Его версия дома

ГЛАВА 5. "ДОЧКА"-ЖЕНА

Коул

«Настоящая семья начинается не с любви. Она начинается с права собственности. Все остальное — вопросы дрессировки».

— Коул Мерсер.

Ритмичное кантри в исполнении Джорджа Джонса наполняло салон моего бронированного «Шевроле Тахо» густым, как сироп, баритоном. Мелодия идеально сливалась с глубоким гулом восьмицилиндрового сердца, выжимающего всю мощь на пустынном шоссе. Это сладкое, знакомое ощущение — стальной конь подо мной, бескрайнее техасское небо над головой и полный контроль над всем этим. Настроение, и так парившее на высоте после подписанного контракта с Арденом, взлетело до стратосферы.

Эти ребята из Детройта знают толк в машинах. Никакие тесные немецкие коробки или вычурные итальянские кабриолеты. Только американское железо. Надежное. Предсказуемое. Как удар кулаком по лицу — без изысков, зато эффективно.

Дорога шумела под колесами, я приоткрыл окно и вдыхал запах Далласа. Как всегда, родной и умиротворяющий.

Старик Джон Арден предложил щедрый контракт даже для него. Да, опять грязная работа — стирать в порошок каких-то повстанцев в забытой богом дыре, но кто я такой, чтобы отказывать герою США? Ну конечно же, я с великодушием возьмусь и не подведу доверие генерала. Особенно, когда за это на мой счет упадет сумма с шестью нулями. Я уже чувствовал этот запах — свежей краски для нового «Апачи» и пороха с оттенком долларов.

Я поглядывал в зеркало заднего вида, ухмыляясь своему отражению. Шрам на щеке дернулся, складываясь в знакомую ухмылку.

Ну что, Коул Мерсер, неплохо для парня из захолустного техасского городишки. Из грязи — в князи, блять. И все благодаря моему единственному таланту — превращать проблемы в прах и денежные поступления.

Внедорожник плавно несся по пустынной дороге, ведущей к моей крепости. Я уже представлял, как захлопну за собой эту дубовую дверь, отрежу себя от всего этого дерьмового мира и буду наслаждаться тишиной.

Своей тишиной.

Именно в этот момент телефон, прикрепленный к приборной панели, начал назойливо жужжать, словесно насилуя приятный голос Джонни.

— Что за нахуй… Я занят, блять, — выругался я вслух, но когда увидел имя «Керт», снова повеселел. Этот черт знает, когда я еду домой, и никогда не звонит просто так. Либо пиздец глобальный, либо новость обалденная. А раз пиздеца не случилось — значит, второе.

Я ткнул по экрану, не сбавляя скорости.

— Говори, Керт. Если ты не звонишь, чтобы сообщить, что мы случайно разбомбили посольство Швейцарии, я тебя расцелую, — я уверен, он прочувствовал мою «акулью» ухмылку.

— Посольство Швейцарии на месте, — голос Керта был ровным, но я уловил в нем редкую нотку удовлетворения. — А вот счёт в швейцарском банке — нет. Только что пришло уведомление. Аванс по контракту Ардена зачислен. Полная сумма, досрочно.

Моя ухмылка в зеркале стала ещё шире. Надо же... Старина Джон иногда умел делать приятные сюрпризы.

— Неужели у нашего дорогого генерала появилась совесть? Или он просто боится, что мы передумаем? — проворчал я в трубку, но внутри всё пело. Эти деньги пахли не просто новым оружием — они пахли возможностями. Возможностью нанять ещё десяток головорезов, купить пару бронированных внедорожников и, может быть, даже позволить себе ту яхту, на которую я заглядывался. И, конечно же… семья.

Я делаю все для своей семьи, чтобы мои дети и любимая жена были в достатке. Я заботливый отец и муж. Я строю для них…

— ПАПА, НЕТ! ОТСТАНЬ! Я БОЮСЬ!

Детский визг, пронзительный и настоящий, будто раздался прямо в салоне. Он ударил по барабанным перепонкам, физически больно.

— Коул, прекрати! Ты пугаешь его! Это уже не нормально! Ты же видишь — он тебя боится! — голос жены, холодный, как сталь, и острый, как бритва.

Мир за стеклом поплыл. Вместо дороги — стена гостиной. Вместо руля — маленькие, трясущиеся плечи сына. Я чувствовал под пальцами ткань его футболки, его содрогание от каждого моего прикосновения. И чем больше я тянусь к своему сыну, тем дальше он… Нет, нет, НЕТ!

— Твою мать! — Моё тело среагировало раньше сознания. Руки дёрнулись, с силой выкручивая руль. «Тахо» рванул влево, с воем сорвался на обочину. Гравий забарабанил по днищу, как пулемётная очередь. Машину развернуло, её занесло, и на мгновение я увидел в боковом окне не пейзаж, а своё собственное искажённое отражение — дикое, обезумевшее.

— Коул! Что случилось!? Ты в порядке?! — Голос Керта в трубке был резким, как команда на поле боя. В нём не было паники, только мгновенная готовность к худшему.

Я судорожно рванул руль обратно, выравнивая внедорожник. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Я дышал так тяжело, что в ушах звенело. В салоне пахло страхом.

Моим страхом.

Я давно отключил это чувство. Вырезал его, как гнилую плоть, и выбросил на помойку вместе с другими ненужными атрибутами слабости — совестью, сомнениями, жалостью. Но ПТСР тебя об этом не спрашивает. Ему плевать на твои решения. Он вгрызается в подкорку, вскрывает давно зарубцевавшиеся швы и выворачивает наружу то, что ты так тщательно хоронил.

— Да, блять… — прошипел я, и мой голос прозвучал не моим — хриплым, надтреснутым, голосом того солдата, который остался там, в пыли и пепле. — Всё... Всё в порядке. Просто... чёртовы... флешбэки. Каждое слово было кляпом, который я выплёвывал с кровью. Унизительные, слабые, непозволительные слова. Слова, за которые в моём мире срывают погоны. А я — не просто солдат. Я — глава ЧВК. Я — кормилец. Тот, кто создаёт семьи, а не разрушает их.

Иронично, Коул.

Тишина в трубке была густой, вязкой, как смола. Она заполняла салон, давила на барабанные перепонки. Кертис молчал, и в этой тишине звучало всё: его диагноз, его пронзительное, хирургическое понимание. Он всё понял. Конечно, блять, понял. Гребанный вояка с дипломом психиатра, который смотрит на тебя не как на командира, а как на клинический случай. Как на экспонат в музее собственных кошмаров.

— Коул, — его голос был тихим, но твёрдым. — Никто не заслуживает проходить через это в одиночку.

— Я не один! — отрезал я, и в голосе снова зазвучала сталь. — У меня есть семья. Обязанности. Я — глава. И я не позволю призракам диктовать мне правила.

Я бросил телефон на сиденье. Дрожь в руках наконец утихла, подавленная силой воли. Да, были моменты слабости. Вспышки. Но разве тот, кто заботится, кормит, защищает — разве он монстр? Нет. Монстр — это тот, кто бросает. Кто уходит. Кто отказывается бороться.

Все они уходили. Слабые. Гнилые. А я оставался. Я — скала, о которую разбиваются их хрупкие миры. Я — огонь в очаге, который никогда не гаснет, даже когда весь дом выгорает дотла. Мужчина? Нет. Я — столп. Тот, кто держит небо, чтобы у них над головой была крыша. Тот, кто пачкает руки в грязи и крови, чтобы их собственные ручки оставались чистыми. Я не просто люблю. Я принадлежу им. Всецело. Без остатка. Это они не понимают. Это они не ценят.

Я таскал этот ад в себе, как раскаленное железо в груди. И за что? Чтобы в конце конца оказаться в пустом доме? С тишиной, которая звенит, как набат сумасшедшего?

НЕТ.

Мой долг — быть счастливым. Моя святая обязанность — иметь семью, которая будет дышать мной, жить мной, будет мной. И если для этого нужно сломать несколько кукол, пока не найдется та, что не треснет… Так тому и быть. Я — алхимик, сплавляющий боль в любовь. Страх — в преданность. Я создам свой Эдем из праха и костей, если понадобится...

Мои руки сжимают руль до боли.

Суставы белеют. Металл скрипит под пальцами. Боль — острая, ясная, честная. Она впивается в нервные окончания и кричит: «ТЫ ЖИВ!» А если ты жив, ты можешь чувствовать. А если ты можешь чувствовать… ты можешь любить.

И я буду любить. Так сильно, что сломаю все кости той, что достанется мне. Так неистово, что выжгу все ее страхи каленым железом своей воли. Так вечно, что даже смерть не разомкнет эти объятия.

Особняк впереди. Не дом. Храм. Храм моей будущей семьи. Моей вечной, насильственной, прекрасной любви.

И я его верховный жрец. И палач. И Бог.

_________________________________________________________________________________

Хорошая дорога кончается, когда я сворачиваю направо и дорожка ведет меня чуть ли не в чащу соснового леса. Деревья здесь до жути высоки, их кроны мешают лунному свету попадать на землю. Одновременно пугающе и волшебно, особенно зимой. Хорошо, что она не за горами. Мои дети обожают это волшебное время года.

Сосны, словно молчаливые стражи, пытаются скрыть то, что находится в их сердце. Но я позволяю им здесь расти. Все, что существует на этой гребанной земле благодаря мне. Потому что я разрешил и позволил.

Тишина здесь — часть меня.

Особняк Мерсер вырастает из чащи внезапно — чертовски огромное и длинное здание из темного стекла, пуленепробиваемого, кстати. Все ради безопасности. Я не позволю старым ошибкам вновь всплыть и сломать меня.

Необработанный бетон цвета мокрого пепла тянется и кажется бесконечным. Архитектор сказал, что «дом должен вырастать из земли, как скала». Я посмеялся над ним, ведь природа творит уродства, а моя крепость это творение моей воли. Вмурованная в плоть леса.

По периметру дома маленькие красные точки, заметны только тогда, когда ты знаешь о них. Камеры.

Я паркуюсь около гаража и с улыбкой выскакиваю из своего автомобиля. Прошло уже два месяца и моя любимая должна меня обрадовать.

— Родная, твой муж дома! — мой звук эхом пронесся, когда я открыл дверь и запер ее изнутри. Знакомый щелчок, наш маленький рай, защищающий нас от хаоса внешнего мира. Слабо горящий свет меня встретил и еле уловимый запах ужина, доносящийся из кухни. Мое сердце так сильно сжалось, казалось, вот оно, мое человеческое счастье, ради которого я построил империю.

Маргарита.

Я радостно сбрасываю куртку, и не торопливым шагом мужчины, что вернулся в свой теплый очаг, иду к ней.

Хрупкая фигурка стояла у плиты и медленно, почти методично помешивала что-то на сковородке. Обвожу ее взглядом и облегченно вздыхаю. Синяки почти прошли на ее коже, чему я безумно рад. Остались лишь желто-зеленые пятна, но она уже умеет их скрывать. «Слава богу» — подумал я про себя. Моя нежная девочка учится. Она хочет подарить мне дом.

Мой мощный корпус прижимается к ее спине и я утыкаюсь носом в ее каштановые волосы. Чуть светлее, чем нужно, но я не хочу портить их. Я запускаю пятерню пальцев, медленно сжимая корни ее шикарной гривы.

— Ты так… очаровательно пахнешь, милая… Но… — я мягко отвел её голову назад, чтобы встретиться с её нежным, янтарным взглядом, мокрыми от слез. Такая чертовски прелестная... Значит, она все таки плакала по мне, когда я был на работе. Как прилежная жена военного.

«Вот ведь ранимая», — с умилением подумал я.

— Мы ведь с тобой учили… что ты должна говорить, когда папочка возвращается домой?

Она молчала, просто глядя на меня. В её взгляде читалась такая глубина чувств, что у меня перехватило дыхание. Она всегда так волнуется, моя девочка. Боится сделать что-то не так, ослушаться.

Это так мило.

— Ну же, жена, я жду, — прошептал я, и улыбка застыла на моих губах, как маска. Молчание всегда бесило меня, и она прекрасно это знала. Мои пальцы скользнули вниз, к подолу её халата — того самого, что я лично выбирал, чтобы он идеально сочетался с оттенком её кожи. Я проверил наличие нижнего белья. Ощутив тонкую ткань трусиков, я нахмурился. Непорядок. Но поговорим об этом позже. Всему своё время.

Она сглотнула, и слёзы потекли ещё обильнее. Моя бедная доченька… О, она самая ранимая из всех.

— Добро... пожаловать... домой... папочка... — выдохнула она, и её голос дрогнул.

Сердце моё наполнилось безграничной нежностью. Я прикоснулся губами к её мокрой щеке, пробуя на вкус её преданность. Затем провёл языком от слезной точки вниз, по едва заметным шрамам на её лице — тем самым, что остались после нашего последнего... недопонимания. Я чувствовал, как она замирает, как её дыхание прерывается, когда я опускаюсь ниже, следуя по пути её слёз. Я не останавливался, пока не достиг её ключицы, оставляя влажный, холодный след на её коже.

Мои руки скользнули под халат, обхватив её бёдра.

— Ты так прекрасна, когда плачешь, — прошептал я, глядя на неё снизу вверх. — Так... чиста. Так... моя.

Мои пальцы впились в её кожу, оставляя красные отметины. Она вздрогнула, но не посмела отодвинуться.

— Папочка очень по тебе скучал, — продолжил я, и мои пальцы сжали её бёдра ещё сильнее. — И сейчас я покажу тебе, как сильно.

— П-пожалуйста… Коул… О-отпусти… — её голосок такой тоненький, как у испуганной птички. Как мило, когда она пытается просить, обожаю ее за это. Я нежно прикусываю её нижнюю губу, чувствуя, как она замирает. Черт, опять переборщил, снова пошла кровь… но я выпью все ее естество.

— Тс-с-с, радость моя, не надо таких слов… Как же ты без папочки, милая? Мир… он опасен для вас… — мои пальцы мягко перебирают ее светлые пряди. Нет, надо будет все же покрасить их.

Я целую её снова, глубоко, по-мужски, чтобы она помнила, кто её муж.

Мои пальцы скользят по её животу, и я чувствую, как она вся сжимается от страха. Это так трогательно…

— Моя хорошая девочка, — шепчу я, целуя её влажные от слёз ресницы. — Не бойся папочку. Ты же знаешь, как я тебя люблю, моя дорогая Маргарита.

Я опускаюсь перед ней на колени, как благоговейный слуга, и прижимаюсь щекой к её животу. Я уже слышу, как мое семя сливается с ее яйцеклеткой и образует новую жизнь. Ее чрево освящено моей спермой… как и все ее тело. Господи, как же ей повезло…

— Папочка здесь, доченька, — говорю я ласково, гладя её по бёдрам. — Здесь… ты подаришь мне малыша. Нашего общего сыночка. Представляешь? Прямо здесь, в этом доме родится еще один Мерсер…

Мне нравится эта мысль — что я одновременно и отец, и муж. Это так... естественно. Так правильно.

— Ты моя лучшая жена, — бормочу я, целуя её живот. — Лучшая дочь. Самая послушная..

— Малышка, ты же… Ты же помнишь как мы играли в папу и дочку, да? Ты же помнишь? — спрашиваю я, проводя языком по шраму. — Ты тогда так мило плакала...

Она беззвучно рыдает, и каждая её слеза — как музыка. Я поднимаюсь и снова целую её, по-отечески нежно, но с намёком на супружескую страсть.

— Не плачь, доченька, — шепчу я.

Муж… сейчас позаботится о тебе. Папочка сделает всё как лучше, папочка знает, как лучше для тебя, свет очей моих.

Мои руки блуждают по её телу — то с отеческой нежностью, то с супружеской ревностью. О, боже…. Мой член в штанах просто разрывается, особенно от осознания, что внутри нее мой ребенок… Я уже представляю, как она будет рожать на моем диване, держать меня за руку и молить, чтобы я трахнул ее во время родов. Как она будет прекрасно выглядеть, пока из одной груди будет кормить моего сына, а к другой прижмусь я и она будет тихо стонать, всхлипывая от счастья.

Она вся моя, в разных ипостасях.

— Скоро у нас будет настоящая семья, — обещаю я, прижимая её к себе. — Мы будем любить друг друга... по-разному. Как папа и дочка. Как муж и жена.

Она падает без сил, и я ловлю её на руки. Такая хрупкая. Такая прелестная в своём страхе.

— Всё будет идеально, — шепчу я, неся её в спальню. — Ведь мы же семья.

— Папочка не сделает тебе больно… — это последнее, что слышала гостиная, когда я закрыл дверь спальни за нами.

Пока что.