Глава десятая

Ну вот, как ни старалась Таня не думать о том, откуда Леонид раздобыл деньги, но вопрос, как говорится, все равно стоял на повестке дня. Она могла бы рассказать дочери то, что рассказала себе, когда сама же на такой вопрос отвечала, но Александра — человек дотошный. Это у нее от отца — до всего докапываться. Таня никогда не могла отделываться от Мишки односложными ответами, он требовал подробностей.

На мгновение у Татьяны мелькнула мысль, что этот вопрос дочь Александра задала по причине своего неприязненного отношения к отчиму.

Дочь с самого первого дня не шла с Леонидом на контакт, как ни пытался он девчонку задаривать.

— Называй его папой, — вначале требовала Таня, но дочь упрямо возражала:

— У меня есть свой папа.

Девочка старалась к отчиму вообще не обращаться, а когда это делать приходилось, никак его не называла. Обходилась односложными предложениями. А в разговорах с матерью называла его по фамилии. И дело тут было не только в преданности Саши родному отцу.

Наверное, она что-то чувствовала в Леониде. Какую-то неправильность. Может, его преступные наклонности. Или вообще то, что он был как бы из другого мира по отношению к семье Карпенко. Наверное, надо было его очень сильно любить, чтобы принимать таким, как есть. Или делать вид, что ничего особенного не происходит. Ну принес муж деньги и принес. Он вполне взрослый, может за свои поступки и сам отвечать…

Обвинять Сашу в пристрастности глупо. Она всего лишь задала вопрос, какой должен был задать просто честный человек. Кажется, молчание затянулось. А дочь стоит и ждет от нее ответа.

Если нет ничего удивительного в том, что он принес Тане неизвестно откуда взявшиеся деньги, то почему она промолчала про сто тысяч и про тот дом-призрак? Наверное, она сама, как и Ленька, не считала их семью полноценной, а потому и спрашивала с него не как с мужа, а как со случайного мужчины, неведомо откуда появившегося в ее доме, да еще и неизвестно почему предъявлявшего на нее какие-то права. В таком случае не все ли равно, как он эти деньги раздобыл!

А если он их у кого-то украл? Или совершил разбойное нападение, как пишут в газетах. И милиция приедет и спросит ее: «Как это вы, гражданка, не догадывались, что такие деньги нельзя заработать честным путем? Почему вы не заинтересовались их происхождением?»

Вот и получается, что Таня не кто иная, как соучастница преступника… Что она сказала — преступника? Разве речь идет не о ее муже, с которым она живет уже шестой год? И что же, до сих пор так и не поняла, с кем живет?

В любом случае Шурке знать об этом вовсе не обязательно. Таня подумала, что они с Мишкой вырастили порядочного, честного человечка, которая даже в такую минуту восторга — какая женщина останется равнодушной к модным вещам — все же поинтересовалась в отличие от матери на какие деньги все это куплено.

— Видишь ли, Саша, когда мы только поженились, — с некоторой запинкой стала пояснять она дочери, — у Леонида Сергеевича на окраине города был недостроенный дом. Все эти годы он пытался потихоньку закончить его строительство, но так недостроенным и продал. Часть из них дал нам с тобой. Может, он и прав: разве плохо хоть раз почувствовать, что ты можешь позволить себе купить то, на что прежде и не смотрел по причине отсутствия неких хрустящих бумажек…

Объяснение Тани выглядело правдоподобным, и Шурка вроде бы потеряла ко всему интерес. Пробормотала только:

— Ну что ж, примем эту версию за основу.

— Что ты сказала? — изумилась Татьяна.

— Да так, ничего. Мама, тетя Маша сегодня во вторую смену?

— У нее прием с двух до восьми, — кивнула Таня. — Пойдем, я тебя покормлю.

Она обняла дочь за плечи и повела на кухню.

— Так ты успела и обед приготовить? — удивилась Шурка.

— Еще вчера я сделала просто потрясающие голубцы, — до чего дошло, собственную кулинарную продукцию приходится рекламировать, — но за сутки, кажется, их так никто и не попробовал.. Почему домой обедать не приезжала?

— Мы с девчонками в блинную зашли, — призналась Александра, большая любительница блинов, что, к счастью, пока никак не отражалось на ее стройной фигуре. — Ты не дашь мне на завтра рублей двадцать, а то на две порции мне не хватило, за меня Инга заплатила.

— Дам, конечно, — рассеянно сказала Таня и пошла за своей сумочкой, сначала не вслушиваясь в слова дочери. — Две порции? Ты съела две порции блинов?

— Ой, что там есть! Порция — два тонюсеньких блинчика.

— А сколько съела Инга?

— Она худеет.

— Ясно, Инга съела одну порцию. Она дала дочери сто рублей.

— А мельче нет? — озаботилась наивная девчонка.

— Сдачи не надо, — махнула рукой Таня.

— Как говорит папа: дают — бери, а бьют — беги, — с набитым ртом проговорила дочь.

Таня согласно кивнула, думая о своем. Она старалась понять, откуда в ней проклюнулось беспокойство, которому она никак не могла дать определения.

Саша поела и положила тарелку в раковину.

— Я потом помою, ладно, мама? Мне кассету дали посмотреть на один вечер.

— Иди, иди, — сказала Таня, — сегодня я за тебя помою, но будешь должна.

— Само собой! — Дочь звучно чмокнула ее в щеку и ушла к себе в комнату.

Таня рассеянно вышла из кухни и думать забыв о посуде. Правда, выключателем машинально щелкнула. Прошла в гостиную, легла на диван и уже привычно погрузилась в воспоминания.

— Прости, Котенок, — сказал Мишка, — я изменил тебе.

Таня по инерции еще продолжала улыбаться, она даже не представляла, что сообщения о конце света произносят таким будничным тоном, но потом вдруг ощутила странную болезненность этой улыбки, как будто она разрывала пополам ее лицо. Губы тоже растягивались с трудом, болезненно, как живая, но тугая резина.

Наверное, поэтому ей так трудно было повторить это слово:

— Изменил?

Мишка называл ее Котенком за цвет волос, пепельно-русый, и не любил, когда Таня связывала волосы в хвостик. Он опять распускал их по плечам жены при любой возможности.

— Ты ее любишь? — спросила она.

Собственно, ей совсем не хотелось спрашивать, но она думала, что так положено. Должна же она как-то ответить на его сообщение. Может, надо вскочить, дать ему пощечину по виноватой физиономии, что-нибудь разбить, закричать, а она сидела на стуле в полном отупении и никак не могла осмыслить то, что с ней произошло.

Мишку, видимо, испугала ее неподвижность. И этот застывший взгляд. И ее странная молчаливость… Ах да, она спросила, любит ли он ту, с кем ей изменил.

И он заговорил, быстро, сбивчиво — то, что Таня вслух не возмущалась, не шумела, казалось ему добрым знаком: значит, она поймет. И простит. Ей надо только потолковее объяснить, как глупо все это произошло.

Мужчины из его группы — Михаил преподавал им рукопашный бой — пригласили тренера в сауну. Тут же, при клубе. Сауна была классной — с идеально отлаженной парилкой, большим бассейном и предбанником, в котором легко размещался длинный стол. За ним пили пиво и напитки покрепче — кого что интересовало. А в тот день у одного из спортсменов-любителей был день рождения.

Обычно Мишка на такие посиделки не соглашался, но в компании оказался его хороший знакомый, тот, с кем он когда-то ездил на соревнования по дзюдо и самбо.

Знакомый пригласил на такой вот своеобразный банкет-парилку и самого президента клуба, что перевесило чашу сомнений Михаила в пользу участия в банкете.

Были здесь и женщины. Одна из них — тренер по аэробике, которая привела с собой еще двух, самых красивых своих подопечных.

Ее звали Наташа, и она давно строила глазки симпатичному тренеру-рукопашнику.

Мишка как следует «принял на грудь», а в этот день ему к тому же не удалось поесть. Словом, его развезло, и чтобы не прийти домой совсем уж нетрезвым, он оставался в парилке дольше других мужчин. И в один из таких моментов туда пробралась тренер Наташа…

— Я не хочу, чтобы ты узнала об этом от кого-нибудь другого, — наверняка найдется доброхот, — втолковывал он будто в момент замерзшей Тане, — и ничуть не оправдываю себя. Но поверь, это ничего не изменило ни в моем отношении к тебе — ты все равно моя единственная и любимая женщина, ни в моем отношении к другим женщинам — они для меня по-прежнему ничего не значат…

— Ничего, говоришь, для тебя не изменило? — наконец очнулась Таня. — А для меня изменило!

Она отодвинула его со своей дороги, как стул, как вещь, как попавшегося под ноги кота, и молча ушла в спальню.

Там она побросала в спортивную сумку вещи, свои и Шуркины, самое необходимое, и в тот же вечер… да какой там вечер, была уже половина первого ночи — она разбудила дочь и на такси уехала к сестре.

Дочь Александра, по ее мнению, разбуженная среди ночи неизвестно для чего, молча дулась в такси на мать. Тем более что на невинную попытку девочки спросить мать: «А куда мы едем?» — мать буркнула что-то непривычное вроде:

— Замолчи, ради Бога, и без тебя тошно!

Шурка обиделась — ее любящая мамочка никогда прежде на нее не кричала и тем более не говорила обидные слова.

Одному Александра обрадовалась: привезли ее туда, где она всегда любила бывать, расцеловалась с теткой и покорно пошла в «гостевую» комнату — досыпать.

Маша все не могла поверить, что Таня ушла от мужа насовсем.

— Ты же его так любила! — недоуменно приговаривала она. — Едва восемнадцать исполнилось, за него замуж выскочила. Твой первый и единственный мужчина! Или я не права? Я что-то не знаю?

— Права. Все так и было, а он меня предал. Он меня предал!

Таня долго повторяла эту фразу, пока Маша не дала ей какую-то таблетку и не уложила спать. Но она слышала, как сестра бормотала:

— Какой дурак! Это же надо быть таким дураком! Татьяна думала, что Маша ругает ее мужа за низкий поступок, а потом узнала, что та осуждала Мишкину откровенность, как никому не нужное чудачество.

— Честность! — фыркала она. — Это даже не смешно! Беспредельная честность между мужчиной и женщиной к беспределу и приводит. Кому стало легче от честности, которая ни много ни мало как развалила хорошую семью.

Она впоследствии уверяла, что такой шаг Мишки психологически неверен. Ведь неизвестно, сказал бы кто-то об этом Тане? Возможно, его измена так и осталась бы тайной. Скольким мужчинам удается всю жизнь сохранять в тайне от жены свои подвиги на сексуальной ниве…

— Есть такое выражение: ложь во спасение. Так вот этот случай должен был быть как раз таким. Потому что есть и другое выражение, сугубо народное: простота хуже воровства. А твоя пробуксовка на слове «предательство» мне почему-то напоминает фразу «скупая мужская слеза». Наверное, оттого что звучит ненатурально?

Маша защищала Мишку, не принимая во внимание чувств сестры. Так всегда думала Таня, оттого и не слушала ее ни в первый миг, ни после. Хорошо Маше рассуждать, для нее это все теория, а когда на практике рушится твоя жизнь… Впрочем, это Таня уже говорила.

Маша всегда оказывалась рядом с сестрой в трудную минуту, охотно вникала во все Танины проблемы, и вообще жизнь младшей сестры становилась намного легче и понятнее, стоило ей лишь уткнуться в плечо старшей сестры.

Но вот Таня решила все сделать сама, не привлекать к осуществлению своих проектов Машу, и теперь ее не оставляло чувство, что сегодня она все сделала не так. Да разве только сегодня? Все то время, когда она считала себя правой, не слушала ни собственного внутреннего голоса, ни увещеваний сестры, она жила и поступала неверно.

Кроме новой стрижки и покупки машины для Маши. Как бы она ни отбрыкивалась, Таня решила, что автомобиль — самое малое, чем она может отблагодарить сестру. Но поставила ее уже перед фактом. И выглядел ее подарок какой-то неуклюжей подачкой.

«На три штуки баксов!» — впрочем, тут же с раздражением подумала она. Кого не разозлит такое: ты приготовился к овациям, а в тебя бросают гнилыми помидорами.

Однако и спустя годы Таня все о Мишкиной измене талдычит. Вместо того чтобы беспокоиться о нынешнем муже и о немалых деньгах, что к нему откуда-то приходят и уходят…

Таня включила свой новый огромный телевизор. Цвета яркие, сидела как в кинотеатре. Она поленилась посмотреть в программку, а методом тыка нашла и стала смотреть какую-то американскую мелодраму, в которой юная мать по вине обстоятельств отдала в чужую семью своего новорожденного сына и теперь, по истечении многих лет, разыскивала его, чтобы прижать к материнской груди…

Она решила дождаться, когда Маша придет домой, и все же посоветоваться с ней, что делать дальше. Отчего-то она была уверена: сегодня ее муж Леня опять домой не придет, а если и придет, то скорее всего под утро. Он таким образом накажет ее за непослушание. Собственно, он станет делать то же, что и делал обычно, с той лишь разницей, что в мирное время он Таню заранее о своих отлучках предупреждал.

Мелодрама окончилась, начался триллер — фильм, в котором людей заживо ели огромные пауки. Таня «ужастики» не любила, потому что принимала их слишком близко к сердцу, в том смысле что смотрела и представляла себе все чересчур остро, умирала от страха, совершенно забывая, что это всего лишь кино…

Она выключила телевизор и вышла во двор, чтобы посмотреть, горят ли окна у Маши. Потом вспомнила, что теперь это можно будет делать еще быстрее: просто выглянуть в окно, стоит во дворе машина или нет.

Маши не было. Одиннадцатый час. Сестра на работе редко задерживалась, но тогда она звонила Тане и говорила: «Будет кто меня спрашивать — скажи, что я через час приеду».

Больше двух часов она не задерживалась, значит, с минуты на минуту должна приехать. Должна. Отчего же тогда в сердце Тани стала закрадываться тревога?

Как странно, она не находила себе места от волнения за невесть где задержавшуюся Машу и в то же время совсем не беспокоилась о своем муже.

Он как в воду канул. Раньше сто раз на дню позвонит, спросит, что она делает, о чем думает, сообщал, когда придет, а теперь — молчание. Неужели он и вправду так обиделся на жену за то, что она преобразилась? Причем в лучшую сторону. Таня была уверена, его возмутило именно это. Или ему в качестве жены нужна была женщина невидная? Не для представительства, а чтобы сидела домами ждала момента, когда потребуется подать ужин господину.

Но тут же она забыла о Леньке, потому что решила выяснить все же, почему сестры до сих пор нет дома.

Таня на всякий случай позвонила в кабинет, в котором сестра обычно принимала больных: кто знает, может, у нее возник какой-то непредвиденный случай и она сидит себе на работе. Телефон не ответил.

Потом Таня позвонила Машиной подруге Светлане — та не меньше ее удивилась отсутствию Маши:

— Даже не представляю, где она может быть. Валентин, это я точно знаю, сегодня в наряде. Он никак с территории части уйти не может. На работе… Там уже все закрыто. Я, конечно, позвоню на всякий случай, но ты, Танюшка, тоже держи меня в курсе… В том смысле, пусть позвонит, когда придет. Хотя что с ней могло случиться. Она с работы уходит, когда еще светло, а у нас все-таки не Одесса. И даже не Ростов.

— А вдруг Маша поздно приедет?

— Все равно звони. Что такое сон по сравнению с жизнью человека?

— Как — с жизнью? — испугалась Таня. — Почему вдруг ты заговорила про жизнь?

— Дуреха, — рассмеялась Светлана, — я имею в виду жизнь вообще и ее ценности, главными из которых как раз и являются наши друзья.

— Фу, а я уже подумала…

— Представляю, что ты подумала. Ты у нас девушка тонкая, с тобой осторожно надо. Кстати, а твой муж дома?

— Почему — кстати?

Светлана вдруг смутилась, чего Таня не могла понять, но в то же время с удивлением почувствовала ее заминку. И то, как она ненатурально засмеялась.

— Татьяна! Да что ты сегодня к словам цепляешься. Я только хотела сказать, что будь он дома, мог бы Машу встретить. Мало ли, может, что с трамваями?

— Какие трамваи! Маша поехала на работу на своей новой машине.

— Маша купила машину? — не поверила Светлана. — Но почему она мне ничего не сказала?.. Вот уж не думала, что у подруги есть от меня секреты. Еще неделю назад она говорила, что машину, похоже, сможет купить не скоро.

— Маша не виновата, — заступилась Таня. — Она и сама ничего не знала. Это я ей купила… То есть она не хочет принимать от меня подарка, потому согласилась взять ее в долг…

— Послушайте, девчонки — оживилась Светлана, — что-то у вас происходит, а я не в курсе. Это несправедливо. Я тут одна, в пустой квартире, можно сказать, от скуки умираю, а у вас жизнь кипит… Но шутки шутками, а раз Маша поехала на машине, можно предположить все, что угодно. Во-первых, она давно не сидела за рулем…

Произнося эту фразу, Светлана и думать не думала, что вызовет такую бурю чувств в душе Тани. Та вспомнила все разом: и смерть своих родителей, и последующие кошмары, когда их изуродованные вследствие аварии тела снились ей по ночам, заставляя кричать от страха.

Но хуже всего то, что даже не страх, а настоящую панику вызвала у Тани мелькнувшая как молния мысль: может быть, своим подарком она убила самого близкого в жизни человека.

— Таня, что случилось? — кричала в трубку перепуганная Светлана. — Таня, ты меня слышишь?!

Но та не отвечала, погрузившись в глубокий обморок.

Загрузка...