Два дня до солнца

Глава 20. Сумасшедший

― Немного ― не считается, ― снова этот бархатный смех.

В поле зрения появляется мужчина. Ему… под сорок, но он явно из тех, кто с каждым годом становится только харизматичнее. Знаю таких. И этот взгляд карих глаз поверх прямоугольных очков без оправы, и черные с проседью волосы, и правильные черты лица, и призрак улыбки на губах…

Растянутый свитер крупной вязки, в котором я бы выглядел как попрошайка, на этом человеке смотрится удивительно стильно.

Он изучает меня задумчиво, с неприкрытым интересом, и внезапно выдает:

― Ничего так.

Я вопросительно смотрю на Дана. Тот недобро хмурится, странное ощущение, что ему очень не нравится такое внимание этого мужчины к моей персоне. Пока он собирается ответить, незнакомец подхватывает меня под локоть и помогает сесть.

Принимать вертикальное положение ― ошибка: тут же к горлу подкатывает дурнота, а перед глазами всё плывет. Я издаю сдавленный стон и чувствую, как меня подхватывают, не давая качнуться в сторону.

― Дыши глубже, ― голос незнакомца завораживает, превращаясь в шепот и забираясь в каждый уголок сознания. ― Просто дыши. Ты потерял много сил. Станет легче, но не сразу. Яб… Дан, держи его.

И он держит, уверенно и достаточно мягко, не давая снова съехать на диван.

Я перевожу затуманенный взгляд в сторону и понимаю, что в комнате есть ещё один человек ― мрачный молодой мужчина с русыми волосами. Он в потертых джинсах и болотной футболке с росчерком молнии. Серые глаза чуть прищурены. Он изучает меня с ног до головы. И не определишь: нравится ему увиденное или нет.

― Кто вы? ― сипло спрашиваю я. ― И… где… как я тут оказался?

Поначалу кажется, что никто ничего не скажет, но потом… потом на меня льется такой поток информации, что успевай только слушать и запоминать.

Парня в футболке зовут Дмитрий Мороз, он же ― Тиглат Волшебные Пальцы. Собственно, куда мы собирались с Даном, туда и пришли. А вот второй мужчина не называет имя полностью, ограничившись коротким «Чех». Могу только предположить, что это прозвище, которое пошло то ли от национальности, то ли от фамилии, то ли… черт его знает. Говорит на чистом русском языке, поэтому неясно, кто такой.

― Не расстраивайся, что твой мир сейчас сломается, ― мягко просит Чех, уже сидя в кресле напротив нас.

― А он сломается? ― хрипло уточняю я.

― Он уже сломан.

Нет смысла уточнять, потому что…

Всё, что я узнал за последние дни, ― оказывается, лишь малая часть. Кроме людей в этом мире обитают… другие. У них разные названия, нет четкой системы определений, зато есть постоянная эволюция. Человеческие возможности намного шире, чем мы привыкли считать. Кто позволяет себе выйти за рамки, навязанные собственными разумом и сознанием, тот узнает много нового.

Многие легенды ― совсем не легенды, а реально случившиеся вещи, которые людская память любезно сохранила, но потомки отказываются принять.

Есть города. Есть ― Городовые.

― Подождите-подождите, ― выдыхаю я сквозь стиснутые зубы, ― вы хотите сказать, что за каждым городом кто-то приглядывает? Какая-то сущность? Даже за Херсоном?

― Почему «даже»? ― усмехается Чех. ― У каждого населённого пункта есть хранитель, который когда-то жил в этих местах. С местным Городовым ты даже встречался.

― Я?

Вопрос настолько звонкий, что, кажется, повисает в желтом свете комнаты.

Чех улыбается одними глазами, глядя на меня поверх стёкол очков.

― Конечно. Вспомни всех, кто тебя предупреждал не ехать во Львов.

Я хмурюсь, чего, конечно, не стоит делать. Боль тут же пронизывает виски. Получается только зашипеть рассерженной змеёй и сжать их пальцами.

Но тут же перед внутренним взором появляется блондин в черной одежде и с удивительно светлыми глазами ― тот, который спас от падения мой смартфон. Я перевожу озадаченный взгляд на Чеха. Тот, видя реакцию, улыбается уже губами.

― Да, мой дорогой друг, именно он. Наш дражайший Данила Александрович. Если захочешь, как-нибудь познакомлю, поболтаете. Исключительно ответственный Городовой.

― Нифига не твой и не дорогой, ― ворчит Дан, и я с удивлением смотрю на него.

Ого, какой хмурый. Определенно, происходящее ему совсем не нравится. Чех, не обращая на это внимания, продолжает:

― Городовые ― это далеко не все, Антон.

И это я, как ни странно, знаю. Про Создателей мне уже рассказали. А рассказ про Тиглата, то бишь Диму, начинают через несколько минут. Дима ― Якорь, который тянет к себе… всякое. В своё время он притянул Дана, который благодаря этому сумел спастись из Ужгорода. Ведь именно так Дан обрел плоть и кровь.

Временами Чех или Дима оговариваются и называют его не Дан, а Ябо, и я тут же вспоминаю подпись «Я.Бог».

― Почему Ябо? ― вклиниваюсь я с вопросом.

Чех приподнимает бровь, Дима фыркает:

― Пусть сам расскажет.

― Я тебе расскажу, ― бухтит Дан. ― Потом. Если захочешь.

― Начнешь с того, как тебя увидел пан Штольня, оглушил и кинул в подвал, не зная, что делать, ― хмыкает Дима. ― А ты, имея крепкий череп, очухался и изо всех сил потянулся ко мне, Якорю. До сих пор, кстати, не помню, как я сам оказался в подвале. Но вот как ты уничтожил тех, кто пошел по следу…

― Иди к черту.

Становится и ежу понятно: сейчас Дан говорить он не намерен. Я немного хмурюсь, но, пожалуй, и правда не время вытрясать правду.

Чех понимает это без слов и… продолжает рассказ. Внезапно про Корону Юга. Я только и могу смотреть на него во все глаза.

― Она… реальна?

Чех кивает, сцепляет пальцы в замок, и я невольно отмечаю, что они длинные и красивые. Играет на музыкальном инструменте? Или просто с рождения такие завораживающие руки?

― Вполне. Не жутко непостоянна, как истинная женщина. Корона Юга… чтобы было понятнее, назовем ее фэнтезийным языком, ведь ты же писатель, ― некий артефакт. Она материализуется в нашем мире ровно в тот момент, когда должен вот-вот появиться новый Создатель. Восемь лет назад Создатель появился в Одессе, тогда вспыхнул красный камень.

Перед моими глазами тут же появляется обложка Игоря.

― Одесса ― это красный, ― тихо говорит Чех.

Красный, как ленты орденов, как раздавленная между пальцев ягода калины, как кровь на знамени революции.

― Николаев ― синий.

Небо в летний зной, течение реки и морская волна… вода-вода-вода.

― Жёлтый ― Херсон.

Порочное золото скифских могил, спелая пшеница и пересыпающийся под ветром песок бескрайних просторов.

― Расположение камней и зубцов короны повторяет расположение городов на карте.

Правый зубец ниже среднего, но выше левого.

― Цвета камней так или иначе отображают цвета на гербах городов, ― продолжает Чех, а мне становится нехорошо. И физическое состояние тут совсем ни при чем.

― Подождите… Но ведь тут совсем не три города, ― всё же получается собраться с мыслями. ― А намного больше, не говоря о селах, поселках и…

― Они проявляются, когда приходит их время, ― кивает он. ― Но в данном случае запылал желтый камень, показывая, что вот-вот появится Создатель.

Я не знаю, как на это реагировать. Почему-то мне это совсем не нравится ― словно кто-то взял и перечеркнул мою жизнь одной линией. Поэтому не сразу понимаю, что Дан сжимает мои пальцы и… становится немного легче, словно пошатнувшаяся реальность вернулась на своё место.

― Кто… ― Делаю глубокий вдох. ― Кто создал Корону Юга?

― Никто.

Ответ вводит в ступор.

― То есть?

Чех улыбается:

― Кто сделал солнце? Кто сделал ветер? Кто сделал твою душу, Антон?

Я теряюсь, понимая, что ответа нет. Но ведь… черт подери, как всё запутано.

― Корона Юга в каком-то смысле создана силами, которые привели сюда Лепщиков, ― внезапно вступает в разговор Дима.

Он, кстати, листает книгу, слушая нас вполуха. Мне удается наконец-то прочесть название и автора «Теория бесконечных обезьян» Екатерина Звонцова. На краю сознания вспыхивает маячок, что название цепляет и не оставляет равнодушным. Искренне восхищаюсь коллегами по перу, которые умеют такие придумывать. Но тут же возвращаюсь в реальность:

― Лепщики? Это кто?

Дима усмехается и смотрит в упор на Дана. Дан… открыто и вызывающе смотрит на него. Немой диалог, который никто не собирается озвучивать. Я уже готов задать еще какой-нибудь вопрос, но Чех тихо смеется:

― Ну будет вам. Как маленькие, честное слово.

Понятнее не становится, тогда он поясняет:

― Лепщики умеют работать с теми, кого создали. Или тем, что создали. Он меняет форму и суть, беря материал их пространства и времени.

Некоторое время я молчу, пытаясь переварить услышанное.

― То есть… такие могут «слепить» что угодно?

Дима качает головой и снова смотрит в книгу:

― Зависит от силы дара и мастерства Лепщика. Собственно, всё как и у остальных.

― Сколько даров всего? ― быстро спрашиваю я.

Снова смех Чеха. Не знаю, как он это делает, но удивительным образом хочется слышать и слушать. Я мысленно влепляю себе пощечину. Нечего тут вестись на всякое.

― Это никто не может посчитать. В конце концов, мы не в состоянии посчитать даже обычные таланты людей, что говорить о тех, которые не укладываются в привычное понимание мира? Есть те, кто слышит землю и может читать следы. Те, кто шепчется с ветром и знает очень много. Те, кто читает сны по прямоугольным картам с причудливыми узорами и видит суть бытия. Те, кто дышит морем и спускается на такие глубины, до которых никто не добирался. Много, Антон, очень много…

Информация наслаивается, смешивается. Ещё немного, и я вообще не пойму, что и о чем. Поэтому пытаюсь предпринять ещё одну попытку разобраться:

― Так… я сейчас мало что понимаю, но хочу дойти до конца. Где я был до того, как оказаться в этой комнате?

― В Ужгороде, ― спокойно отвечает Чех. ― Тут стоит продолжить историю о Короне Юга, которая проявилась в одесских катакомбах, а её… выкрал Александр Дымкевич.

Я вздрагиваю, тут же леденея, хотя в помещении тепло. Стараюсь гнать подальше ужас погони и… всё остальное.

Дымкевич ― Визуализатор. Этакий помощник и наставник для Создателей, который решил вместо того, чтобы заниматься прямыми обязанностями, забирать силу подопечных себе. Поначалу его не могли вычислить, но всё же со временем стало ясно, что к смерти Егора Штольни, именно так звали Создателя из Одессы, причастен именно он.

― А потом засиял жёлтый камень Короны, ― продолжает Чех. ― И мы поняли, что следующая жертва в Херсоне.

― Подождите… ― выдыхаю я. ― Корону же выкрали.

― Её нашли. Точнее, она сама пришла к одному хорошему Лепщику, отозвавшись на единую нить дара и силы, ― загадочно улыбается Дима и… снова смотрит на Дана.

― Кто знал, что Корона может сама гулять, ― ворчит последний.

― Лепщики – единственные, к кому она могла потянуться, - говорит Чех. – Они могут «ткать» из пространства и времени то, что им нужно. Корона Юга тоже «сотканный» продукт. Просто мы до сих пор не знаем, кем именно.

«В нашем мире очень много неисследованного», - не произносит он, но при этом очень хорошо слышится.

Так, выйдем отсюда ― вытрясу всё до последнего. А то сидят тут улыбаются, как подружки на перемене, когда мимо прошёл первый парень класса.

Сравнение жутко дурацкое, но внезапно уместное. И мысли тут же перескакивают на другое:

― Подождите… Дымкевич тянул силы Создателей. Меня он нашёл… сам?

Звучит немного невероятно, но вдруг?

― Сам, ― подтверждает Чех.

Я теряю дар речи. Обретаю только спустя некоторое время:

― Я что… был наживкой?

Молчание, от которого по позвоночнику проносится ледяной ток. То есть… нет, не так… Я что… мог просто остаться там?

― Не мог, ― внезапно резко произносит Чех. ― Якорь и Ябо не допустили бы этого.

Дан сжимает мои пальцы до боли, и в этот момент я понимаю, что кое-кто врёт. Не прямо, конечно, и все-таки… Чех озвучивает планы, но что-то всегда может пойти не так.

― Где… ― Мой голос хрипит так, словно и в горле застрял осколок льда. ― Где сейчас Дымкевич?

Чех улыбается. От этой улыбки хочется отпрянуть. Ясно, не скажет ни слова, от слов будет ещё хуже. Судорожно соображаю, что ещё спросить. Память насмешливо подкидывает последние слова, которые прозвучали, когда я стоял среди тёмных домов Ужгорода.

― Следящий… Скажите, кто такой Следящий? Это…

Снова улыбка ― и уже невозможно дышать. Обманчиво мягкий голос. Внимательный взгляд. Нарочно небрежный стиль. И черная бездна в глазах, что утягивает в космическое безбрежье в объятиях вечности.

Не лезь, мальчик. Тебе там не место. Остановись, Создатель.

― Думаю, нам пора, ― говорит Дан, и в этот момент я готов его расцеловать, потому что больше всего на свете мне хочется оказаться подальше от этих двоих.

Я не сопротивляюсь, когда меня практически вытягивают из квартиры. Удается даже вежливо попрощаться. «Хорошего вечера» звучит как «больше никогда». Не упираюсь, когда меня сажают в такси, вовремя сообразив, что идти по тёмным улицам ― не лучшее решение.

Ощущение, что я хорошенько набрался: все вокруг плывет, картина сознания норовит расползтись на тонкие нити.

Единственное, что я хорошо чувствую, так то, что Дан твёрдо держит меня под локоть, не давая сойти с нужной траектории.

― Ещё немного, ― практически уговаривает он. ― Ещё чуть-чуть.

Как ни странно, я этому верю, настолько, что совершенно не спрашиваю, куда мы идем. Ах, да… Домой. Ко мне.

Квартира встречает прозрачной апрельской тьмой и лунным сиянием. Свет включать бессмысленно, с ним я увижу ненамного больше. Кажется, встреча с монстром по фамилии Дымкевич и разговор с Чехом и Тиглатом забрали все силы. Всё, о чем я сейчас мечтаю, ― это кровать.

Упасть. Закрыть глаза. И позабыть обо всем.

О том, что мир оказался совсем не таким, как думалось. О том, что я не смогу жить как раньше. О том, что со мной мало кто будет считаться. О том, что если захотят сделать разменной монетой в какой-то неведомой игре, то сделают.

Временами кажется, что меня кружит, хотя я лежу на кровати и прекрасно понимаю, что это просто дефект создания.

Дан склоняется надо мной. В свете луны его глаза приобретают удивительный оттенок, становятся практически одного цвета.

― Не обращай внимания на Чеха, ― тихо произносит он. ― Всегда такой… Он не зло, он просто нечто, что нельзя описать подходящими словами. Я был против. Сразу против. Хоть и понимал, что ты сильный и сможешь постоять за себя.

― Я сильный?

К горлу подкатывает какой-то ненормальный смех. Дан терпеливо ждет, пока он затихнет. Осторожно касается моего лба.

― Да, ты сильный. Тебе можно многое.

В его глазах лунная зелень, слившаяся с утренней бирюзой. Беспокойство и боль. Страх… за меня.

― Я ― сумасшедший. ― Во рту пересыхает, зелень и бирюза вспыхивают, обжигая до крика. ― И мне ― можно многое.

Рука сама обнимает его за шею, а губы прижимаются к губам.