1991. Глава 19

Сентябрь 1991

Вместе с началом новой рабочей недели пришел и сентябрь. Дети продолжали выходить на прогулки вечером, оставляя дома курточки и ветровки, но середину дня проводили за партами. Часов в двенадцать на площадке под окнами квартиры на Скаковой было тихо. Лето не хотело сдавать позиции, передавать бразды правления промозглой осени, окрашивающей листья деревьев в красный и поливающей бульвары ливнями.

Иными словами, погода откровенно баловала.

Но это Князеву только радовало. Она московскую осень не любила никогда — сразу вспоминалась простуда, исправно настигающая в середине сентября — начале октября.

Анна стояла на небольшом круглом подиуме в нижнем белье и даже малость мёрзла от вентилятора в углу. Работница какого-то достойного ателье, советуемого Ольгой, надела на неё приятный к телу халатик. Девушка, на рубашке которой держался бейджик с именем «Наталья», повесила на локоть почти готовое атласное платье, отошла за швейную машинку, прятавшуюся в небольшой комнатке за примерочной.

Сама Сурикова сидела на низком диване, размешивала в стакане остатки шампанского и на Князеву смотрела с какой-то извиняющейся улыбкой:

— Нехорошо получилось, — чуть наклонив голову, протянула Ольга.

— Что именно? — задала резонный вопрос Аня, спустилась к подруге. За окном во всю стену виднелись верхушки Третьяковской галереи; если бы не шестой этаж, на котором расположилось ателье, то Князева бы застеснялась жутко, боясь кого-то в окнах во всю стену встретить, и прикрылась первой попавшейся тканью.

Белова взгляд потупила, поясняя:

— С платьем, — и пригубила шампанского. — Не знаю, что с девчонками случилось. Мне Инга отличное свадебное платье сшила, всё сразу по фигуре подобрала. Но, видимо, стала штаб расширять, набрала новеньких швей, которым до неё ещё работать и работать.

Князева хмыкнула. Ольга, наверно, подумать могла, что она её сожалениям поддакивала, коря за безалаберность швей. На деле Анна смеялась.

— Я до сих пор не понимаю, зачем это всё надо было, — призналась девушка и опустилась на диван неподалёку от Оли. Взглянула на свой бокал с шампанским, оставшийся нетронутым. Из алкоголя вовсю испарялись газики, отчего, вероятно, шампанское могло напомнить… забродившее белое вино.

Аня повернулась обратно к окну, дарившему панорамный вид на столицу. На улице было не так жарко, как в августе, — на том же дне рождении Валеры Филатова, отмеченном около двух с половиной недель назад — но все ещё слишком тепло для алкоголя.

«Если и выпью, то голова потом будет болеть неистово»

Князева вилкой подцепила нарезанную клубнику.

— Почему бы и нет? — спросила Ольга, почти не пьянея. — Ведь это здорово! Представь только: такое платье только у тебя одной будет. Никто точно такого не купит нигде и никогда!

— Сейчас не о платьях надо думать, Оль, — хмыкнула Анна. За соседней стеной застучала швейная машинка, перешивающая какой-то шов на Анином костюме.

Крутящийся вентилятор подул в сторону девушек. У Князевой на боках, талии выступили мурашки, отчего живот скрутило в сомнении, не ясном даже Ане.

Белова наклонила голову, на подругу посмотрела так, что Князевой слова стали лишними. По мнению Оли, августовский путч, до сих пор сотрясающий столицу окончательно расколовшегося Союза, явно не был той темой, какую стоило затрагивать на кануне собственного дня рождения.

И, возможно, в чём-то она была права. Только вот Анна не считала тему табу; какой смысл голову в песок прятать? Теперь-то, когда от СССР остались лишь страницы учебников истории и экспонаты в музеях бывших республик…

Наоборот. Утром девятнадцатого августа она с Витей на Остоженке завтракала, а когда увидела вдруг по восьмичасовому выпуску новостей видеосводку с чередой танков, несущихся по центру Москвы, то с места подскочила. Под поток матов Пчёлкина, начавшего кому-то из конторы звонить, Аня кинулась к окну, рассматривая недалёкий Арбат.

И Князеву тогда охватило какое-то злое веселье. Ей захотелось вдруг Саше набрать и в злорадстве воскликнуть, что уезжать из Риги было бессмысленно — что в Латвии, что в России гражданская началась! Нигде теперь не безопасно!

К двадцать второму числу, ознаменовавшемуся конкретным крахом госкомитета по чрезвычайному положению, эмоции попустили, и Князева обрадовалась, что сдержалась. Что не связалась, всё-таки, с Беловым, разрывая и без того перегруженные телефонные линии; Саше, тем более, в тот миг только её злорадства для полного счастья не хватало.

Пчёла за одним из вечеров, куря, сказал Анне, что всё давно шло к тому, что теперь за окном происходило, а им, людям молодым, просто «повезло» этот момент застать. Она чуть помолчала, думая, слыша шум крови в венах. По итогу согласилась.

Витя на Князеву посмотрел тогда, какие-то мысли в голове взвешивая. По истечении некоторых секунд, каких Анна сосчитать не успела, Пчёлкин обнял девушку за плечи, поперёк спины, чтобы не так тревожно было, и щелчком отправил недокуренную сигарету за окно, куда-то в августовскую грозу. Куда-то в августовский путч.

К четвёртому сентября волнения относительно стихли; зазывающие заголовки, разумеется, всё так же громко звучали едва ли не из каждого утюга, чайника и прочих предметов бытовой техники. Но, хоть по Третьему Транспортному Кольцу не колесили танки, что уже не могло не радовать.

Значит, кульминацию они пережили. Теперь придётся лишь разгребать последствия.

Анна в задумчивости подцепила ещё один кусочек фрукта, который далеко не каждый человек бывшего Союза сможет в ближайшее время купить. Ольга цокнула языком, всё-таки чуть косея от шампанского, и сказала:

— Всё уже прошло, Ань. А твоё день рождение только грядёт! С таким подходом, конечно, оно мимо тебя пройдёт, ну, правда! — девушка к Князевой потянулась, встряхивая за плечо так, что мысли в черепной коробке Ани едва ли не в такт стуку швейной машины ударились о голову изнутри.

— Тебе двадцать один год только раз в жизни исполнится.

— И не поспоришь, — хмыкнула девушка, посчитав логику Ольги блестящей, к какой не прикопаться. — С таким подходом можно каждый день рождения встречать.

— Не «можно», а «нужно», — подметила Сурикова с улыбкой. А потом вдруг снова стала серьёзной, какой не была ни одна учительница Князевой, ни один её профессор с филфака. — Ань, действительно. Ты последние часы своих двадцати лет проживаешь, а ходишь, мрачнее тучи.

Князеву от ответа спасла вернувшаяся Наташа, несшая платье, на шитье которого настояла сама Оля, чуть ли не на вытянутых руках. Анна поднялась на ноги, когда Белова поторопила подругу на возобновление примерки.

Девушка скинула халат с плеч жестом, какой мог свести Пчёлу с ума, будь он тогда рядом, и встала на подиум, заколола волосы обратно заколкой. Наталья негромко давала советы:

— Будьте осторожны, я тут заколола немного булавками. Не уколитесь. Если будет тесно, то снимем их. Нет — ещё ушьём. А так, шов я поправила. Давайте, через ноги наденем, лямки поправьте…

Аня слушалась, аккуратно руки крутила, чтоб бретели на плечи надеть. Ткань атласная казалась чуть холодной от вентилятора. Голая до самых лопаток спина покрылась мурашками ни то от касаний щекочущих легким морозцем, ни то от вида самого платья, которое Князевой, чего уж там говорить, нравилось очень.

Анна к зеркалу подошла, в глади за спиной заметив, как Сурикова хлопнула в ладоши, руки к лицу прижала. Девушка могла даже понять восторг Олин; она сама себе нравилась бескрайне.

Ткань по цвету была серо-голубой, напоминающей Князевой пену моря, в дали которого начиналась буря, и переливалась дорого. Девушка даже на носки привстала, представляя себя сразу на каблуках — таких же новых, каким было её платье.

Князева на себя со спины посмотрела, а сама представила, как на себя завтра так же с зеркала в ресторане взглянет. И довольна останется. Довольна, несмотря на то, что официанты могут не совсем правильно вечерние посиделки красиво одетых дам за столиком на двоих расценить.

Анна улыбнулась отражению. Князева с другой стороны зеркала улыбнулась ей в ответ.

Она не хотела пышного празднования — мало того, что большие компании не для Анны были, да и дорого вышло бы празднование её дня рождения на всю бригаду, Тамару и, вероятно, Людмилу, которая за Космосом ходила чуть ли не хвостом. Пчёла, когда услышал, захотел рассмеяться, — мол, деньги не проблема — но противиться Князевой не стал; её же праздник, в конце концов.

Витя только попросил долго не засиживаться — сказал, что у именинницы вечер украсть хочет. Для себя. И неё. Так прямо и произнёс, выбивая у лежащей подле него Анны воздух из лёгких.

Девушка улыбнулась ещё шире.

Ольга за её спиной улыбку, от которой в уголках глаз появились складочки, спрятала за ладонями. Потом подошла. На плечи с тоненькими лямками облокотилась:

— Анютик, просто высший пилотаж!.. — Сурикова обернулась к скромно улыбающейся Наталье, которая едва слышно поддакивала комплиментам Ольги и исподлобья смотрела на Князеву. Ни то ненамеренно, ни то специально, Белова кинула выразительно-едкое:

— Инга, всё-таки, хороших мастеров к себе набирает. Если бы ещё швы сразу правильно подбирали, то цены бы им не было.

— Ольга! — шикнула Анна, так и не отводя взора от отражения, которого не могла признать своим. Глоток воздуха от удовольствия стал казаться девушке настоящей благодатью; она на побледневшую швею посмотрела и сказала, успокаивая:

— Мне нравится.

— Вам очень идёт этот цвет, — признала всё-таки Наташа и, обогнув Сурикову так, будто она наброситься могла, подошла к Ане. — Тогда я убираю булавки? Или ещё чуточку ушить?

— Ушить.

Швея расстегнула замок на платье, спрятавшийся с левого бока Аниного костюма. По локтям снова прошлась дрожь, отчего кожа стала напоминать гусиную. Ольга помогла халат накинуть, за руку приобняла, спуская Князеву с подиума, заводя за ширму, за которой пряталась одежда Ани.

Девушка быстро просунула ноги в чёрную юбку, застегнула первые пуговицы. Потом надела тоненький пуловер; в соседней комнате снова застучала машинка, вышивающая на атласе последние штрихи.

Белова за ширмой протянула выразительно:

— Очень красиво. Все оценят.

Анна поняла явно, кого Оля под «всеми» подразумевала, и обрадовалась, что пряталась от подруги за ширмой. Белова не заметила ни покрасневших щёк, ни взгляда, уткнувшегося в левый нижний угол.

Москва теплом дышала, как в мае. Князевой оттого тоже было хорошо.


Девушка переоделась полностью, вышла к кассе, когда Ольга приняла от администраторши, стоящей за высокой стойкой, бумажный пакет с платьем. У Анны дрогнуло что-то в горле, как при внезапно сорвавшемся голосе, когда Сурикова к ней обернулась с торжественным видом и протянула вещь с подачей фокусника в ожидании оваций.

Князева поправила сумочку на плече, поняв, наверно, всё, уже тогда.

— Оля, это… что?

— Не задавай глупых вопросов, — кокетливо протянула Сашина жена и чуть ли не силой впихнула в руки Ани пакет. Та отодвинулась, едва сдержала себя, чтобы ладони назад не увести. — Платье!

— Я ещё не заплатила.

— Это сделала я.

Девушка на Ольгу посмотрела, вдруг чувствуя себя ужасной нахлебницей. Стало стыдно и злобно одновременно; особенно из себя выводил тот факт, что Сурикова это сказала почти с гордостью, да ещё и на глазах администраторши с пошлым именем «Милана» и не менее вызывающей усмешкой.

Анна коротко на даму взглянула, и та в спешке спрятала своё высокомерие, улыбнулась почти что вежливо.

Князевой стало ещё более паршиво.

Она перевела взгляд на Белову, которая снова предприняла попытку всучить Ане костюм на грядущий её день рождение, и в растерянности всё-таки сжала ручку пакета, хрустящего, казалось, от случайного взгляда.

— Я и сама могла, — подметила Князева и, коротко оглянувшись на швею, которая за ними прибирала бокалы шампанского, тарелки с фруктами, сказала чуть тише: — Сейчас отдам.

— Аня, я тебя умоляю, — нахмурилась в напускной обиде Ольга. Она удивительно быстро для подвыпившего человека на каблуках прокрутилась, оказываясь слева от подруги, и обняла девушку за локоть, двинулась с нею в сторону двери. — Что мы, правда, поссоримся из-за куска ткани?

— Минуту назад ты называла «кусок ткани» «платьем», — прищурилась Аня. Щёки загорелись так, словно кто-то в стог сена кинул спичку. Князева это могла списать на духоту первых сентябрьских дней, что в полной мере чувствовалась только за порогом ателье, но не стала себя обманывать.

Пальцы крепче сжались на ручках пакета, когда Ольга вперёд пропустила Князеву, почти натурально возмутилась:

— Не правда! Да и, всё-таки, Ань, я… Милана, пока! Инге привет передавай!.. — махнула ладонью вульгарной администраторше, Анне совершенно не понравившейся, и Князеву на следующем пролёте догнала.

— И всё-таки, Ань. Давай сойдёмся на том, что это — мой подарок тебе на день рождение, хорошо?

Девушка на Олю обернулась так, что где-то вдалеке послышался свист шпаги. Белова только что все аргументы Анины, какие она ещё озвучить не успела, побила, как козырным тузом билась любая другая карта. И это Князевой не нравилось.

Она выдохнула через нос. Спускаясь с очередной ступеньки, заглянула в пакет, думая найти там чек.

«Если не деньги ей вернуть, то хотя бы в ноябре на день рождение Олино сделать подарок на близкую сумму»

— И не пытайся! — смеясь, Сурикова перехватила ей запястье. Князева снова выдохнула в попытке недовольство задушить; Оля же приобняла подругу за плечи, второй ладонью вела вниз по перилам. — Я чек ещё наверху выбросила.

— Очень зря. Гарантию никто не отменял.

Они спустились с девушкой с ещё одного пролета; бывшая Сурикова качнула головой так, что кончики выпрямленных прядей пощекотали Ане лицо. Князева взялась за талию Оли, чтобы та случайно не упала, не вывернула себе ногу прямо накануне празднования. Сама думала, как бы Беловой деньги всё-таки отдать — хоть прямо, хоть косвенно.

Атлас, как ни крути, ткань недешевая… Завтра, выходит, на небольшом их торжестве стоит заказать одно из самых достойных вин, какое только есть в баре ресторана у Патриарших.

— Сама знаешь, в какое время живём, Князева. Сейчас законов нет. Они только печатаются.

Ольга застучала каблуками по лестнице. Раньше, чем Анна, смотрящая на события последних двух недель с позиции сурового реалиста, начала новый, чуть занудный для подруги разговор о политике, Белова достала из кармана трубку.

Через быстрый набор кому-то позвонила; ей ответили меньше, чем через десять секунд.

— Подъезжай, мы освободились.

Анна дёрнула бровями, на Олю посмотрела, одним взглядом спрашивая:

— Кто?

— Макс, — ответила Сурикова, убрала телефон в сумку. Трубка её напоминала скорее кирпич, и точно, если б у Оли и попытались сумочку отнять, то своим багажом Белова хулигана огрела бы так, что мама не горюй.

Девушки у стеклянной двери остановились, на улицу не выходя; в фойе было свежее и прохладнее, чем на душном Голиковском переулке. Князева откашлялась и, переминаясь с ноги на ногу, коленями чуть постучала по пакету.

Отчего-то она себя чувствовала воришкой.

— Ты же знаешь, что я в любом случае верну ту сумму.

Оля усмехнулась, но так, что Анна бы не обиделась ни за что. Князева посмотрела на огоньки в глазах, цвета которым не могла дать достойного названия, и сжала губы в плотную линию, когда Сурикова засмеялась:

— Поняла я, что ты теперь при средствах! — а потом серьёзно сказала. — Ань, правда. Я с конца июля, как ты в «Софитах» обустроилась, тебе хотела что-нибудь… такое подарить. А тут повод такой!.. Так что не смей отказываться! — нахмурилась Оля и перед лицом Анны пальчиком помахала, как, наверно, в будущем ребёнку своему будет грозить:

— А-то обижусь!

Князева думала продолжить отпираться. Только раскрыла рот и вдруг поняла, что отказываться попросту бесполезно. Ольга, может, правда думала платье подарком своим сделать? Ведь прийти без презента на день рождение было попросту некрасиво, что бы Анна там не говорила.

И лишать Белову права гордиться уникальным подарком тоже, наверно, было некрасиво. Как минимум, с её стороны.

Аня в третий раз через нос выдохнула. Бывшая Сурикова приняла это за поднятие белого флага.

— Спасибо, Оль, — улыбнулась с явной натугой Князева. — Это… просто как снег на голову.

— Снега нам точно не надо! — воскликнула Белова и взмахнула руками, улыбаясь так искренне, что обида Князевой, против её же желания ещё чуть позлиться, уходила медленно на второй план. — Посмотри, погода какая. Прям как в июле!..

Выдохнула. Потом призналась вдруг:

— Мысленно я, наверно, ещё в лете.

Анна понимала её всей душой. Сама потому что не поняла, как со второго месяца лета вдруг очутилась в осени. Пусть и в первых днях её, но… в осени.

Июль, который она провела удивительно весело, даже безбашенно в сравнении с предыдущими своими летними каникулами, запомнился Князевой — чуть ли не каждый день отметился в голове чем-то. Не только постоянными встречами с Пчёлкиным, какие ещё с середины июня стали для Ани привычными.

В голове Князевой месяц запомнился устройством на работу в частный русско-немецкий театр с совсем не театральным названием «Софиты», или же «Soffittenlampen» — если по-германски.

С собеседования прошло почти два месяца, но Князева до сих пор чувствовала себя не в свой тарелке, когда переходила порог «Софитов». Отчего-то казалось, что за ней с потолка наблюдали чьи-то внимательные глаза, ждущие момента, когда Анна оступится, сделает или скажет что-то не так, дав криминальным авторитетам, прикрывающим свои делишки театром, право навести на девушку курок.

Она отвернулась к стеклянной двери в надежде встретить машину Макса из-за поворота. Перед глазами, как на зло, были не дома Большой Ордынки, а воспоминания последних дней июля танцевали, кружась, как на карусели.

Когда Саша её на Скаковую привёз от Вити, то Анна рассорилась с Беловым на кухне-гостиной, крича, что в криминал не полезет, что лучше будет по собеседованиям бесконечно много, долго и муторно ходить, но не станет нелегалом заниматься. Саша в ответ на таких же на громких тонах уверял, что переводчица никому не сдалась, что Князева последней будет, на кого подумают, если и случится какая облава.

Ор Белова селил под рёбрами страх, одновременно и морозящий, и ошпаривающий нутро сдержанными слезами; «Что, есть вероятность облавы?» — думала, набирая в лёгкие больше воздуха и повторяя снова, снова свою позицию.

Не пойдёт.

С сестрой Саша пререкался вплоть до закладывания ушей и стука соседей по батарее.

На следующий день от ссоры с Беловым Анна приехала на собеседование с сорванным голосом. Ей Саша обещал, что она просто с главным в «Софитах» познакомится. Пчёла, вёзший девушку к Петровскому парку, в это верил слабо.

Как оказалось, не зря. Князева вышла из кабинета генерального директора, носящего «псевдоним» Кристиана Вагнера, через две или три минуты. Больно быстрое «знакомство» у них вышло, подумал, а потом Аня подошла к Пчёлкину, даму свою дожидающемуся в коридоре, с пустым взглядом.

Сказала, дрожа, что Белов за неё слово замолвил заранее. Взяли.

Князева почти разрыдалась. В последний миг себя заткнула, чуть ли не до треска кожи губ поджимая челюсти; не плакать, слабости не показывать, нельзя!..

Но мир весь дрожал, раскалываясь, с собою и Анну коля. В щёпки, в труху, пыль.

От окончательной поломки Князеву спас Пчёла, обнявший так крепко, что девушка не смогла рукой пошевелить в лишний раз. Сказал, что уволится Анна, если плохо и страшно ей в театре будет. А работу они вместе найдут — вместе будут штудировать вырезки из газет, радио слушать, у знакомых спрашивать… Белов не тронет, обещал.

И она верила. Почти искренне. Почти полностью.

Страшно в театре было. Но первые недели две она это списывала на бальное волнение втянуться в криминальные схемы сильнее, чем была «втянута» сейчас, или столкнуться лицом к лицу с каким-нибудь уважаемым бандитом, перед которым в ноги падать было чем-то самим собой разумеющимся.

И до сих пор Князева заходила в «Софиты», оглядываясь по сторонам, — но осторожно, чтобы излишней своей напряженности не выдать. Перешагивала порог и быстро уходила по коридорам в студию, в которой читала фразы женских персонажей в микрофон до тех пор, пока звукомонтажер не показывал Анне через стекло большой палец. Ещё старалась или ранним утром, или поздним вечером приходить, чтобы ни с кем не пересечься в лишний раз.

На именинах у Валеры Филатова, празднуемых в загородном доме в Красногорске, Саша, узнав случайно об излишней осторожности Князевой, смеялся. Громко, долго, пьяно. Спрашивал ни то у неё, ни то у себя, в кого Анька такая недоверчивая и пугливая.

Девушке было не до смеха ни четырнадцатого августа, ни сейчас. Пчёлкину, который потом с Белым говорил, на пальцах — что в его понимании значило доходчиво, с обилием мата — объяснял, почему Саня вообще в тряпку молчать должен, тоже было не очень-то и забавно.

Особенно, когда Аня ему перекись на лицо лила, раны обрабатывая после «ответа» Белова. У брата почти вошло в привычку бить Вите голову — что на свадьбе на него обвинения накинул безосновательные, что в кабинете пистолетом, пусть и пустым, но грозил так, как ни один картёжник не блефовал, что теперь, когда Пчёла девушку свою защитить пытался от излишней Саниной опеки, кулаками махал.

Витя Князевой не жаловался. Лишь губы поджимал, сдерживая скулёж мелкой саднящей боли в битой скуле, и выдыхал, когда Анна дула на рану, в уголок рта целовала, шепча что-то тихое. Сердцу сладкое.

Князева даже на премьеры пьес, какие озвучивала, не ходила — вплоть до двадцатых чисел августа. Всё боялась, что случайно узнает её кто, что мужчина, сидящий высоко над сценой с наушником в ухе, явно поймёт, кто озвучивал голос подруги главной героини, и на Князеву косо взглянет.

Анна поняла, что была близка к паранойе, когда с Витей переживаниями поделилась, а после собственных слов захохотала безумно. Сама не верила в то, что говорила, как звучала для Пчёлкина со стороны.

Он думал сказать ей увольняться. Хватит нервы портить — ещё успеется. Потом подумал; не за чем с горяча, наверно, рубить, Аня и без того дёргается сильно. И если так сильно в «отказ» пойдёт, то только напугать её может.

Предложил, что с девушкой может пойти на премьеру «Баварского канкана». Князева с сердцем, бьющимся с тактом бомбы, согласилась.

Пошли на спектакль за день до путча. Витя восемнадцатого августа застегивал запонки на рубашке, когда Аня, ругаясь себе под нос, всё решала, какое украшение надеть. Мужчина посмотрел на неё взглядом, который девушка растолковать не смогла, и посоветовал остановиться на излюбленной серебряной подвеске.

А после постановки он вернул Князеву к себе домой и снял с неё всё, кроме той самой подвески.

Аня не знала, покраснела ли сильно, но щёки почувствовались горячими. Девушка сглотнула слюну, скопившуюся в горле; Белова вытянулась, отталкиваясь ногой от стены.

За стеклянной дверью появилась морда чёрного Линкольна Карельского.

Ольга взглянула на водителя, на Анну взгляд перевела, улыбаясь глазами:

— Езжай.

— А ты? — моргнула глазами Князева в недоумении, сбрасывая с мыслей морок и воспоминания. Белова всё так же улыбалась, когда притянула подругу к себе за прощальным объятьем, и отмахнулась:

— За мной Сашка скоро заедет.

— Может, всё-таки, поедем вместе? Вроде, по пути… — предложила Аня, не горя особым желанием садиться в одну машину с Максом — телохранителем Белова; неудобно было пользоваться временем и автомобилем Карельского, тем более в одиночестве, без компании Ольги.

Бывшая Сурикова в ответ только захохотала, сверкая чуть веселыми от шампанского глазами:

— Не кусается он, Анечка, — и чуть крепче подругу обняла так, что Князева, не зная, куда руки с подарками деть, пальцами уткнулась в плечи Беловой. — Давай, до завтра!

— До завтра, — кивнула девушка, и, осознавая, что теперь точно покраснела почти что безбожно, напоследок напомнила: — На Патриарших, к семи часам!

— Помню! — кинула ей вслед Ольга и рассмеялась снова. Анна, уже выбежавшая на ступени ателье возле Третьяковской, не услышала её смеха за стеклянной дверью.

Белова на каблучках, стук которых слышался на несколько пролётов выше, подошла к окну, помахала рукой — знак одновременного прощания с Князевой и приветствия с Максом. Карельский ей кивнул с привычной хмуростью и под взором жены своего босса легко развернулся кругом, помчался с Анной по улицам Москвы. Вероятно, на Скаковую.

Ольга чуть постояла у лестницы, помолчала в попытке вспомнить, привела ли в порядок свой костюм, какой планировала на Анино день рождение надеть. Вроде, уже даже погладила красное платье, и оно в шкафу висело — у самой стенки, чтоб не помялось случайно.

И тогда она набрала номер Саши.

Первые гудки девушка за мыслями своими не заметила, отчего встрепенулась, когда услышала с другого конца провода знакомое:

— Белов.

— Саш, вы скоро?


— Скоро, Оль, — Саша затянулся, стоя у окна. Ещё сделал это так непринужденно, словно ничем и не занимался. Бригадиры же обступили стол Белова со всех сторон, нависая над переводчиком, перечитывающим письмо, пришедшее сегодняшним утром от французов.

Переговоры с парижанами шли уж очень медленно и, по мнению Космоса, тухло. Понимал это и Буревский — какой-то там кандидат филологических наук, знавший французский так, как, наверно, сам Наполеон не знал. Оттого Иван Аристархович и зажевывал губы, дочитывая послание, подписываемое рукой мсье Делажа — видно, переживал стать гонцом, принесшим плохую весть.

Он-то точно знал, что с такими «счастливчиками» делали разгневанные короли.

Пчёла поднял на Саню взгляд. Оля, Оля… Витя помнил; Анна, за завтраком наливая мужчине своему чаю, сказала, что с Беловой собирается за платьем, в каком не видела особой необходимости.

Пчёлкин у бригадира спросил громким шёпотом, чётко проговаривая каждый слог:

— А-ня где?

Саша поджал губы в недовольстве, что за долгие месяцы не пропало нисколько, а только крепче становилось, к смеху Пчёлкина. У жены спросил:

— Тут Пчёла интересуется, Анька с тобой?

Ольга в трубке засмеялась так, что даже Витя услышал, а потом ответила что-то такое, что услышать смог только сам Саша. Белый чуть помолчал, Пчёле отрицательно качнул головой и сделал вид, что рулил автомобилем.

«С Максом»

— Белый, заканчивай трындеть, — кинул в раздражении, смежном с нервами, Космос. Махнул Белову. Саня кивнул, о какой-то бытовухе Ольку спросил по-быстрому и только потом сбросил. Напоследок сказал, что любит «заразу».

Белов затянулся снова и занёс руку над головой Холмогорова, словно ему на волосы пепел стряхивал. Кос обернулся, как что-то неладное почуял, и с возмущенным гласным звуком перехватил запястье, отбрасывая его в сторону.

— Э, Белый, болван, что ли?!

«Вот два балбеса!..»

Пчёла бы засмеялся, подначил бы Коса дать Белому по тыкве, сам себя выставляя не меньшим дураком, если бы не было кома в горле от напряженного молчания Буревского. Вместо того он автоматическую ручку взял. Принялся щёлкать ею.

Щёлк-щёлк. Пишет — не пишет. Щёлк-щёлк. Пишет — не пишет.

— Что вы, как дети маленькие? — воскликнул Валера и посмотрел на бригадиров так, как даже злая учительница не смотрит на хулиганов с задней парты. Саня криво усмехнулся, потянулся, по итогам, к пепельнице и кинул:

— Всё-всё, спокойно.

Он на Холмогорова обернулся и спросил тоном одновременно задорным и отстранённым.

— Ты чего заводишься с полтычка?

И раньше, чем Космос ответил, кривя лицо, чем сам замахнулся, Белый подбился под правый бок переводчика. Саня локоть положил на спинку своего кресла, в котором сидел, как его Пчёла называл за глаза, дядя Ваня, и спросил у переводчика, наклоняясь сильно вперёд:

— Ну, что скажете?

Выглядел, да и говорил, как демон. Только за правым плечом стоял, не за левым. Иван Аристархович поднял указательный палец, прося ещё немного помолчать, и на окончание письма взглянул поверх стёкол очков с сильно «плюсовыми» диоптриями.

У Вити от тишины не идеальной, разрушенной щелчками механизма ручки и ходом пяти пар часов, на стене и четырёх запястьях, мелко затрусило обратную сторону коленей. Он не уставал от разборок вживую, от стрелок — Пчёла на них почти отдыхал, давал волю своему ТТ-шнику. Но было бы попросту обидно за потерянное время, если бы этот Делаж под самый конец долгих, откровенно муторных переговоров, идущих с июля, решил всё-таки разобраться «по-мужски».

Аристархович по итогу просветлел и, улыбаясь толстыми щеками, развернулся в кресле на колесиках, прямо как на карусели. Он посмотрел на бригадиров внимательно, словно думал найти радости от ещё не озвученной вслух вести у них на лицах.

Потом только сказал, позволяя выдохнуть:

— Все отлично, Александр Николаевич! Мсье Делаж сообщил, что прибудет пятого сентября к восьми часам вечера в Шереметьево, и там будет дожидаться ваших людей.

Саша улыбнулся — медленно, словно смысл сказанного до него не сразу дошел. Лишь когда на Белова Космос кинулся, хватаясь на рубашку и крича от радости что-то нечленораздельное, сам в ладоши забил. Пчёла смехом выдохнул, улыбнулся, с хлопком пожимая руку Валере, который, Холмогорова перекрикивая, воскликнул:

— А я с самого начала знал, что всё выйдет!..

Пчёла почти ему припомнил, как Фил тучей по офису ходил, не зная, чего с французом этим делать, но быстро окаменел, осознавая, что что-то не сходится.

Пятое сентября? То есть, завтра. Но вечером только прилетит?

…Блять.

Витя поджал губы. Несмотря на воцарившееся вокруг него торжество самому захотелось ругнуться — грязно, громко, от души.

Он же день рождение Анино пропустит!.. Но и бригаду оставлять нельзя ни за что. Они с первого класса вместе, и за всё, что делают, отвечают тоже вместе. Нельзя бросить Саню, Коса и Фила, оставить их разбираться с этими французиками. В конце концов, именно Пчёла договорился, чтоб под Уфой составы заменили.

Но, сука, Князева…

Пчёла первым вышел из кабинета. Люда подскочила с места и, вроде, спросила дрогнувшим сопрано, чем всё кончилось. Витя не ответил. Он только достал из кармана пачку с сигаретами, огниво и, кажется, до ужаса напугал секретаршу своим молчанием.

— Виктор Павлович?.. — окликнула его у выхода Людмила. Мужчина не обернулся, всё внимание своё обращая к огоньку зажигалки. Плевать. Всё равно скоро Космос выйдет — скажет, что всё отлично, может, даже поцелует Бричкину на общих радостях.

Сам Витя, чувствуя, как неприятно жалось под местом, где рёбра сходились воедино, направился вниз покурить. Зажёг сигарету раньше, чем вышел из офиса; первый клуб дыма устремился под потолок, развеиваясь сквозняком у самого пролёта.

На Цветном бульваре, как и во всей Москве, царило бабье лето. Солнце тёплыми, почти оранжевыми лучами заливало асфальт, стены, стёкла домов, деревья. Пчёлу едва не ослепила эта звезда, которая отчего-то считалась карликом, подставил её лучам лицо.

Никотин отдал горечью на кончик языка, сразу же отдал в мозг, травя и мысли.

Пятое сентября… Вот ведь сука. Специально, что ли?

Почему, блять, не в другой день? Да ладно там день… Почему не в другое время? Пчёла бы нисколько не возмущался, если бы с утра прилетел этот круассан, сидел бы на месте ровно, если б французик прибыл днём.

Но в восемь вечера, в пятницу?.. Они в Париже, что, никак не веселятся перед выходными, что деловые встречи организовывают ближе к времени закрытия всех кафе и ресторанов?

Витя затянулся, стряхнул пепел в сторону. Ветер через пряди пролетел, распушивая волосы, огладил голую шею, отчего у Пчёлкина под рубашкой выступили мурашки.

Нехорошо получается это всё. Первый праздник, который они с Князевой вместе могли отметить, был на грани срыва. И это — не день города, не день немецкой литературы, даже не день премьеры очередной постановки в «Софитах». Пятое сентября — это день её рождения. И даже подарок, приготовленный для Ани, Пчёла хотел вечером вручить, чтобы он особо ярко ощутился и запомнился Князевой.

С утра будет не то…

С лестницы «Курс-Инвеста» раздались чьи-то шаги. Витя едва сдержался, чтобы не выкинуть сигарету за угол — себе напомнил, что давно не школьник, курящий за гаражами во время урока географии, что нечего ему бояться.

— Ты чего тут, Пчёл?

Саня спустился, на удивление, самым первым, хотя Витя и думал, что Белый до последнего будет сидеть в кабинете, куря и перечитывая письмо, в котором без переводчика смог бы понять одно только «bonjour».

— Курю, — пожал плечами Пчёла; желание посвящать Саню в его проблемы ни то, что было на нуле, оно попросту отсутствовало. Да и, к слову, на то проблемы Вити и его проблемы.

Не за чем было Белову выслушивать недовольство Вити от стечения ебливых обстоятельств.

Саня посмотрел с сомнением, вдруг напомнив взглядом этим Пчёле Князеву. Но если у Анны глаза-лазеры были, то у Белова — глаза-льдины: в лёд превратят, отчего или расколешься, или задубеешь так, что зуб на зуб не попадёт.

Витя ухом не повёл. Уже затянувшийся кровоподтёк, оставшийся с четырнадцатого августа, со дня рождения Филатова, под обмякшей корочкой прострелил так, что неимоверно захотелось скулу снова расчесать. В кровь.

Белый отчего-то лезть не стал. Лишь достал сигарету, к Вите подошёл.

— Огоньком поделишься?

Вместо ответа Пчёла протянул «СаМца», за ладонью прикрыл кончики сигарет, чтобы их ветер не задул. Белый чуть помолчал. Когда табак на кончике вспыхнул, кивнул, затянулся.

— Анька как?

— Потихоньку, — кивнул Пчёла и такой холодный взор встретил на себе, что на миг язык, горький от никотина, прилип к нёбу. От затянутой раны по всему телу отдалось волной липкого жара.

Настороженность Саши к их отношениям сначала Вите была понятна; он догадывался, как неспокойно Белому за двоюродную сестру было, и потому смиренно выдерживал взгляды его недоверчивые. Потом Пчёлу недовольство Саши смешило.

А теперь оно раздражало. Бесило так, что у Вити каждый раз кровь не то, что нагревалась — она от высокой температуры белком сворачивалась, выпаривалась жидкостью до состояния вязкой лимфы и кожу изнутри тлеть вынуждала, сжигая в пепел.

Потому что его, равно как и Анну, невероятно выводило из себя чужое чрезмерное любопытство к их жизни, которая и должна была касаться только их.

И почему этого не понимал никто?..

— Что будешь завтра делать?

— Работать, — снова пожал плечами Пчёлкин. Слово дал, что с самим собой в русскую рулетку сыграет, если попытается Белому пожаловаться на французского мафиозника — или как там этот Делаж себя позиционировал — и его решение прилететь в столицу новой России ближе к закату.

— Это-то понятно, — махнул рукой, затягиваясь, Саша. Он выдохнул дым кольцом; оно почти сразу в воздухе от ветра растворилось тонким облаком: — На Анино день рождение какие планы?

Витя дёрнул щекой и принялся на ходу сочинять, разрабатывая параллельно новый план на завтрашний день:

— Утром-днём заеду, поздравлю. Подарю цветы, подарок свой, — он затянулся и не сдержался, вслух хмыкнув: — Надеюсь, примет.

— Что, может не принять? — усмехнулся Белый.

«Может. Только я тебе того не скажу — ещё Ольке проговоришься»

Бригадир лица старался не менять, чтоб Саня на лице не прочёл ответа. И даже взгляд глаз-льдин вынес — не раскололся, не задубел. Только стряхнул пепел и на сигарету посмотрел, словно думал, сколько ещё затяжек из неё ещё мог выкурить.

Хотелось вернуться в «Курс-Инвест». За ключами от авто, за снятым от духоты пиджаком, и потом в машину прыгнуть, покатить по Пушкина с открытыми нараспашку окнами.

— Что хоть хочешь подарить? — спросил Белов, старательно пытаясь из Вити хоть слово вытянуть. Хуже, чем клещами — ржавыми, скрипящими клещами.

«Блять, Пчёла, язык как помело. Молчи уж, балабол, сам же себя в угол загоняешь!»

Посмотрел на небо — облака шли худыми редкими полосами. Подумал, что было бы очень кстати, если б Сане позвонила, поторапливая, Ольга.

Или, наоборот, чтоб на Витину трубку поступил вызов от Ани, которой Пчёлкин бы позарез понадобился именно сейчас.

Он бы тогда поехал бы быстрее, чем с мигалками.

— Так тебе всё и расскажи, — выдавил из себя усмешку бригадир и, выбрасывая сигарету, из какой мог ещё две-три затяжки выкурить, протянул другу ладонь: — Завтра-послезавтра и узнаешь.

Саня чуть повременил, думая о вещах, который Пчёла понимал отлично — хоть руку на отсечение отдал бы. Белов вернул ему усмешку, поняв явный намёк, и зажал между челюстями сигарету.

— Ну, ты и интриган, Пчёлкин, — отпятил губу в одобрении Саша, и Пчёла, разведя в жесте, характерном только ему одному, направился к крыльцу.

— Чего-то не отнять, Белый!

— Завтра в шесть, — напомнил ему Саня и, затягиваясь, сел в автомобиль с трёхконечной звездой на капоте. Пчёлкин кивнул спокойно, понимая, что лишился ещё нескольких часов завтрашнего дня, и Белого проводил с улыбкой.

Лишь когда «мерс» скрылся за аркой, выезжая на развязку бульвара с Третьим Транспортным, Витя помрачнел, сплюнул горькую от скуренного табака слюну на землю и тихо ругнулся на ироничную суку-судьбу.

Комментарий к 1991. Глава 19.

На данный момент работа является «Горячей», что позволяет читателям по прочтении оценить главу при помощи стандартной формы.

Буду рада узнать ваше мнение о главе❣️

Не забывайте оставлять комментарии ❤️

Это очень влияет на настрой и помогает писать дальше — больше😌

Загрузка...