедиться, что передо мной не видение. Кожа на удивление горячая, гладкая, живая.

Время останавливается.

Нельзя.

Нельзя сделать камнем того, кто не смотрит в глаза горгониды. А тем, что на лице Ярасланова, смотреть невозможно.

Ни на что.