1991. Глава 20

Комментарий к 1991. Глава 20.

Нет слов. Приятного прочтения.

Они тянули жребий, решая, кто поедет встречать Амори Делажа и его делегацию в Шереметьево. Проиграл — или выиграл, Пчёла так и не понял — Космос.

В шесть часов, тридцать семь минут Холмогоров закурил, набирая Макса. Кос вслушивался в гудки, в перерывах между затягами тайком поглядывая на Людку — Бричкина сидела за своим извечным постом и тихо попивала чай с конфеткой. И пока между ними летали искорки, пока решались серьёзные вопросы «конвоя», Саня стоял возле зеркала, висящим в его кабинете, и уже в который раз поправлял воротник рубашки, словно не знал, как ему лучше — с рукавами прямыми или закатанными.

Пчёлкин сидел, молча, по многу раз сгибая какую-то ненужную бумажку. Посмотрел — линии сгиба стёрли за собой слова, но ещё можно было прочитать адрес хорошего цветочного, которое ему Фил рекомендовал.

Утром Витя отправил Анюте, имениннице своей, букет цветов, над которым рассуждал долго. Хотел розы, но подумал, что слишком банально. Стоявший за кассой флорист со слишком уж сладкой — да чего уж там «сладкой», откровенно пидорской — для мужчины внешностью предложил Пчёле взять цветы, похожие на смесь роз и пионов, но по названию не похожие ни на те, ни на другие.

Вроде, ранункулюсы, или всё-таки просто ранункулы?.. Мысленно Пчёлкин махнул рукой — так и не запомнил.

Он отправил девушке букет с запиской, и… всё. Увидеться с Князевой в первой половине дня не вышло; Анна сама потом при звонке ему сказала, что спала до одиннадцатого часа, поздней ночью заснув за «Графом Монте-Кристо», до которого, наконец, у неё руки дошли, а днём к девушке мама с тётей Таней заходили.

Дарить свой подарок при тёте Кате и матери Белова Витя явно не собирался. Потому и сидел теперь в конторе, злясь чуть ли не на весь мир, который к нему в тот день повернулся не столько спиной, сколько задницей.

Нихера не получалось. Всё — из рук вон… И именно в день её, блять, рождения.

Из приёмной донёсся бас Космоса, который дозвонился, наконец, до Макса. Холмогоров ему сказал про «конвой», быстро отключился. Пчёла рукой дёрнул, взглянул на время на золотом циферблате. Шесть тридцать девять.

Время вообще замерло.

Он откинул голову на спинку дивана. Вентилятор обдул шею, сырую у самого затылка. Отчего-то Витя представил, что ждало его эдак в… десять часов сегодняшнего вечера.

Ждал его VIP-зал ночного клуба у Ильинского сквера. Ждали переговоры с Делажем, который, вероятно, где-то над Мюнхеном летел тогда, и разгребание последствий раскрывшейся аферы блядского Лапшина.

А ещё Пчёлу ждала Анна, послушно вернувшая до полуночи к себе после празднования с Ольгой, ожидавшая его звонка, появления. Анна, ближе к шестому сентября принявшая за правду совсем дурную, неправильную мысль, что Пчёла забыл про своё обещание её вечер украсть.

«Блять, ну, нет же…»

Он почти в голос рыкнул, дёрнул с запястья часы, будто во всем они были виноваты.

Глупость какая-то; не забыл ничего, помнит всё, да так, что сам себе места найти не может в конторе, из которой редко хотел так сильно уйти, как тогда.

Витя зубы скалил. Всё повторял, что нет среди них двоих виноватых во всем этом дерьме. Он не виноват, что на переговорах присутствовать должен. Анна не виновата, что пятого сентября родилась.

Но всё равно обидно. В груди будто пусто, но оттого и больно.

Саша в очередной раз распустил рукава рубашки, на себя взглянул. Пчёла вдруг подметил, что Белый так перед зеркалом не крутился даже за несколько часов до церемонии бракосочетания. Отчего только нервничал так?

Переговоры, конечно, значимые — ведь, всё-таки, это первое появление на «международной арене», но и явно не на рубашку Беловскую будет смотреть Амори Делаж.

Пчёла достал из внутреннего кармана пачку сигарет, едва ли не наткнувшись пальцами на припрятанную бархатистую коробочку. Он потряс блоком; ни звука. Да и картонка слишком лёгкая.

Дьявол. Ещё и сигареты кончились.

— Сань, дай «СаМца».

— Кончились у меня, — Белов поправил галстук, узлы которого умел вязать лучше Ольки. — «Winston» сегодня взял. Будешь?

Витя подумал недолго и по итогу скривился — он те сиги считал слишком слабыми в сравнении со своими любимыми. Пчёле бы потребовалось две или даже три сигареты скурить, чтобы заглушить тягу к никотину на некоторое время.

И Космос ещё, аристократ хренов, «Malboro» курил.

Мужчина запрокинул голову, рассматривая потолок в поисках каких-либо трещин или неровностей. Саня снова закатал рукава. Минутная стрелка часов сделала всего-лишь один оборот.

Пчёла отчаянно рисковал к концу сегодняшнего вечера себя извести.

Он старался думать о чём-нибудь незначительном — что-то типа матчей чемпионата Советского Союза по футболу, который, вероятно, уже в этом году переименуется в «чемпионат России». Витя куда больше хоккей любил, — спасибо отцу — но вспомнил весть по радио. Корнеев из ЦСКА-шников, вроде, лучшим бомбадриром стал…

Чего-чего, но армейцы золото чуть ли не зубами выгрызали — Пчёла был вынужден это признать, даже если учесть то, как сильно клуб армии не любил; только вот в июле Ерёмина похоронили, а продолжают играть, да ещё как, «Спартаку» такие мячи загоняют!.. Кос, когда смотрит, орёт дурниной.

Витя почти смог отвлечься, вспоминая, какие лютые пробки были у манежа ЦСКА в день публичного прощания с разбившимся вратарём, как вдруг услышал вверх по лестнице чей-то топот и крики вздрогнувшей, подскочившей Люды Бричкиной.

Пчёла выдёрнул из-за пояса пистолет ровно в тот миг, как в приёмную, где в похожей стойке выпрямился Космос, влетел Валера.

Филатов дышал часто — бежал, как угорелый. Но сразу, как «прибёг», куда так спешил, на друзей посмотрел, словно забыл, для чего нёсся, сломя башку. Пчёла вышел в приёмную; неприятно деревенели ноги, отказываясь гнуться — да если бы гнуться, держали уже плохо…

Белый, который всё волнение за бесконечным поправлением мнущихся рукавов прятал, обогнул Пчёлу и к Валере, оглядывающему по сторонам в непонимании собственной спешки, подошёл.

Саша взял друга за плечи, когда Витя с Косом переглянулся в настороженном внимании, нутро пробирающим до атрофии лёгких, и спросил:

— Чего такое, Фил?

От вопроса, прозвучавшего почти обходительно в реалиях их дела, Валера собрался, будто ему хорошую оплеуху дали. Он взглянул на братьев. Отчего-то у Вити желудок прилип к позвоночнику.

— Аристарховича… того. Подкараулили. И, по всей видимости, наглухо.

Людмила, поднявшаяся на ноги, прижала руки к лицу и ахнула, едва ли не теряя равновесие. И Пчёла её реакцию совершенно разделял. Ему будто калёные иглы вонзили в виски́, глаза и солнечное сплетение, когда Космос очень кратко, но резко высказался, ударив кулаком по стойке секретарши:

— Суки!!!

«Не то, что суки…» — не согласился мыслями, снующими туда-сюда разворошенными мышами, Пчёлкин. «Гандоны, Кос. Конкретные пидорасы»

В поднявшемся шуме, слышимого с соседних кабинетов, где бегали, кудахча, бухгалтерские девки, Белый оглянулся на сторонам — словно оценивал формат грядущего бардака. А потом, сам контроля больно не держа, за Валеру схватился и заговорил часто, спрашивая:

— Чего ты мелишь, Фил? Какой «наглухо»?! Какой «подкараулили»?

— Да «какой-какой», заладил, — огрызнулся Фил, скидывая с себя руки бригадира. Почти натурально рявкнул — но не в злобе, а раздражении, в тот миг более, чем ясном: — Будто не знаешь, как у нас дела могут делаться!..

— Фила, если ты, блять, шутишь, то лучше сейчас скажи.

Саня даже не пытался быть веселым. Он улыбался странно, как контуженный взрывом, и этим конкретно злил. Валера, прошедший к кулеру, обернулся так, что осталось загадкой, как у него плечо из сустава не вылетело.

— А чё, Белый, не смешно тебе?

На скулах Коса — резких, прямых, как отвесные скалы — появились желваки. Людка за стойкой беззвучно тряслась, едва не сползая под стол, и одной дрожью своей бесила — грёбанный лист на ветру.

Пчёле потребовалась сигарета — хоть «Malboro», хоть сраный «Беломорканал», который впервые у деда покойного стащил. В тот миг — всё равно.

На следующем вопросе Саня перестал несерьезную лыбу давить. Спросил так, что бухгалтерши за соседней стенкой притихли мышками, а в приёмной стало на пять-семь градусов холоднее:

— Откуда информация?

— Кабан позвонил, сказал сам.

Валера налил холодной воды себе в бумажный стаканчик, осушил сразу весь — даже водку так не пил — и только тогда продолжил:

— Он Буревского должен был на переговоры привести, но рано приехал. Поднялся в квартиру, авось Аристархович готов мог быть уже. А его нет. Только сына встретил. Сказал, что батя спустился за сигаретами, но уже минут сорок не возвращается. Кабан…

У Фила снова в горле стало сухо, и он развернулся обратно, заново воды налил себе. Саня же на диван сел, уже всё в единую картину сложив. Космос ещё сильнее ощетинился, выдыхая зверем, и снова кулаком ударил по столешнице.

— Блять!..

Людка на месте подпрыгнула, как на кочке, опять, утёрла в тишине, кончающейся за порогом приёмной, слёзы. Любимый бригадир Бричкиной сам к Белому сел. Кинул на столик пистолет свой — он чуть не проехался по поверхности, падая.

Пчёла поклясться мог, что у него под рубашкой щёлкнул, начиная свой отсчёт, пояс смертника.

Ёбаный рот, ну, что за день…

Фил ещё воды выпил и закончил мысль, и без того всем ясную:

— Кабан по окрестностям поехал. Сам сказал людям проверять поступающие в больницу и ментовку звонки. И нашёлся наш переводчик в Кунцево. Кровищи потерял… Тьма.

Белый на Валеру посмотрел так, словно до последнего надеялся, что Фил шутил, что решил обстановку разрядить так, но спрашивать повторно о том не стал. Филатов только к стене облокотился и глаза прикрыл.

У Сани на шее затянулся ублюдский узел удавки, душащий нещадно, не идущий ни в какое сравнение с галстуком тёмно-красным.

Внутренний голос подсказал — не шепотом, а гулом медного набата — Сане, что им всем огромный пиздец светит, если они не придумают чего-то. И Белов на выдохе за голову схватился. Запястьями упёрся в череп, себя по вискам забил, приговаривая под нос: «Думай, думай, Белов, думай!».

— Аристархович… прям конкретно все? — спросил Кос о вещи, которая, вероятно, была риторической. — Или в реанимации?

— Не знаю, — раздраженно повёл головой Фил, словно сам был в состоянии, похожим на самочувствие их переводчика. — Знаю только, что в его экстренно в пятьдесят первую больничку увезли. А что уж с ним делают… без понятия.

Пчёла дослушал Валеру. Особенно вдруг ему стало горько — хотя казалось, больше просто уже некуда — за дядю Ваню, который ещё вчера, да что там «вчера», сегодня днём, не думал даже, что получит по башке удар дубинкой, раскладывающий черепушку наголо. Хороший мужик был, смышлёный.

Витя провел рукой по голове, снимая с себя невидимый головной убор, и перекрестился рукой, в которой зажимал пистолет.

— Кабан не сказал, кто? — спросил Белый, взгляда не подняв. Валера вдруг усмехнулся, хотя и знал, что смеяться мало кто будет.

Он стул, стоящий у стены, развернул. Сел, локти положил на спинку.

— Вероятнее всего, люди Лапшина.

Теперь не сдержался Пчёла. Под лёгкими хлопнуло что-то, когда он ладонью по стойке ударил. Руку, пальцы прострелило онемением; Люда, плачущая тихо, взвыла ни то от испуга, ни то от услышанной новости — будто с Бричкиной спросил бы кто за этот финт Артура.

А Вите захотелось резко пострелять. В идеале — прямо в говнюка Лапшина.

— Я его убью, — заверил вдруг Космос и пистолет взял, думая прямо сейчас ствол расчехлять. Холмогоров в звенящей от громкого заявления тишине проверил в магазине наличие патронов, поправил за спиной кобуру.

Только после того спрятал ствол и, не поднимая взгляда на бригадиров, оправдание, в котором не нуждался никто, сказал:

— Он мне надоел. Сколько ещё эта тварь палки в колёса вставлять будет?

Саша ничего не сказал — молчанием своим добро дал. Легко, не задумываясь; мысли о срывающихся переговорах тогда волновали сильнее жизни сраного Лапшина. И если бы Холмогорову за французом в ближайшие двадцать минут не надо было ехать, то Космос, вероятно, прямо бы тогда с места своего встал и поехал по всей Москве колесить в поисках Артурчика.

Витя бы с огромным удовольствием компанию ему бы составил.

— Делать что будем, Сань? — спросил Валера, чуть покачавшись на стуле, скрипящим ножками.

Белый опять промолчал; показаться могло, что он не знал. Но не так; Саня не сталкивался с вещами, из которых не мог найти выход — по крайней мере, до того момента.

Срывать свой «рекорд» Белов точно не собирался.

Потому и думал, сильно, старательно, много, как, наверно, никогда до того. В голове прокручивал всевозможные — даже самые сюрреалистичные — варианты, идеи, какие его и бригаду могли спасти.

Вите лёгкие скрутило усилившимся желанием закурить, и тогда он кинул, снимая-ставя пистолет с предохранителя и обратно:

— Видимо, знак, — и, поймав взгляд Коса, пояснил и без того ясное: — Будем решать вопрос так, как решаем обычно — не словами. Делом.

— Стрелять планируешь?

— А что, другие варианты есть? — спросил Пчёла, раскинув в стороны руки с огнестрелом. Он пожал плечами, когда никто ему не ответил, и продолжил, только сильнее уверивая в свою идею:

— О чём мы с этим хером французском договоримся без переводчика? Аристархович же предупредил, что Делаж без своего помощника прилетит, как его там — Божю, Бюжо?.. Хер знает.

Холмогоров дёрнул скулистой щекой и с Валерой переглянулся, глазами спрашивая, что он думал. Фил в ответ на Саню покосился, словно на него ссылался. А Белов всё так же смотрел в пустоту куда-то, гоняя в голове мыслишки, какие не озвучивал — пока.

Молчание звучало почти единогласным согласием. Витя тогда совсем распалился:

— Будто в первый раз, ну, правда!.. — почти фыркнул, думая сбить колебание с бригады. — Учить вас, что ли, надо? Пистолет к виску — и сразу поймёт, чего хотим, без перевода обойдётся. И металл ему уже не нужен будет, вот увидите!..

— Ты такой интересный, Пчёла, — хмыкнул, наконец, Белый и с места поднялся. Взгляд у него был всё так же мутен, — видно, ото льда в глазах, туман дающий контрастом своим — но говорил Саня уверенно:

— Ты думаешь, что Делаж такой простой и наивный, что без ружья прилетит? — усмехнулся Саша и щёлкнул зареванной Люде, которая лишнего вздоха сделать боялась: — Кофе сделай.

Та антилопой кинулась на кухню, но так же старательно грела уши в соседней комнатке, когда Белый, спровадив девчонку, сказал ни то Пчёле, ни то всей бригаде своей:

— Ну, пригрозишь ты ему, допустим. А дальше что? Думаешь, он в ответ не пальнёт?

— Резонно, — хмыкнул Космос, но на Белого посмотрел с ещё бо́льшим сомнением, чем на Витю. Дёрнул щекой.

— Но, Сань, он прав. Никто по-французски тут не «андерстенд». Чего говорить-то будем?

Белый с секунду не подвижен был, словно в последний миг все «за» и «против» взвешивал. А Пчёла будто в руках держал голый провод под напряжением, который кинул, блять, в Байкал, не меньше — вот как его тряхнуло от мысли, какую он не ждал, какую не хотел ни сам озвучивать, ни слышать от других.

— Пчёл, сходи, покури, — указал ему Саня.

Он понял. Но не вышел — ещё чего. Нервные окончания в мозгу грозились взорваться щепотками тротила, но Пчёлкин в ответ Белову так же приказал:

— Саня, не смей.

Белов дёрнул щёкой. Маска «босса» щёлкнула на лице Саши кожаными ремнями, какими даже психов в Кащенко не вязали к постели. Вернув себе самообладание, какое минуту назад рисковал потерять, он указал пальцем на Космоса:

— Ты всё так же едешь в Шереметьево. Можешь сейчас уже двигать, чтобы без пробок добраться; Ленинградское через минут сорок встанет на разъезде с МКАДом так, что рискуешь опоздать. Конвой с собой возьми, — и чуть запнулся, прежде чем сказать:

— С Делажем поздоровайся, но не говори больше ничего. Пускай не расслабляется особо.

Холмогоров слушал, молча. Всё понял — ведь все ясно и просто. Кос не моргал даже, боясь что-то упустить; явно хотел остаться ещё, чтобы весь план Сани услышать, но Белов молчать решил до тех пор, пока друг из конторы не уедет.

Тогда мужчина, выдохнув, проверил пистолет за рубашкой, поднялся на ноги. У самого порога он набрал повторно Макса и махнул рукой, не прощаясь.

Только когда шаги Коса раздались на лестнице, Белый обернулся к Валере.

— А ты, Фил, бегом на Патрики. Аньку перехвати и подвози её к Ильинке к восьми.

— Саня, не смей.

Слово в слово повторил, но Белый в лице не поменялся. Пчёле до последнего хотелось верить, что он ослышался, что Саня другое что-то сказал, а с ним игрались взвинченные до предела нервы. Только вот Белый быстро Филу махнул, веля торопиться.

У Вити земля под ногами обратилась в пыль.

— Белый, ты чего удумал, мать твою?

— Задницы наши спасаю, — огрызнулся в ответ и пошёл навстречу Пчёле, загораживая ему проход. Не смог бы кинуться наперерез Филу, остановить бы не получилось Валеру, у которого лицо будто серее стало.

Белый стал преградой. Во всех смыслах.

— Каким образом? Спасаешь нас, втягивая в это дело девчонку?

Он своего голоса бы не узнал — вот как шипел Пчёла, сдерживаясь, чтобы кулаком на Белова не замахнуться, не подправить ему физиономию перед встречей, какую поставил выше всего — в частности принципов двоюродной сестры.

— Ты не попутал, Белов?!

— Ты так говоришь, Пчёл, словно у тебя девять жизней, — так же ему Саша прошипел, не замечая, как замерла в дверях Люда, проводившая взглядом Валеру Филатова. Секретарша побоялась каблуками ударить слишком громко, чтобы внимание на себя обратить, когда Саша вдруг тон поднял, на указывающий крик переходя:

— Всех не подставляй только!

Это Витю взбесило, словно ему на язык растолкли таблетку озверина:

— Это я тебе сказать должен! Аню-то нахера в переговоры впутывать?!

— Где мы за полтора часа переводчика достойного найдём, а? — проорал вдруг Саша. Витя затих на миг не столько от крика, вызывающего мелкий писк в ушах, как от мысли, что воплями Белый просто хотел его морально расшатать, подмять под себя.

Это Пчёле придало сил ругаться отчаяннее:

— У нас, что, связей нет? Или все дядьки из области и за её пределами, с которыми мы теперь в ладах, не могли подсказать кого?

— Ты с ними бы потом как расплачивался, скажи мне? — спросил в разы тише Белый. Витя разгоряченным умом быстро понял — манипуляция, в самого умного играет. Сука.

— Ты лучше меня знаешь, Пчёла, на какой ахренительный счётчик ставят за такую «помощь».

— Это, блять, единственное твоё оправдание? Решил приплести сюда Князеву, до пиздеца боящейся криминала, только потому, что с ней можно «не расплачиваться»?!

Белов дёрнул щекой. Пчёлкин счёл это за «да», что стало последней каплей. Каплей керосина, попавшей в костёр. Рёбра от вздохов хрустели, едва не ломаясь.

Витя схватился за воротник рубашки, которая никак Белого не устраивала.

Мушка пистолета по касательной задела лицо Саши, чуть кожу холодя, и тогда Пчёлкин встряхнул друга, словно думал так ему мозги на место вставить. Люда прижала ладонь ко рту, душа испуганный вздох, когда Витя прошипел, планируя до Белого достучаться, с каждым словом силу голоса прибавляя:

— Ты не хуже меня знаешь, как её вся наша тема пугает. Даже если Аня и выступит переводчиком, ты представь себе только, что с ней потом будет. Она в театре-то твоём блядском появляется только по большой необходимости. Боится, мать твою, в микрофон строчки читать, а ты хочешь, чтобы Князева переговоры с парижской группировкой провела! Ты, бля, понимаешь хоть чуть, в какое болото её тянешь?! Или, может, хочешь, чтобы её, как Аристарховича, в подворотне через месяц-другой грохнули?!

Белов вздохнул-выдохнул, взгляда внимательно-пустого не отводя, а потом свободной рукой оттолкнул Пчёлу, основанием ладони ударяя по виску. Тупая, горячая боль, к какой не привыкать, в тот раз отчего-то сильно дала на мозгам; Витя, не зацепившись толком за воротник Сани, отлетел спиной на высокую Людину стойку.

Какой-то позвонок особенно сильно задело. Пчёла сдавлённо ругнулся, как от удара по яйцам. Пистолет скользнул из ладони на пол.

«Блять!»

У Вити сердце кольнуло до онемения мышц плеч, когда он к огнестрелу потянулся наперерез Белову. Но Саня оказался ловчее.

Он ногой оттолкнул пистолет, словно тот был жестяной банкой, не больше. Ствол прилетел прямо под ноги Бричкиной, ударяясь о носки красных лакированных каблуков. Пчёла дёрнулся к оружию, когда секретарша с воплем в сторону отскочила, едва ли не расплескивая на блузу кофе.

Только вот Белый схватил друга за пиджак, едва ли не отрывая атласного рукава, и Витю в сторону толкнул с силой.

Провопил так, словно криком своим думал обездвижить:

— А-ну хватит! Развёл тут рыцарство, блять!!! — и дал по лицу ребром ладони, сжатой в кулак, оглушая Пчёлу на левое ухо. Саня схватился за волосы друга, встряхнул ему голову; он почувствовал по натяжению русых прядей в кулаке, как Витя, рыча в злобе, отпихнуть его пытался, но Белый удержался.

Саша не кричал. Напротив, тихо проговорил, контрастом кровь обращая в густую жижу, липнущую к стенкам вен изнутри, вынуждая уши загудеть от почти тишины:

— Дураку ясно, что ты за Аню трясешься, как за самого себя. И я тебя в этом очень понимаю, Пчёла. Я за неё, блять, глотку перегрызу любому — даже самому себе. Но вот сейчас только Князева нам может помочь; она самый оптимальный наш вариант. Никто другой, как бы ты того не хотел — ни «дядька из области», ни «Кольт» по-французски не трындят.

Его поняла даже Людка, побелевшая до цвета штукатурки. Но Пчёла смиряться не собирался; он смотрел исподлобья так, что за окном бывшего «Курс-Инвеста» слышался гром, и не дёргался лишь потому, что его за волосы держали, грозясь с корнем вырвать.

На миг показалось, что это — не так уж и страшно. Куда уж там, чего бояться?.. Витя проскрежетал так, что Бричкина подумала, что Пчёлкин только что в смертном приговоре поставил свою размашистую подпись:

— Лицемер ёбаный.

Белый усмехнулся, не понимая, отчего ещё кулаком не раскрыл Вите только заживший кровоподтёк — подкинул бы Ане ещё работы, вынуждая перекись лить, бинты расходовать с пластырями. Льдины в зрачках морозили так, что едва теплая вода могла почудиться кипятком.

Он Пчёлу по голове толкнул, что тот откинулся на спинку дивана, и пальцем постучал по черепушке бригадира, едва не плюющегося от осознания, что перед глазами всё двоилось ни то от злости, ни то от оплеухи.

— Отдыхай, Пчёла. Время есть.

— П-шел нахер.

Саша поджал губы. Ждал, что пройдёт две или три секунды, у Вити башка перестанет кружиться, как после катания на карусели, и Пчёлкин вместо слов воспользуется кулаками. Но, видно, слишком сильно Белов дал по виску, что Пчёла, хоть и чёртовым Везувием грозился не сейчас, так через миг взорваться, но сидел, не в состоянии подняться.

Ничего, подумал. Оклемается.

Белый хлопнул друга по плечу, веля остывать. Витя его руку стряхнул, словно пальцы у Сани были в слизи.

Бригадир тогда опять усмехнулся, пуская этим последнюю отравленную стрелу, принял от окаменевшей Люды кофе и ушел в кабинет, снова приводить себя в порядок.

Сука, как он его ненавидел тогда…

Секретарша боялась шевелиться, дышать и вообще как-либо о себе напоминать. Оставшись в приёмной с Пчёлкиным, чувствовала себя загнанной в клетку к раненому зверю. И хоть биологию прогуливала часто, Бричкина знала хорошо, что животные такие бились отчаяннее. Сильнее.

Рискуя сохранностью нервов и барабанных перепонок, Людмила всё-таки подошла осторожно к бригадиру, в ясной ей ярости на самого себя прикрывшего глаза:

— Виктор Павлович, вам лёд принести?

Он покачал головой из стороны в сторону. Не смог вдруг дышать спокойно. Сердце застучало так, что за один только выдох Пчёла насчитал восемь ударов; руки в собственных волосах запутались в тряске, а пальцы стали крючками. Не выпутается, подумал тогда, не сможет…

Уже — нет. Уже застрял.

От чувства, что ничем Белову не помешал, что ничего не сделал, чтоб Анну от этой херни отгородить, бронхи будто плевой заложило.

«Что ты, блять, Пчёла, учудил? Ты куда её затащил? Нахрена?!»

Витя ответов на вопросы свои не знал. Мышечные ткани будто полили бензином — всё горело: мысли, чувства, здравость.

Он кулаком ударил по столу, вынуждая Люду отпрыгнуть назад к стойке, и крепко-крепко сжал гудящую колоколом голову в руках.

Часы показывали шесть часов сорок шесть минут. Князева, вероятно, шла с выхода Тверской станции метро к Патриаршим прудам и даже ещё не догадывалась, куда оказалась втянута.


В первые минуты поездки Валера на личном авто мчал по Цветному, и мысли в его голове носились, как, наверно, не разбегались даже при взрыве на Котельнической. Но на очередном светофоре, какой обычно раздражал одним только присутствием, Филатов вдруг посмотрел на время, выдохнул и понял, что нескладно что-то выходило.

Барышня Пчёлы хотела отпраздновать день рождения с Сашкиной женой — об этом оба бригадира упоминали на неделе. Собирались Князева с Беловой в ресторане у Патриарших прудов к семи часам, до которых оставалось чуть больше десяти минут. Хорошо, допустим.

А Делаж только в Москву прилететь должен был к восьми. Тем более, от Шереметьево до Ильинки добираться минут сорок — и то, без пробок, в пятничный вечер более чем нормальных, привычных.

Не было смысла караулить Князеву у Патриков, закидывать её на заднее сидение машины жестом, каким крали невест на Кавказе, и увозить вздёрнутую Аню в клуб за полтора часа до начала переговоров.

Это, как минимум, было бы не по-мужски.

Да и Витя прав — Князева явно не в восторге будет от новости, что сегодняшним вечером не шампанское за своё счастье и здоровье пить станет, а выступит связующим звеном между парижской и московской криминальной группировкой. Прекрасный подарок на день рождение, ничего, конечно, не скажешь!..

Если бы Валера её без объяснений увёз со встречи, она и распсиховаться бы могла. Ну, точнее, не распсиховаться… Расстроиться.

Но это в любом случае бы никому не пошло на руку — ни самой Ане, ни Саше, такую ответственность возложившему на плечи двоюродной сестры, ни Вите, за девчонку дергающимся, как за самого себя.

Филатов ехал на первой скорости, ища место у забора, каким был обнесён пруд возле Тверской. Заранее включенная «аварийка» отбивала ровный ритм, способный за долгое время молчания свести с ума. Валера представил примерно в голове, откуда Аня с наибольшей вероятностью выйдет, и стал почти у перекрёстка Малой Бронной и Ермолаевского парковаться.

Ему было проще девчонкам дать сорок минут или час на «потрындеть», а потом уже заявиться в ресторан и… сказать, что Анюту ждёт сюрприз.

Да, так намного проще — и для него, и для самой Князевой.

Фил чуть сдал назад, чтобы между его авто и соседними машинами осталось примерно одинаковое расстояние, и откинулся на спинку водительского кресла. Принялся рассматривать горизонт в ожидании Анны Князевой, на этот свет появившейся ровно двадцать один год назад.

Валера слушал музыку, чуть постукивал пальцами по неподвижному рулю. Время шло неспешно, что Фила лишь немного напрягало.

«Явно уж не так сильно от всего бешусь, как Пчёла» — хмыкнул он про себя, и потом сразу же вслух усмехнулся.

Витя, вероятно, сейчас с Белым ссорится так, что Людка уши зажимает и под стол прячется в страхе пальбы.

Ох, ну и заварил же Лапшин кашу с этим алюминием!..

Мужчина хрустнул костяшками, хотя и помнил, что ему тренер в детско-юношеской спортшколе говорил, что это привычка дурная, и от неё избавляться надо, если Валера хочет всегда бить сильно. Фил Пчёлкина понимал хорошо, — он сам бы не был в восторге, если бы Тома на переговорах присутствовала, да далеко не свидетелем, а одним из главных действующих лиц выступала — но… вышло, как вышло.

Благодарить за это всё стоило Артура, который мало того, что вопрос свой с Делажем от них пытался скрыть, так и дядю Ваню чужими руками убрал. Хотя, казалось бы, Иван Аристархович тут вообще причём?..

Эх, бедные Буревские, что без деда своего будут делать…

Фил откинулся на подголовник; пульс слышался в ушах, плеском крови звуча громче радио, и в то же время отдавал в подвздошную вену на животе. Не особо приятное ощущение.

Наверно, Космос прав. Надо с Лапшиным кончать. Неизвестно иначе, что ещё выдумает и как о себе напомнит этот чудак через букву «м». Если не понимает по-хорошему, придётся разговаривать — и действовать — по-плохому.

Валера галстук оттянул, заглянув в боковое зеркало, и тогда увидел впереди фигуру, выделяющуюся пятном голубого платья. И Фил вынырнул из мыслей, вдруг услышав среди шума всех Патриков стук каблуков по брусчатке Ермолаевского переулка, с которого появилась Князева.

Ну, хороша, ничего не скажешь!.. Волосы девушка в тот день накрутила, изменяя любимым прямым локонам. Аня пальчиками-спичками перекатывала звенья серебряной цепочки клатча; атласное платье серо-голубого цвета обтекало по фигуре, на груди и бедрах собиралось аккуратными складками, делая силуэт Князевой более пышным и по-женски красиво-полным.

Пчёла, вероятно, если бы сейчас её увидел, то челюсть уронил на пол Филатовского «Saab»’а. И Валера, чисто по-мужски, его понял бы.

Анна оглянулась по сторонам, перебегая через переулок, по которому, как пешеход, переходить не могла, и вышла к самой окраине Патриарших. Она скользнула между двумя машинами, припаркованных прямо перед Филатовым, и Валера на секунду напрягся даже; не заметила ли его Князева раньше времени?

Но девушка поправила серебряные кольца, вдетые в уши, и направилась к ресторану у самой кромки озера. У входа её уже ждала Белова, которую Валера каким-то образом пропустил, с букетом белых роз и улыбкой такой нежной и ласковой, что и без того теплый вечер стал для Князевой ещё приятнее.

Девушки обнялись так, что несколько долгих секунд отпускать друг друга не захотели, и потом только развернулись на каблуках, перестукивающихся по асфальту, в сторону входа ресторана с улыбающимся швейцаром на пороге. Анна неловко приняла от подруги розы, махнула рукой, вероятно, смущаясь ужасно, и скрылась за дубовой дверью, открытой молодым хмырём в официальном костюме «Павильона».

Зашли. Не заметили. Уже хорошо.

Валера чуть подумал. Постучал по рулю, покрытому кожаной обивкой, и, решившись, заглушил авто. Он с низкой машины вышел, блокируя двери, в спешке направился к ближайшему торговому центру, в котором знал хороший парфюмерный магазин — Томке там на восьмое марта часто ароматы брал.

Всё-таки, у Анны сегодня день рождение. А на праздники без подарка заявляться — моветон.

Комментарий к 1991. Глава 20.

Спасибо вам огромное за комментарии под предыдущей частью! Я возвращаюсь на лето в старый режим выкладывания глав — раз в 5–7 дней, а не раз в неделю☺️ Поддержите меня комментариями, пожалуйста — давайте повторим взрыв под прошлой главой💓

На данный момент работа является “Горячей”, что позволяет читателям по прочтении оценить главу при помощи стандартной формы.

Буду рада узнать ваше мнение о главе и выслушать мнение о новом сюжетном повороте ❤️

Загрузка...