Два дня до солнца

Глава 15. Ближе к тому, что нельзя

Тот, о ком не знает Дмитрий Мороз

Наше время

Если прикрыть глаза, то солнце светит так мягко и ласково, что кажется, будто оно разгорается даже под веками. Ветерок временами налетает прохладный, совершенно не весенний, но я ничего не имею против. День отличный. Даже не беря в расчет, что мне надо прямо сейчас покинуть Львов. Внутри все почему-то замерло. Нет сожаления ― только светлая грусть. Пожалуй, надо разобраться с бедламом, ворвавшимся в мою жизнь. А потом уже снова можно приехать.

Это странно, но я чувствую, что решение верно.

И то, что я сейчас сижу на скамейке в скверике напротив входа в здание вокзала, тоже верно.

― На, подержи.

Мне тыкается в руки бумажный белый пакет, на котором нарисована фигуристая панночка. Она прикрывает грудь сочными вишнями, контрастирующими с белой кожей.

― Э?..

Пожалуй, это самое содержательное, что я могу сказать.

Ярасланов плюхается рядом, переводит на меня взгляд:

― Мы будем ехать вместе почти сутки. Делать это на трезвую голову я категорически отказываюсь.

Я заглядываю в пакетик, так-так и правда бутылка настойки. Любопытно исполнилось моё вчерашнее желание.

― Звучит так, будто тебе придется ехать с некрасивой женщиной, ― не могу смолчать.

― От того, что я еду с красивым мужчиной, ситуация совершенно не меняется, ― пожимает он плечами.

Я закашливаюсь, Ярасланов любезно хлопает меня по спине.

― Не умничай, ведь в ответ может прилететь, ― ласково произносит он. ― Но я, конечно, попытку сострить оценил.

Некоторое время мы сидим молча. На разговоры не тянет. Потом Ярасланов тянется к чемодану, достает из внешнего кармашка паспорт и билет. Снова отдает мне.

― Я сейчас!

Он быстро вскакивает и шагает к ближайшей будочке с журналами. Я фыркаю. Господи, откуда ж ты такой взялся?

Открываю паспорт.

Богдан Ярасланов.

О… как. Значит, Дан ― это сокращение от Богдана, а не Даниила, как можно было бы решить. Я почему-то к нему примеривал именно это имя. Богдан всё же… Хотя вот место рождения ― Ужгород. Едва не присвистываю. Вот это да. Почему-то думал, что он родился где-то в безумно пафосных столицах, но никак не в уютном городе Закарпатья.

Подпись интересная у него.

Внимательно изучаю её, вычленяя среди размашистых завитков буквы. Так, начинается с «Я», потом точка, дальше три первых буквы имени: б, о, г. То есть… если привыкнуть к линиям, то можно увидеть…

Я.Бог

С моих губ срывается нервный смешок. Да уж, скромность ― единственный его недостаток. Я вот как-то не додумался до такого. Просто стилизовал первую букву фамилии, а мог вон целого клоуна нарисовать, если следовать такой логике.

― А чужие документы смотреть нехорошо, ― звучит прямо надо мной, и я едва не роняю паспорт.

Ярасланов садится рядом снова, я замечаю у него под мышкой сборник судоку.

― Ну как, удовлетворил любопытство? ― неожиданно спокойно интересуется он.

― Немного, ― признаюсь я и тут же спрашиваю: ― Почему Дан? Не Богдан?

― Издатель посоветовал сократить, ― пожимает он плечом. Зелено-голубая волна взгляда устремляется на крышу вокзала, которая отражает солнечные лучи, будто возвращая их небу. ― Короче, так воспринимается лучше читателем. Читатель же, знаешь ли, существо капризное. У него есть море, каждая волна которого ― автор. Волна накатывает на волну, прячет под собой, принося что-то другое, стирая старое. Ты их не запомнишь, да и не всегда в них сориентируешься. Но вот ту волну, что плеснет в лицо, оставив соленый привкус на губах, ты забудешь вряд ли. Поэтому цель каждого писателя ― остаться на губах, которые потом смогут процитировать его строки.

Звучит настолько хорошо, что не хочется перебивать.

Но потом я бросаю взгляд на часы.

― Пошли, пора, ― произношу, вставая и подхватывая вещи.

Ярасланов молча кивает, берет чемодан за ручку и следует за мной. На перроне мы молчим, молчим и когда оказываемся в своём люксе. Меня это несколько удивляет. Однако, а деньги за билет потом стребует? Наверное, стребует. Чего это он должен всё оплачивать?

Внутри, как всегда, жарко. И пахнет металлом, горячей пылью и смазкой.

Я отодвигаю штору и смотрю на вокзал, где другие пассажиры еще ждут своих поездов. Временами просто удивительно, сколько людей мы видим каждый день, но при этом ничего не узнаем об их жизни.

― Нравится? ― вдруг спрашивает Ярасланов.

Я перевожу взгляд ― он тоже смотрит в окно. Редкий момент, когда ни в глазах, ни в уголках губ нет иронии и легкой насмешки. Из-за этого он словно меняется до неузнаваемости. Я вижу в своем спутнике совершенно другого человека.

Поезд трогается, оставляя людей за чертой вагонного окна.

А я внезапно понимаю, что оказался один на один с человеком, который грозился меня убить.

Только мне… совсем не страшно.

Теперь я знаю: Ярасланов просто так изъясняется. Он многое говорит, чтобы добиться нужного эффекта, но далеко не всегда делает то, что сказал. Он меня проверял. Не особо приятная проверка, но сейчас это почему-то кажется таким же очевидным, как факт, что Кирилловна, незабвенная соседка Игоря, не бросит курить до самой смерти.

Немного царапает, что он так и не появился. Но сказать, что я обижен, не могу. Вокруг и правда происходят странные вещи, поэтому чего точно не стоит делать, так это втягивать друга в неприятности. Неприятности, которые ты сам не можешь ещё классифицировать.

Если дорога во Львов была по большей части созерцательной, не считая разговоров с Володей, то в этот раз мне не до созерцания. Потому что я слушаю Ярасланова.

Он сидит, подогнув ногу под себя, уже довольно долгое время. Я невольно отмечаю, что ему это не причиняет ни капли неудобства. Он вообще гнется словно лоза, просто раньше я не видел так близко каждое движение, а теперь вот оно, смотри да изучай.

Три пуговицы на рубашке расстегнуты, временами мелькает серебряный блик цепочки. Интересно, на ней что-то висит? Когда я его видел в комнате, ничего не было.

― Значит, Создатель ничего не может поделать со своими… с тем, кого создал? ― осторожно спрашиваю я.

Ярасланов откидывает с лица светлые пряди, немного морщится. Похоже, его раздражает дорога, но он прекрасно понимает, что с этим ничего не поделать, и пытается хоть как-то держать себя в руках и не сорваться на мне.

― Может. Например, не выпускать их, ― отвечает он.

Я жду какой-то кривой усмешки или намека, что это такая злая-злая ирония, но Ярасланов чудовищно серьёзен. От этого немного не по себе.

― Я сейчас не шучу, ― говорит он, будто угадав мои мысли, и поднимает взгляд. Там странная задумчивость, ни намека на прежнее ехидство. Интересно, настоящий Богдан Ярасланов передо мной сейчас? Или все же был тогда, а теперь просто на какое-то время показал свою усталость? Он продолжает:

― Создатель не может не создавать, это как… вот скажи, Антон Шут, ты можешь не писать?

Вопрос ставит в тупик.

Можешь не писать ― не пиши.

Не эту ли фразу встречает каждый, кто решает сесть за чистый лист и начать свой текст?

Можешь не писать…

Не могу.

Это я понял давно. Даже если что-то случится в моей жизни и я решу сделать перерыв, это не значит, что перестану думать на тему: как это написать?

Наверное, каждый из нашего писательского племени однажды ловит себя на том, что любую ситуацию пытается разложить на строки, обернуть в буквы, разделить знаками препинания и оставить на бумаге. Первые рассказы я писал в тетрадке в клеточку душой и тупым карандашом. Потом перечитывал и казался себе жутко талантливым.

Со временем тетрадки сменились на программы, клавиатуру и монитор, но прежнее «как это написать?» не изжить. Оно пропитало собой всё моё естество. Даже если я сменю работу, перестав быть коммерческим писателем, писать… не перестану. Это как однажды ты научился ходить, так и тут.

― Нет, ― отвечаю чистую правду. ― Не смогу. А ты?

Он внезапно моргает. Кажется, не ожидал такого вопроса.

― Не знаю, ― признается честно; я чувствую, что честно, и продолжает: ― Мне это нравится. Позволяет забыть о том, каким чудовищем я создан на самом деле.

― Чудовищем? ― переспрашиваю я. ― Это цитата из книги?

На губах Ярасланова появляется кривая ухмылка, а в глазах снова то присущее ему выражение ― снисходительность и мягкая насмешка:

― Это цитата из жизни, Антон. Ну да ладно. Нравится тебе это или нет, но уже ничего не поделать. Талант у тебя и правда… сильный. Ты можешь вытягивать на свет тварей, которых создало твое воображение. Почему тварей? Обычно при создании чего-то страшного и непонятного уходит больше эмоций, поэтому твари и выходят первыми.

― Твари выходят первыми, ― хмыкаю я. ― Знаешь, прекрасное название для романа.

Он смотрит на меня, потом кивает:

― Согласен. Запомню. А то что-то прямо мучаюсь с названием новой книги.

На несколько минут повисает тишина. Я ждал не такого ответа, но уж какой получил.

― Что… ― пытаюсь сообразить, как сформулировать вопрос. ― Что мне нужно делать, чтобы научиться не выпускать… такое? И какова в этом всем твоя роль?

Ярасланов откидывается к стенке, как раз на мягкий подголовник, и хмыкает:

― Не выпускать тварей будешь учиться сам. Но я тебя хочу кое-кому показать. Конечно, он чертовски необщителен, угрюм и не любит людей, но умён и знается на всяких интересных вещах. По крайней мере сумеет что-то подсказать. Ну… надеюсь на это… Что касается меня… Нет, Антон, я никого не создавал, хотя по лицу вижу, что ты мне не веришь. Но это правда. Я не Создатель. И никогда им не был.

― Тогда кто? ― уточняю я, не собираясь давать ему возможность уйти от ответа. ― Почему ты оказываешься все время рядом со мной? А сейчас и вовсе конвоируешь домой?

Ярасланов картинно потягивается, словно довольный кот, явно испытывая мое терпение.

― Скажем так… Ты ― мой крест, и мне тебя нести.

Я фыркаю:

― Не надо меня нести, уж в десять месяцев научился ходить.

Он внезапно откидывает голову и начинает хохотать. Это странно, но через некоторое время меня самого разбирает смех. И как-то уж выходит, что сейчас правильно ― смеяться.

За окном будто разлиты чернила, не видно даже звезд на небе ― всё затянули тучи. Поезд укачивает, стук колес напевает какую-то, ведомую только ему одному колыбельную. Меня начинает клонить в сон. Ярасланов не возражает и выключает свет.

Я отрубаюсь, едва голова касается подушки. Совершенно неважно, что она жесткая, а множество вопросов по-прежнему без ответов. Но если уснуть во время ответов Дана, то есть риск получить по голове.

Дан… Пожалуй, ему идет такая форма имени. Как-то звучит легче.

Это последнее, что мелькает в мыслях перед тем, как сон утягивает меня в бархатные объятия.

…А потом выбрасывает резким ударом, когда поезд останавливается на какой-то станции. Но просыпаюсь я не от этого, а от странного ощущения: на меня смотрят так, что кожа горит.

Не сразу могу понять, что царит вокруг.

Темно. Очень темно. А ещё ― сыро до ужаса. Кажется, ночной воздух пробирается под одежду, потом ― под кожу.

Слева что-то возвышается. Это точно не жилой дом, да и не административное здание. Что-то… большое. Я бы сказал, что замковая стена. Только вот откуда?

― У нас времени в обрез, ― произносит стоящий рядом парень.

Достаточно высокий, худой, русые волосы в беспорядке ― не длинные, но и не короткие. Кажется, ему сейчас не до внешнего вида. Об этом говорят и потертая кожанка, и испачканные джинсы, словно где-то познакомился с землей и пылью, и горящие серые глаза. Горят они как-то странно, то ли нездоровым возбуждением, то ли страхом, а потому ― желанием куда-то бежать.

― Да, согласен, ― отвечает голос… Это нельзя объяснить, но я его уже слышал. Боже, да это же Ярасланов! Только вот непривычная интонация: меньше благородной иронии, зато больше неприкрытого ехидства и яда.

Я осознаю, что смотрю… смотрю его глазами.

― Эй! Если не вернетесь по-хорошему, притащим силой, ― вдруг раздается где-то впереди, и из тьмы показываются трое мужчин откровенно бандитской наружности.

Мне все совершенно не нравятся. Не нравятся и русоволосому парню, который невольно отступает.

Плавное и быстрое движение рукой, чтобы задвинуть его за свою спину.

― А вы подойдите и попробуйте, ― звучит такая насмешка, что трое вмиг срываются и кидаются к нам.

Сердце сжимается, но вместо того, чтобы бежать ― прыжок вперед, перед взором мелькают пальцы с чудовищно изогнутыми когтями.

Вскрик. Удар. Вой. Влажный хруст. Мерзкое бульканье.

Снова удар.

Ещё один.

Крик обрывается и тает во тьме.

Уличный фонарь выхватывает вязкую кровь, капающую на землю, немного задерживаясь на заостренных когтях. Легкое движение ― капли разлетаются в разные стороны. А потом… пальцы медленно-медленно приближаются, касаются губ ― во рту появляется солоновато-металлический вкус.

К моему горлу подступает дурнота, все внутри скручивает жгутом. Перед глазами плывет.

Поезд резко дергается, приходя в движение. Меня от этого чуть не швыряет в сторону.

Моё запястье резко перехватывают, сжимая до боли.

― Эй-эй, осторожнее, ― хрипло шепчет Дан, ― сядь.

Во всем теле какая-то мерзкая слабость, перед внутренним взором до сих пор когти и кровь-кровь-кровь…

― Что… ― с трудом произношу я. ― Что это было?

― Вот что бывает, когда вместо того, чтобы спать, заглядываешь в глаза звезде современной прозы, ― фыркает он и тут же ойкает от неожиданности, потому что я с силой прикладываю его локтем по ребрам. ― За что?!

― За деньги, ― с готовностью разъясняю я. ― Что. Это. Было?

Дан молча на меня смотрит.

Поезд снова едет, стучит по рельсам. Свет теперь неравномерен, только иногда полосой падает на лицо моего спутника. И в такие момент можно увидеть, как мало в его глазах человеческого.

― Немного моего прошлого, ― наконец-то отвечает он, словно осознав, что я не отстану. ― Хочешь поговорить об этом?

Некоторое время я немного колеблюсь.

― Хочу. Только подожди.

Я открываю дверь и выхожу в коридор. Тут ощутимо прохладнее, чем у нас. Что ж обычное дело, так всегда.

Вылазку делаю не зря: сначала попасть в туалет, чтобы плеснуть на лицо ледяной воды. Посмотреть на себя в зеркало, убрать со лба черные пряди и шумно выдохнуть.

― Какой бы ни была его история, я должен её знать, ― произношу одними губами, а потом подмигиваю собственному отражению.

Выйдя, заглядываю к проводнику и разживаюсь бумажными стаканчиками.

Дан сидит в прежней позе, только смотрит теперь в окно.

Я сажусь напротив, отодвигаю маленькую скатерку на столике и ставлю стаканчики. На ощупь нахожу пакет из «П’яної вишні» и достаю бутылку с наливкой. Тянусь к небольшому светильнику над головой, чтобы щелкнуть кнопкой, но внезапно холодные пальцы касаются моего запястья.

― Не надо.

Я озадаченно перевожу на него взгляд.

Теперь за окном светлее, чем между нами. Видны только очертания лица Дана и упавшие набок волосы.

― Не надо света, ― повторяет он. ― Мы и так всё увидим. Если опасаешься, что прольется настойка, то не переживай. Я знаю, что делать.

Я несколько теряюсь, но не сопротивляюсь, когда он отнимает пакет с бутылкой. Не знаю, каким образом ему это удается, но стаканы наполняются ароматной наливкой с запахом сладкой вишни и легкой, я бы сказал, горячей ноткой алкоголя.

Что интересно, для меня эта наливка ― скорее часть театральной постановки с интерактивом, чем просто выпивка. Так уж вышло, что это в первую очередь колорит и потрясающие продавцы, которые умудряются поднять настроение.

Сначала перед тобой ставят резной бокал, потом спрашивают, сколько налить. Замечено, что сколько бы ты ни попросил, пятьдесят или сто грамм, каким-то образом тебе всё равно нальют сто пятьдесят. Потому что «це точно ваша порція». Когда тёмная переливающаяся рубином жидкость наполняет бокал до края, рискуя вот-вот вылиться на стол, тебе говорят незабвенную фразу:

― Відсьорбніть, бо мені треба ще кудись вишні покласти.

И да, ты именно это и делаешь, совершенно не смущаясь, потому что окружающие… делают то же самое. После чего несколько вяленых вишенок падает прямо в бокал, снова поднимая уровень жидкости. Ты осторожно берешь его. Не дышишь. И осторожно выходишь из самого помещения, стараясь ничего не разлить. По-прежнему не дышишь. Выдыхаешь, только оказавшись на улице, рядом со столиком, куда можно поставить бокал.

Не всегда это удается сделать филигранно, временами наливка на руках, рубашке, столе… Но это уже совсем другая история.

Вишни у нас тоже есть, они в каждой бутылке. Но пока до них далеко.

Дан берет свой стаканчик, смотрит на него.

― Ну что, Создатель, выпьем за знакомство и прочее?

― А что у нас прочее? ― интересуюсь я и беру свой, касаюсь его бумажным боком стакана Дана.

В ответ ― усмешка.

― Прочего будет много чего интересно, поверь.

― Почему ты со мной? ― в который раз спрашиваю я, пристально глядя на него.

Плевать, как это звучит. Он прекрасно понял.

Почему оказался тогда в кафе? Почему появился перед горгонидой? Почему открыл дверь в квартире Игоря? Почему едет со мной в поезде и пьет пьяную вишню?

Правда, пьет. Вижу, как колыхнулись пряди волос, когда он запрокинул голову, чтобы отпить наливку.

― Потому что, ― следует очень исчерпывающий ответ.

Я, сделав глоток, начинаю кашлять.

Дан, чуть подавшись вперед, любезно хлопает меня по спине.

― Когда я сказал про крест, то не шутил.

Я вдруг осознаю, что в его голосе нет ни намека на шутку, иронию или ехидство. Он ― серьёзно.

Повисает тишина.

Дан смотрит на меня, чуть склонив голову к плечу. Не знаю, сколько так проходит времени.

Я открываю рот, чтобы задать вопросы, но он опережает меня:

― Однажды я просто понял, что существую. Так… неясно, нечетко, улавливая лишь кое-что из окружающего мира. У меня были знания. Не мои ― чужие. Но я мог ими пользоваться. Не в полной мере, не так, как сейчас.

А потом… потом вдруг ощутил все: запахи, звуки, вкусы, касания, увидел, что вокруг. И это совсем не походило на то, что было раньше.

Я замираю со стаканом, кажется, совершенно забыв, что надо пить.

Это что я сейчас слышу? О чем он?

Но Дана моя реакция совершенно не интересует, он просто добавляет себе наливки.

― Потом я осознал, что как раньше ― не будет. Ничего нельзя вернуть. А ещё будто что-то резко оборвалось. То, что держало меня, давало жизнь и оставляло в безопасности. А тут раз ― и куда-то вытолкнуло.

Я с трудом сглатываю:

― Ты о чем вообще?

― Пей, ― хмыкает Дан. ― Потому что на трезвую это не принять.

Некоторое время он смотрит на меня. Даже тьма не укрывает от взгляда, прошивающего тысячами игл.

Я принимаю его совет, глотаю горяче-сладкую наливку. Жестом фокусника он вновь наполняет мой стакан.

― Я не понимал, где нахожусь, ― продолжает он. ― Осмотрелся ― какая-то комната. Попытался сдвинуться, и тут что-то ударило по голове. Так, что аж искры полетели из глаз. И вот, я пришел в себя в подвале. Это, конечно, определил потом, когда выбрался. Когда дотянулся до Якоря.

― Какого Якоря? ― напряженно переспрашиваю я.

Дан фыркает:

― Ты его видел совсем недавно. Когда мы стояли у замковой стены. Такой худой, русоволосый, в кожанке. Та ещё язва, познакомишься, Тиглат хоть и зануда, но толковый.

― Тиглат? ― уточняю.

― Тиглат Волшебные Пальцы, ― нараспев протягивает Дан. ― Ему не нравится это прозвище, но оно очень подходит. В каком-то смысле он наш коллега ― напишет текст на любую тему на таком уровне, что будешь рыдать от зависти. Тиглат ― ник на биржах копирайтерства.

Я только приподнимаю брови, но больше не задаю вопросов. Снова делаю глоток. Пожалуй, он прав. Трезвым это воспринимать сложно.

― Якорь ― это уникальный дар, ― продолжает Дан. ― Не менее уникальный, чем Создатель. Якорь тянет к себе всё то, что создали такие, как ты, Антон. И кроме этого ещё много чего интересного.

― Как… ― Я хмурюсь. ― Как это происходит?

― Как у других ― не знаю, ― пожимает он плечами. ― У меня было просто состояние, как у дикого зверя. Безмолвно выл и тянулся-тянулся-тянулся…

Его интонация не меняется, но у меня вдоль позвоночника проносится ледяная стрела. Потому что в каждом слоге ― страх. Страх настолько сильный и вязкий, что невозможно дышать.

Это странное осознание: у Богдана Ярасланова может быть страх. Такой страх.

― А… дальше?

Он чуть прищуривается, смотрит в окно. Там проносятся дома в оврагах, фонари и лента ночной реки.

― Не знаю, сколько так прошло времени. Но в какой-то момент открылись двери, и я увидел Тиглата. Порядком обалдевшего, испуганного, до ужаса уставшего, но… способного вытащить меня. И он вытащил. Хоть сам едва не окочурился от моего вида.

― Что было с видом?

Дан смотрит на меня так, что вмиг отпадают все вопросы. Я отбираю у него бутылку и уже сам разливаю остатки наливки. Вишни, как и ожидалось, застревают в горлышке. Приходится встряхнуть, чтобы упали в стаканчик. Они делают это слишком шустро, плюхаются, и капли летят прямо на пальцы Дана.

Он медленно поднимает руку, смотрит на то, как в свете звезд чернеет наливка на белой коже. Как-то странно, совершенно нечеловечески улыбается и подносит их к губам.

В тот же миг у меня во рту появляется солоновато-металлический вкус, а перед глазами вспыхивают желтые фонари у замковой стены. К горлу подскакивает дурнота. Алкоголь немного притупляет ощущения, поэтому удается сделать глубокий вдох. Но вопрос срывается сам:

― Там… тогда… это была кровь?

Он не меняется в лице, прикрывает глаза ― только подрагивают ресницы.

― Это была кровь.

Спокойным, совершенно безразличным тоном и… чистую правду. Больше ничего не надо спрашивать. Надо ещё много узнать, но язык не поворачивается говорить.

― Твоя горгонида, ― внезапно резко переводит Дан тему: ― Её больше нет. Придумывай что-то другое. С горгонидами сейчас вообще лучше не связываться. Потому что они не просто фантазия.

Я только чувствую, как отвисла собственная челюсть. Но все же беру себя в руки.

― В смысле? Это как раз фантазия.

Дан смеется, немного хрипло и как-то ломано, очень странно звучит:

― Если захочешь ― познакомлю тебя с «фантазиями», Антон. Даже далеко не надо ехать, плюс-минус полтора ста километров. Или сколько там до Одессы?

Я опять теряю дар речи. В смысле, до Одессы?

Дан же допивает все до капли, отодвигает стакан в сторонку и невозмутимо укладывается.

― Уже поздно. Завтра придется тебя и правда выносить из поезда.

Я бросаю взгляд на экран телефона. Три часа ночи. Поздно… Но как сейчас заснуть?

Как ни странно, пока я об этом раздумываю, Дан практически сразу отключается. Некоторое время я просто еду и смотрю в окно невидящим взглядом, потом вздыхаю и осторожно задвигаю бутылку со стаканами в бумажном пакетике под столик. Утром вынесу.

Бросаю взгляд на спутника. Спит. Только нормально не накрылся. А из окон обычно дует, как бы ни было тепло на улице.

Я тихо привстаю, подхватываю плед и натягиваю на его плечи.

И правда… поздно. Завтра будем со всем разбираться.