Хозяйка пряничной лавки

19

— Умница, — прошептала я, гладя белку по спинке.

Мудров, не оборачиваясь, хмыкнул.

Снизу снова донеслись голоса — удивительное дело, я слышала их даже сквозь хриплое дыхание тетки.

— Глафира Андреевна, полагаю, хозяйке сейчас не до гостей. — Ни разу не слышала, чтобы Громов говорил так мягко и вежливо. — Не откажите в любезности — выпейте чаю у меня. Мы с вами не договорили в прошлый раз.

— Петр Алексеевич, я очень виновата…

— Оставим это, Глафира Андреевна. Окажите мне честь.

Тетка открыла глаза, судорожно пытаясь найти меня взглядом, и я тут же забыла и про постояльца, и про графиню.

— Я здесь, тетушка. — Я взяла ее за руку.

— Прости, Дашенька, старую дуру. И себя, и тебя под монастырь…

— Перестань. Сейчас главное — твое здоровье.

Луша спрыгнула на кровать, вскочила тетке на грудь и свернулась клубочком. Мудров покосился на нее, но ничего не сказал. А я вспомнила, как ночью белка жалась к горлу постояльца. Может, не просто так?

Нюрка влетела в комнату с сундучком в руках. Доктор достал оттуда металлическую коробочку, открыл крышку. Внутри обнаружился пергаментный сверток. Доктор плеснул что-то, остро пахнущее спиртом, на марлевую салфетку, протер руки и только тогда начал разворачивать пергамент. Я вытаращила глаза. Стерильная укладка? Здесь? До сих пор я не встречала ничего, что могло бы намекнуть на более-менее развитые представления о гигиене — Нюрке вон пришлось объяснять, почему, приходя с улицы, нужно мыть руки. Что уж говорить об асептике и антисептике!

Пока я пыталась вспомнить, когда они стали общим местом в нашем мире, доктор сказал:

— Я впрысну камфару, чтобы поддержать сердце.

Игла вошла в кожу. Тетка стиснула мои пальцы.

— Все хорошо, тетушка, — сказала я. — Все будет хорошо.

Ненавижу эту фразу. Но что я еще могла сказать? Что сделать кроме того, чтобы мысленно попытаться передать тетке каплю своих сил и здоровья? Я же не врач и никогда им не была.

Мудров отложил шприц, достал другой флакон. Накапал в стакан с водой чего-то темного с резким, тяжелым запахом.

— Нюра, приподними ей голову.

Нюрка подсунула руку тетке под затылок. Мудров осторожно влил ей в рот несколько глотков. Тетка закашлялась, но проглотила.

Я сидела, держала ее за руку и смотрела на Лушу. Рыжий комочек на груди, мерное дыхание… Непростая белка, очень непростая. Кажется, не только дарующая пряники. Если она помогла постояльцу, может, и тетке поможет? Не знаю как, но тетка — вредная, скупая, скандальная — за эти несколько дней стала мне дорога.

Кажется, Ветров прав: я схожу с ума и начинаю сочинять всякие глупости. Придумала тоже — исцеляющая белка!

Потянулись минуты. Тетка дышала — сначала рвано, со всхлипами. Потом ровнее. Еще ровнее. Серый цвет лица постепенно сменялся живым, розоватым. Ушла синева с губ.

Мудров взял ее запястье, считая пульс. Нахмурился. Посчитал еще раз. Брови поползли вверх.

— Удивительно, — пробормотал он себе под нос.

— Что? — встрепенулась я. — Что-то плохо?

— Напротив. — Он отпустил теткину руку. — Пульс ровный, наполненный. Дыхание спокойное. Я бы сказал… — Он замялся. — Я бы сказал, что кризис миновал. Сейчас она спит и, надеюсь, когда проснется, почувствует себя лучше. Если же нет — пошлите за мной.

Луша подняла голову, зевнула и одним прыжком перебралась обратно ко мне на плечо.

— Нюра, — сказал Мудров. — Останешься здесь, присмотришь за больной. Если проснется — напоишь водой. Вставать не давай, скажи — доктор не велел. Еще скажи, что он не велел волноваться и что он сам будет просить за нее Глафиру Андреевну.

Вот уж про Стрельцову вряд ли стоило…

До меня наконец дошло.

Прилюдное оскорбление дворянки простолюдинкой. В сословном обществе. Это катастрофа. Если Стрельцова решит дать делу ход — что ждет тетку? Суд? Каторга? Плети?

Неудивительно, что Ветров объявил это безумием.

— Если станет хуже — позовешь меня немедленно. Я пока побуду в доме, — закончил доктор.

— Поняла, барин.

Нюрка уселась на стул у кровати с видом часового на посту.

Я поднялась. Ноги затекли — оказывается, прошло куда больше времени, чем мне казалось.

— Идите к гостям, Дарья Захаровна, — мягко сказал Мудров. — Вы сделали все, что могли. Я скоро выйду, только соберу свои вещи.

Очень хотелось спросить, что грозит тетке, но я побоялась делать это при ней. Мало ли что спит — проснется не вовремя.

Внутри завязался ледяной узел.

Я осторожно постучалась в гостиную постояльца.

Громов и Глафира сидели у окна — он в кресле, она на стуле напротив. Между ними на столике стояли две чайные пары и заварочный чайник.

— Прошу прощения… — начала было я.

И как мне просить за тетку? Стоит ли говорить в присутствии столичного сноба — вдруг сделаю еще хуже?

— Как состояние Анисьи Ильиничны? — спросил Громов.

— Спит. Матвей Яковлевич говорит, опасность миновала.

— Слава богу, — тихо сказала Стрельцова.

Повисла неловкая пауза. Я набрала воздуха.

— Глафира Андреевна… — Я сглотнула. Гордость — плохой советчик, когда речь идет о благополучии близких. — Я не знаю, как принято просить в таких случаях, но если надо встать на колени, я…

— Перестаньте, — мягко сказала она, поднимаясь из-за стола мне навстречу. — Я не собираюсь никому жаловаться, и рассказывать об этом всему свету тоже не собираюсь. Как и Петр Алексеевич, верно?

Громов чересчур старательно изобразил недоумение.

— Я не понимаю, о чем вы. Я вышел из своей комнаты, когда услышал мужской крик. Господин Ветров едва не снес меня с лестницы. При чем здесь Анисья Ильинична?

Я облегченно выдохнула. Поклонилась — снова по-простонародному, в пояс.

— Спасибо. Спасибо вам огромное, обоим. Чай, пирожки… Это меньшее, что я могу предложить после… — я замялась, — после всего. Принести вам сюда или пройдете в столовую?

— Дарья Захаровна, вам не за что извиняться, но от чая не откажусь. — Глафира Андреевна шагнула к двери.

Не знаю, права ли тетка в своих подозрениях, но эта дама все сильнее меня восхищала. Не каждый в состоянии удержать лицо после такой выходки и не попытаться уколоть.

Громов тоже поднялся.

— Я буду через минуту. Захвачу кое-что к столу.

Мы с Глафирой вошли в столовую. Тетка успела накрыть стол до того, как услышала знакомый голос. Скатерть, чашки, блюдо с пирожками, пудинг из пшенки с тыквой. Чайник стоял на комоде, укутанный полотенцем.

— Чай на травах, — предупредила я. — Мята, смородиновый лист. К сожалению, настоящего…

— Травяной даже лучше. — Глафира села на предложенный стул. — После такого утра.

— Еще раз простите…

— Я понимаю состояние Анисьи Ильиничны. Признаться, я удивляюсь вашей выдержке, учитывая все, что стоит между нашими семьями.

— И все же вы приехали.

— Вы, лично вы, своей магией и своим умом избавили меня от персонального покойника на совести. Хороша бы я была, если бы не приехала поблагодарить.

Я отвела взгляд.

— Вы мне льстите. Я думала только о том, что покойник в доме — не к добру.

Стрельцова едва заметно улыбнулась.

— И мне нечем встретить вашего супруга на случай разбирательства.

— Моего супруга? — приподняла она бровь.

— Он же исправник?

— О, нет. Он ушел в отставку незадолго до нашей свадьбы.

За дверью послышались шаги, я выглянула, радуясь, что появился повод уйти от щекотливой темы.

— Матвей Яковлевич, выпейте чая.

— С удовольствием, — не стал чиниться он. Жестом пропустил перед собой Громова. Тот поставил на стол сахарницу.

— К чаю, как я и говорил. Угощайтесь, пожалуйста.

Сахар. Настоящий, белый, кусковой. Целое состояние по нынешним ценам.

— Петр Алексеевич, вы очень щедры.

— Ерунда. — Он не смотрел на меня. — У вас выдался довольно горький день, так позвольте подсластить вам вечер.

Щеки зарделись. Я разлила чай по чашкам. Руки почти не дрожали. Почти.

Глафира пригубила, одобрительно кивнула. Потом поставила чашку и посмотрела на меня.

— Дарья Захаровна, я приехала не только поблагодарить вас за Петра Алексеевича. Хотя это, разумеется, главное. — Она помолчала. — Княгиня Северская просила передать вам приглашение. Она ждет вас завтра к себе.

Я едва не поперхнулась чаем.

— Княгиня… меня?

— Именно вас.

Громов кашлянул.

— Глафира Андреевна, позвольте напомнить — визиты принято наносить в первой половине дня. Дарье Захаровне, возможно, стоит это учесть.

Я бросила на него благодарный взгляд. Еще одна ловушка этикета, о которой я понятия не имела.

— Благодарю, Петр Алексеевич. — Я повернулась к Глафире. — Простите. Я… жена дворянина, но дочь купца. Боюсь, не все тонкости еще усвоила.

Глафира чуть улыбнулась.

— С непривычки может быть сложно. Но все получится, Дарья Захаровна. Поверьте мне.

Что-то мелькнуло в ее глазах. Понимание? Сочувствие? Я не успела разобрать.

Громов поднялся.

— Прошу меня извинить. Дела не ждут. — Он поклонился дамам. — Глафира Андреевна, Дарья Захаровна.

— И мне пора взглянуть на пациентку, — подхватил Мудров. — С вашего позволения.

Они вышли. Мы с Глафирой остались одни.

Тишина повисла между нами — густая, тяжелая. За окном каркала ворона. Где-то скрипнула половица.

— Я хочу, чтобы между нами не осталось недопонимания, — негромко сказала графиня. — Я не буду жаловаться на вашу тетку не потому, что считаю ее правой или готова подставить вторую щеку после удара по первой. Лишь потому, что я понимаю ее горе и скорбь. Трудно поверить, что близкий оказался… мягко скажем, небезгрешен. Однако я очень надеюсь: вы сможете донести до Анисьи Ильиничны, что подобное поведение опасно прежде всего для нее самой.

— Спасибо за откровенность, Глафира Андреевна. И за снисходительность тоже. К сожалению, я знаю лишь одну версию — версию моей семьи.

Она ответила не сразу.

— Это вполне объяснимо, — произнесла она наконец. — Если когда-нибудь захотите узнать другую версию — я расскажу. Но не стану навязывать.

Она отпила чай и добавила тише:

— И не сегодня. Слишком много всего произошло.

Я помолчала, собираясь с мыслями. Говорить о делах после скандала казалось неуместным, но второго шанса могло не быть.

— Глафира Андреевна, — начала я осторожно. — Могу ли я… нанести вам визит? Ответный. Или деловой, если позволите.

Она чуть приподняла брови.

— Разумеется. Мой дом открыт для гостей. Дообеденные визиты не требуют согласования, как и приглашение к обеду. А вот на ужин нужно отдельное приглашение хозяев.

— Благодарю. — Я на мгновение замялась, но решилась. Терять нечего, кроме репутации невежды, которая и так при мне. — Глафира Андреевна, простите за нескромный вопрос. Где можно… научиться всему этому? Правилам, этикету? Я выросла в купеческой семье, и теткины наставления, боюсь, не вполне соответствуют тому, что принято в… — я запнулась, подбирая слова, — в другом кругу.

Глафира посмотрела на меня внимательно. Без насмешки — скорее с пониманием.

— Есть книги. «Хороший тон» госпожи Соколовой, например. Но книги — это теория. — Она помолчала. — Навык приходит только с практикой. Бывайте в обществе, наблюдайте, не бойтесь спрашивать тех, кому доверяете.

Она встала, давая понять, что визит окончен.

— И приезжайте ко мне, Дарья Захаровна. Я отвечу на вопросы, на какие смогу.

Гости разъехались. Я сама закрыла дверь за графиней, прислонилась лбом к прохладному полотну. Надеюсь, дурдом на сегодня закончился. Надо проведать тетку.

— Спит, — шепнула Нюрка одними губами, когда я вошла в комнату.

Я кивнула. На комоде, придавленный флаконом темного стекла, лежал листок бумаги, исписанный бисерным почерком.

Счет? Рецепт?

Я взяла его, повертела. Снова идти к постояльцу? Он чтецом не нанимался, да и стыдно уже бегать к нему с каждой бумажкой.

Значит, придется справляться самой.

Я вернулась к себе вместе с листком. Достала прописи, что утром дал мне Громов, и свои записи названий букв, сделанные по свежей памяти. Ключ к местным шифровкам.

«Счет за…» — это понятно. Имя тоже. А вот дальше закорючки оказались незнакомыми. Или Громов расписал мне не весь алфавит, или это какой-то местный аналог латыни. Ладно, пусть. Что-то подсказывало мне: лучше не знать, чем лечили тетку. Суммы. Числа здесь тоже писали буквами.

«Шестьдесят змеек».

«Сорок змеек».

«Пятьдесят змеек».

Итого — полтора отруба.

Я потерла лоб. Голова раскалывалась так, будто я за ночь осилила две трети экзаменационных вопросов по физколлоидной химии и пора идти сдавать. Ничего, привыкну.

Хорошо, что доктор не посчитал стоимость самого вызова. Надо будет поблагодарить при встрече или послать гостинец. Однако лекарства стоят денег, и знания тоже. Значит, минус еще полтора…

Стоп.

Кто виноват, что этот счет появился? Почему тетку едва не хватил инфаркт? Стрельцова? Я бы сказала «да», если бы тетке стало плохо, когда она узнала, кто пришел к нам в дом.

Однако сердечный приступ накрыл ее от испуга. Когда она поняла, что оскорбила дворянку. Наговорила на статью, как бы в этом мире ни называлась та статья.

Полтора отруба. Фунт вяземских пряников. Стирка приличного узла вещей. Три курицы.

За неумение вовремя придержать язык.

Нет, тетушка. Любишь кататься — люби и саночки возить.

Еще Иван Петрович наш Павлов заповедал, что нельзя подкреплять нежелательное поведение. Если я сейчас расплачусь с доктором, тетка придет к выводу: Даша прикроет, что бы она ни отчебучила.

Значит, расплачиваться с доктором будет тетка. Может быть, в следующий раз она успеет задуматься, прежде чем откроет рот.

Совесть тут же напомнила мне, что тетка вызывала доктора к свалившейся в прорубь племяннице. И тоже наверняка платила из своих денег.

Из своих ли? Или из оставшихся после продажи имущества, сохранившегося в этом доме? Моего имущества?

Нет, я не собиралась предъявлять ей счет — ясно, что Анисья выживала как могла. Но и оплачивать ее дурной нрав я тоже не собиралась. Если у нее в кубышке не хватит — я добавлю. Но только после того, как она вытряхнет последнюю змейку.

Я сунула счет в ящик и отправилась на кухню.

Ветров Ветровым, гости гостями, но ужин постоялец должен получить по расписанию.

На кухне было тихо. Нюрка, как ей было велено, караулила тетку. Я закинула дрова в печь: пока вожусь — прогорят до углей.

Готовка. Лучшее средство от тревоги и дурных мыслей. Все просто и понятно: Вот продукты. Вот пропорции и технология. Вот результат. Результат, который можно понюхать и съесть, — простая, понятная радость.

Никаких интриг, никаких долгов, никаких мужей-абьюзеров.

Я сняла мясо с курицы, на которой делала бульон для супа. Вываренная почти до вкуса бумаги, потому что отдала все соки бульону, и все равно жесткая. Ничего, исправим.

Мерный стук сечки о деревянное корыто успокаивал. Мясо превращалось в мелкий фарш. Теперь немного молока и толокна для пышности, яйцо для связки, соль, толику специй и вымесить. Тщательно, спешка в таком деле ни к чему.

Начинка. Не зря я поджарила лука намного больше, чем было нужно. Добавить к нему мелко порезанные каленые яйца — с кремовым белком и ореховым желтком.

Дрова превратились в яркие угли. Теперь закинуть в печь гречку. С сушеными грибами, которые размокли и дали густой, лесной аромат.Пусть томится, будет вкусной и рассыпчатой. Вернуться к зразам.

Комочек фарша на ладонь. Расплющить. Ложку начинки в центр. Закрыть, обвалять в муке. На противень.

Зразы выстроились ровными рядами, как солдаты. Красота. Осталось сунуть их в печь — чтобы тепло связало все воедино.

И последний штрих. Соус. Красный бульон не зря томился так долго. Он стал темным, насыщенным, ароматным. Осталось только поджарить на сухой сковороде немного муки, добавить бульона, размешать, чтобы не осталось комков, и специй.

Все. Ужин для постояльца — и для нас — готов. Нежные зразы, рассыпчатая гречка, густой ароматный соус. Ничего сверхъестественного, никакой высокой кухни. Но насытит тело и согреет душу.

— Барыня? — Нюрка сунула нос в кухню. Всплеснула руками. — Ой, да чего же вы меня-то не позвали! Тетушка спит себе и спит, как младенец, а я бы вам помогла.

— Ну и хорошо, что спит, — улыбнулась я. — Пойдем постояльцу стол накрывать.