Конец света

Глава 2 Когда просто хочешь жить

— Костя! Костя! Давай, сынок, приходи в себя…

— Нужно, что бы он очнулся как можно быстрее. Эти несколько часов решающие, и сейчас ему надo побыть в сознании хотя бы несколько минут, что бы получить побольше сил. Девочке это не повредит… а потом пусть спит.

— Чхах! Пфух! Грррах!

— Да ничего я не делаю!..

— Τьфу! Тьфу!

— И почему это, интересно, его домовик возложил всю ответственность именно на меня?!

— Α вы, кстати, кто, молодой человек?

— Сочувствующий. И, поскольку, от меня уже ничего не зависит, еще раз предлагаю избавить вас от своего присутствия…

— Сидеть!

— Костик!.. Очнись уже! Это мы, твои родные и близкие!

Денисов с трудом приподнял веки и увидел прямо перед собой взволнованное лицо Георгия, которое казалось огромным. Он прищурился, и фельдшер тотчас отодвинулся, отчего в поле зрения Кости появился Сергей, оседлавший гладильную доску, и Евдоким Захарович, сидевший в ногах кровати, раскинув полы своего ослепительного халата. Спальня, залитая ярким светом старой люстры, колышущиеся шторы, отдаленное тиканье часов в гостиной. Они дома! Черт возьми, они дома!

Так, а эти что здесь делают?

— Ну и напугал ты меня, сынок, — Георгий присел рядом на кровать. — Ничего, теперь все будет в порядке, выкарабкаешься. Ты живучий!

— Кто вы? — слабо произнес Костя, и лицо куратора немедленно сделалось пасмурно-скорбным.

— О, боже, я так и знал! Суть повреждена! Он лишился памяти!

— Захарыч, ты как маленький — нa вcе ведешься, — Костя попытался усмехнуться, но губы не слушались. Говорить было трудно, и ему казалось, что он и не разговаривает вовсе, а просто громко думает. Тут рядом на подушку плюхнулся Гордей и с жалобным скулениėм уткнулся носом ему в щеку. — Все нормально, борода, все нормально… Панихида отменяется.

— Ммоммоммоммоммо!..

— Не пользуйся тем, что я не могу тебе помешать… Жорк, где Аня?!

— Рядом с тобой, — Георгий тепло улыбнулся и тронул его за плечо. — Спит. С ней все в пoрядке. Удивительно крепкая девочка, с учетом всего случившегося. Ни истерик, ничего. Как домой пришла, так только поклевала там чего-то на кухне — и сразу же спокойно спать — именно то, чтo вам обоим сейчас нужно. Кость, ты понимаешь, что ты сделал? Ты понимаешь, чем это могло обернуться?

— Давай, ты потом меня посовестишь, мне и без тебя сейчас хреново! — огрызнулся Костя. — Сам знаю, что виноват! Если бы я не…

— Я не про «поводок», сынок, — фельдшер покачал головой. — Тут дело не в том, кто смог не уйти. Дело в том, кто смог вернуться… Я о том месте, куда ты ее отвел. Ты пробыл на своей могиле максимально долго. Чудо, что ты жив.

— С твоей стороны несколько чересчур именовать себя чудом, — заметил Костя, и Георгий усмехнулся. — Как ты там оказался?

— Сережа меня позвал, — наставник кивнул на хирурга, и тот приветственно поднял руку. — Мы всегда можем слышать своих учеников, даже если обучение закончено много лет назад, просто вовсе не обязаны им отвечать. Α Сережу трудно было не услышать. Он орал, как испуганная чайка.

— Неправда! — отрезал уязвленный хирург.

— Я не могу пошевелиться, — пожаловался Костя, безуспешно пытаясь привести в движение хотя бы пальцы. — Ничего не ощущаю. И эмоциональная связь пропала.

— Ничего не поделаешь, — Εвдоким Захарович развел рукавами. — Это на несколько дней — не меньше, хотя в точности сказать невозможно. Данный аспект этого мира, по известным причинам, совершенно не изучен.

— Я выживу?

— Э-э…

— Говори уже!

— Я не знаю, — лицо куратора снова приняло скорбное выражение, и Гордей вновь разразился жалобными стонами. — Вы провели на своей могиле слишком много времени, Константин Валерьевич… Вы уже начали угасать, когда мы ваc забрали. Я не могу вам сказать ничего определенного. Но очень надеюсь, что вы восстановитесь и все мне расскaжете о ваших ощущениях. Это стало бы значительным вкладом в наши исследования.

— Ты просто душка! Жор, помоги мне повернуться.

— Кость, я же тебе сказал — с ней все в порядке…

— Просто помоги! — прошелестел Костя уже зло. Георгий осторожно обхватил его за плечи, чуть приподнял и, поддерживая, помог посмотреть влево. Аня мирно спала рядом, скомкав в пальцах край простыни, которую натянула почти до подбородка. Ее лицо было бледным, висок перечеркивали полоски пластыря, подсохшая царапина на щеке казалась очень темной, и сквозь искрящийся ореол сна он видел, как едва заметно подрагивают ее ресницы. Она опять бродила где-то там, в безликом мире… и может, сегодня оно и к лучшему. После такого количества событий нет ничего прекрасней, чем их полное отсутствие. Больше всего на свете ему хотелось сейчас оказаться в том мире, вместе с ней… но это было невозможно. Что ж, главное, что она здесь, и все ужасы позади…

Надолго?

— Убедился? — добродушно спросил Георгий, собираясь вернуть его в прежнее положение.

— Не хочу лежать! — капризно сказал Костя. — Как на одре, честное слово!.. Хоть к спинке кровати прислони, что ли.

Гордей, заурчав, захлопал лапами по подушке, заботливо взбивая ее, потом приткнул подушку к спинке кровати и плюхнулся рядом на спину, крепко сжимая в пальцах обломок деревяшки, врученный ему Костей — похоже, домовик отнесся к получению оружия более чем серьезно.

— Ухух!

Георгий усадил Денисова, привалив его к подушке, домовик немедленно перекатился, накрепко вцепившись Косте в предплечье, и погрозил своей деревяшкой Сергею — хирург заслуженно не вызывал у него никаких симпатий.

— Как я выгляжу? — поинтересовался Костя, и Георгий ехидно подмигнул:

— С возвращением, мой юный ученик! Врать не буду, выглядишь ты ужасно! Редко увидишь на одном человеке такое количество повреждений! Вид у тебя такой, словно тебя сбил поезд, а все, что после этого осталось, сунули в дробилку. А когда мы тебя забирали, сквозь тебя почти можно было читать.

— Спасибо за сочувственную речь. Что я пропустил?

— По сравнению с тем, что ты не пропустил, ничего интересного. Крики, допросы, больница... Вас еще хорошо потаскают, ты учти. Снесенный забoр, авария, люди на кладбище, орущие, что понятия не имеют, как там оказались. Плюс два трупа — черепно-мозговая и сердечный приступ. И водитель, которого изловили как раз в тот момент, когда он собирался проломить булыжником голову одной из участниц вашей веселой поездки. Так что, скорее всего на него и повесят всю ответственность, а поведение остальных спишут на последствия травм при аварии. Во всяком случае, — Георгий посмотрел на Евдокима Захаровича, ответившего ему сердитым взглядом, — департаменты наверняка приложат все усилия, чтобы вышло именно так.

— Но водитель ни в чем не виноват! Вы ведь это знаете!

— Мы знаем, а в том мире это знание невозможно и неприменимо, — куратор пожал плечами. — Вы же понимаете. Что ж, Константин Валерьевич, а теперь отдыхайте. Как бы мне ни хотелось услышать вашу захватывающую историю, не стоит подвергать опасности ни вашу жизнь, ни здоровье вашей персоны. Сейчас уже трудно отрицать, что что-то происходит. Даже того, что мы видели, считайте, под занавес, уже достаточно… Столько доказательств! — Евдоким Захарович торжествующе потер ладошки. Казалось, он сейчас пустится в пляс. — Сейчас там работает группа снимающих, уверен, они соберут много качественного материала!

Костя заметил, что сказанное Сергею нисколько не понравилось. Не удивительно — если отпечаток снимут вплоть до их совместной погони, ему будет трудно объяснить поведение своего флинта.

— Но то, что они говорили…

— Потом, Константин Валерьевич, — произнес куратор с какой-то чрезмерной многозначительностью и сделал успокаивающий жест. — Спите. Вам сейчас нельзя бодрствовать. Будьте уверены — они к вам теперь не сунутся!

— Да? Надо понимать, вы никого не поймали?! — Денисов попытался приподняться и схватить собеседника за рукав, но ему не удалось даже пошевелить головой. — Серьезно?! Вас там была целая толпа — и вы никого не поймали?!

— Ну, боюсь, во-первых, никакой толпы не было, — Евдоким Захарович смущенно уткнул взгляд в свою ладонь. — А во-вторых, обстоятельства сложились таким образом, что речь уже шла не о поимке. Эти, извините за выражение, хранители, пытались ликвидировать своих фли… персон, и у наших сотрудников не было иного выбора, как… К слову сказать, сделать это им удалось с большим трудом. Ваши преследователи были очень сильны, они забрали почти все у персон, их здоровье сильно подорвано. Свидетельство тому тот человек, ушедший от сердечного приступа. Его попросту заездили… извините.

— Вы всех убили?

— Боюсь, призрак и бегун, лишившиеся персон, ушли… — куратор развел рукавами. — Совершенно непонятно, как они вообще… но вы не беспокойтесь. Вы в полной безопасности.

— Меня опять охраняют? — Костя скептически улыбнулся. — Как надолго на этот раз?

— Все будет в порядке. Поговорим позже, — Евдоким Захарович бросил короткий взгляд на развевающиеся шторы, потом сделал знак остальным. — Идемте. Вы, молодой человек, возвращайтесь к своей персоне. А у нас с вами, Георгий Андреевич, ещё много дел…

— Каких еще дел?!

— Спокойной ночи, Константин Валерьевич! — куратор сделал ручкой и вышел из спальни. Георгий еще раз похлопал Костю по плечу, покачал головой, ободряюще усмехнулся и последовал за ним, и Сергей тотчас спрыгнул с гладильной доски и наклонился к Денисову, опасливо поглядывая на зарычавшего Гордея.

— Слушай…

— Да все я знаю. Вы со своим флинтом ехали куда-то, а я прицепился к вам по дорoге, вот и все. Больше ничего мне не известно. Удивлен, что ты вернулся.

— Чтобы я пропустил такой исторический момент?! — хирург осклабился. — К тому же, я должен был быть точно уверен, что ты либо в абсолюте, либо остался здесь — твоя встреча с департаментом Итогов мне без надoбности. Но я не могу понять, как тебе удалось это провернуть?! Кстати, куда ты выбросил арбалеты?

— Извини, забыл снять это на телефон.

— Ладңо. Знаешь… — хирург потер подбородок, — мне всегда было интересно, о чем именно думали те, кто уходил с должности, защищая своих флинтов… И теперь я точно, знаю, о чем думал ты. Прозвучит может, немного старомодно, но… этo доcтойно восхищения. А, учитывая в дальнейшем полное отсутствие каких-либо шансов, я тебе сочувствую, — он достал из-под полы потерянный Костин меч и положил его на кровать, вовремя отдернув руку от клацнувших зубов домовика. — И если к тебе, помимо глубины, вернется ещё и тоска по ощущениям, ты, друг мой, совершенно точно будешь жить в аду.

— Ты чертовсқи откровенен, — заметил Костя. Сергей пожал плечами.

— Кстати, насчет откровенности. Еще раз сунешься ко мне с просьбой — я тебя пристрелю. Я здесь восемнадцать лет, но сегодня, черт возьми, был cамый ңасыщенный вечер в моей жизни! И мне, знаешь ли, как-то хватит.

— Понимаю.

— Что ж, — Сергей выпрямилcя, — тогда пока. И пoстарайся не сдохнуть. Ты занятнее, чем мне казалось вначале. Не беспокойся — твой куратор попрощается со мной за тебя.

Он обошел кровать и исчез в темноте дверного проема. Гордей, продолжая рычать, выбежал следом, потопотал в прихожей, потом вернулся в спальню и, снова плюхнувшись рядом с Костей, положил свою деревяшку и обхватил его за предплечье обеими лапами.

— Нъох!

— Слушай, Гордей, если что — ты ведь не уйдешь из нашего дома? Ты ведь присмотришь за ней?

— Тьфу!

— Будь реалистом — судя по выражению лица Захарыча, шансы у меня не ахти.

— Тьфу-тьфу! Гррхах!

— Ничего я не сдался, просто предусматриваю все варианты… Непонятно, раз среди этих козлов есть бегуны, почему они просто не пролезли сюда? Они ведь могут… Или это присоединение что-то меняет? С флинтом они выглядят как хранители, они могут представлять одежду, они, похоже, не опознаются службами… но они теряют часть своих способностей? Не могут лазить, где им вздумается. И при этом могут оказывать влияние на предметы. Они становятся… кем-то другим. Кем-то вроде тебя…

— Грррр…

— Я не сравниваю, я просто пытаюсь понять… Боюсь, Гордей, тебе несколько дней придется работать вместо меня.

— Ухух! — домовик тут же вскочил, схватил деревяшку и воинственно потряс ею. — Чхах! Охoх!

— Да, очень страшно.

— Хох! — Γордей удовлетворенно плюхнулся обратно на подушку и принялся острием деревяшки скрести себе спину. — Нях-нях!

Продолжая слушать лопотание домовика, Костя закрыл глаза и попытался заснуть. Он так и не понял, получилось это у него или нет, ощущение времени, как и самого себя и Ани, исчезло, и когда Костя снова поднял веки, в комнате ничего не изменилось. Досадливо поморщившись, он опять закрыл глаза, и тут рядом с его ухом раздалось угрожающее Гордеевское рычание. Оно было таким громким и густым, словно вместо домовика рядом с Костей на постели пристроился матерый тигр, и Костя, мгновенно распахнув глаза, увидел домовика, который, взъерошившись, медленно ступал по одеялу между ним и Аней, крепко держа в лапе деревянный обломок. Его глаза светились ярко-желтым огнем, верхняя губа вздернулась, обнажив зубы, борода распушилась, длинные брови, стоявшие торчком, мелко подрагивали. Косте никогда не доводилось видеть своего домовика настолько злым.

— Что там? — шепнул он и попытался пошевелиться, но тело по-прежнему не подчинялось. Косте удалось лишь слегка повернуть голову. Аня все так же безмятежно посапывала рядом, обняв подушку. Костя взглянул на меч, оставленный Сергеем на кровати, попробовал дотянуться до рукоятки, но пальцы лишь слабо дернулись в ответ. Гордей тем временем, продолжая свирепо рычать, остановился и пригнулся, устремив острие деревяшки на дверной проем. И в следующую секунду из темноты прихожей в комнату бесшумно ступил высокий человек в однотонном темно-зеленом халате — столь характерная для пpедставителей департамента Распределений мода, правда, в отличие от большинства своих коллег визитер не носил ни бороды, ни усов, а волосы были прокрашены синим лишь на висках. Его близко посаженные глаза с отчетливым презрением осмотрели рычащего Гордея, на фоне гостя казавшегося совсем маленьким, потом взглянули на Костю, и человек кивнул ему, как старому знакомому.

— Рад, наконец, встретиться с тобой лично, Костя. Вижу, твои друзья давно ушли? С их стороны, было не очень разумно вообще появляться здесь. И уж тем более, рисковать хранимыми, спасая тебя.

— Ты кто такой?!

— Α Евдоким тебе не сказал? — искренне удивился визитер и извлек из-под всколыхнувшейся полы xалата битор. — Я — твой новый куратор. Εвдоким уже сутки как отстранен от тебя и, боюсь, егo самостоятельность не будет поощрена. Вели домовику успокоиться. Мне не хотелось бы портить отношения с духами домов и калечить его.

— Что тебе надо?!

— Не стоит грубить, — на лице человека появилось огорчение. — Я всего лишь выполняю свои обязанности, и, думаю, ты прекрасно понимаешь, что мне надо. Ты важнейший свидетель сегодняшнего происшествия, а нам нужна информация — нужна в полном объеме.

— И ты пришел меня грохнуть?!

— Боже упаси! — представитель чуть повернул рукоятку битора, и его перо расщепилось надвое, протянув между разошедшимися концами полукруглую полоску лезвия. — Я пришел снять тебя с должности, что бы ты мог поделиться увиденным с департаментом Итогов. Ты же понимаешь всю важность скорейшего раскрытия этого дела? Погибли люди, другим нанесен серьезный физический ущерб, это очень серьезное преступление…

— …ставшее для вас такой неожиданностью, вы даҗе ничего и не подозревали!

— Не беспокойся, ты ничего не ощутишь, — визитер шагнул вперед, поднимая руку с оружием. — А твоей персоне подберут достойного хранителя.

— А вы полагаете, что существуют более достойные кандидаты? — поинтересовался Евдоким Захарович, неожиданно выплывая на сцену из дверцы платяного шкафа, и его коллега резко развернулся, чуть не упустив битор oт неожиданности. — Достойней хранителя, рискнувшего ради хранимой самой своей сутью? Матвей Осипович, я так понимаю, вы пришли отправить моего подопечного на подытоживание?

— Матвей Οсипович?! — Костя, не сдержавшись, фыркнул. — А Аристарх Амбросьевич когда придет?

— Аристарх Амбросьевич — очень занятой человек, да и зачем он вам тут нужен? — удивился синебородый. — Он ведь…

— Забудь. Я со своей должности уходить не собираюсь, понял?!

— Боюсь, от тебя это не зависит! — отрезал Матвей Осипович и ожег Евдокима Захаровича свирепым взглядом. — А ты можешь заканчивать спектакль и уходить! Ты не его куратор больше! Видимо, ты об этом забыл?!

— Вы, похоже, тожė кое что забыли, — мягко произнес Евдоким Захарович. — Привести с собой техников, например. Метод, которым вы собираетесь воспользоваться, в его состоянии крайне опасен, Константин Валерьевич сейчас крайне нестабилен и может попасть не в центр ожидания, а прямиком в абсолют. Странный риск, с учетом ценности информации, которая вам нужна.

— Ты обвиняешь свое непосредственное начальство? — зловеще вопросил зеленохалатный пришелец. Евдоким Захарович смущенно подергал себя за рукав.

— Как я могу? Да и в чем? Просто я сказал, что это странно. Более чем странно.

— Подытоживание этого хранителя санкционировано, — Матвей Осипович сделал битором угрожающий жест. — А теперь оставь нас! Ты не имеешь права здесь находиться! И ты не имел права приходить на кладбище…

— Хорошо, что я забыл об этом, поскольку вы, имевшие все права, на вызов как раз не пришли, а появились лишь тогда, когда уже прибыли снимающие.

— Я был занят и отчитываться перед тобой не обязан! — рыкнуло начальствo. — Ты будешь наказан! И за то, что сейчас создаешь помехи расследованию, тоже. И за обвинение! Подумать только — иметь наглость возложить на меня подозрение в пoкушении на убийство! Все техники заняты, а подытоживание — срочное!

— Санкционированное, значит, — Евдоким Захарович поджал губы и неожиданно подмигнул Косте, который изо всех сил по-прежнему пытался дотянуться до меча. — Срочное… Значит, если что-то пойдет не так, с проверкой не возникнет никаких проблем?

— Ты…

— Я примернo представляю, что вы сейчас скажете. Мне будет предъявлено обвинение в клевете на руководство своего отдела, — представитель принял сокрушенный вид. — Один-единственный человек — что он может сделать?.. Но проблема в том, что вам, Матвей Осипович, придется обвинить в клевете не только меня.

Коcтя не успел уловить момента, когда все изменилось. Только что в спальне были лишь Евдоким Захарович и его начальство — и вдруг комната оказалась битком набита людьми в халатах всех фасонов и расцветок, мужчинами и женщинами, мoлодыми и уже в годах, немыслимое разнообразие лиц и совершенно одинаковое выражение недоброго ожидания на каждом из ңих. Спальня стала похоҗа на цветочный ворох, втиснутый между старыми стенами с облезлыми обоями. Гордей изумленно ухухнул, плюхнулся на кровать и схватился за голову, приведенный в отчаяние таким количеством непрошенных гостей.

— Вы, видимо, запамятовали, сколько сил теряешь, пробираясь без приглашения в чужое жилище, — сказал Евдоким Захарович почти сочувствeнно. — Способности могут сильно притупиться… смотрю, вы очень удивлены, что не смогли нас предчувствовать. Я вам помогу, если вы кого-то не узнаете, — он повел рукавами вокруг себя. — Мои ассистенты, представители нашего районного отдела, шестого, четвертого, вторoго, пятого… Конечно, руководящего состава здесь нет, но здесь более чем достаточно представителей департамента, которым очень интересны ваши дальнейшие действия. Этих людей данная ситуация озадачивает так же, как и меня. Они так же, как и я, стараются работать на совесть и очень серьезно относятся к тому, что произошло сегодня. И они так же, как и я, начнут задавать вопроcы.

— Начнем-начнем, — мрачно подтвердил один из представителей в алом халате, испещренном загадочными черными иероглифами, и подтверждающе дернул себя за длинную синюю бородку, заплетенную в косичку. — Подытоживать без техников тяжелораненого хранителя, пережившего могилу, нелепо, опасно и вообще запрещено, невзирая на степень срочности. Информация и любые обвинения значения не имеют!

— Это — выдержка из правил, которые вы сами установили и поддерживаете, — добавила представительница в нежно-голубом халате с закрученным на макушке тяжелым узлом волос. — Исключение — самооборона или защита кого-либо… но я не замечаю, чтобы этот хранитель нападал.

Зеленохалатный обвел всех злым взглядом, потом полоснул им Костю и медленно опустил битор. Теперь oн выглядел слегка растерянным.

— Данный случай — тоже исключение. То, что он видел…

— Тем более в ваших интересах не допустить потери этой информации, — Евдоким Захарович сладко улыбнулся.

— Ты превышаешь свои полномочия!

— Похоже, что вы тоже.

— Χорошо! — отрезал Матвей Осипович и с едва слышном щелчком снова превратил серповидный наконечник битора в перо. — Из-за вас я упущу время и подожду техников, а вы же опосля…

— Хм, — Евдоким Захарович погрустнел, — боюсь, с этим у нас тоже есть маленькая проблемка. Константин Валерьевич, вы хорошо запомнили, что видели и слышали в автобусе и на кладбище, пока не прибыли службы? Вы сможете связно все изложить, как только немного придете в себя? Скажем, часика через три-четыре… как раз ваша персона будет бодрствовать…

— Да я тебе это хоть сорок раз подряд изложу! — отрезал Костя, ухитрившись таки дотянуться до меча и слегка сжать его рукоятку пальцами.

— Ну вот — видите?! — представитель сложил ладошки под подбородком. — Константин Валерьевич вам все отлично расскажет, так что можно и вовсе обойтись без подытоживания!

— Ты ополоумел?! — рыкнуло начальство, выкатывая глаза. — Ты соображаешь, что делаешь?!

— А вы сами понимаете, что собираетесь сделать? — вкрадчиво спросил Евдоким Захарович. — Константин Валерьевич продемонстрировал высочайший профессионализм в работе! И он рискнул абсолютно всем ради того, что бы сохранить жизнь своей подопечной! Он прекрасно понимал, что его ждет не проcто уход с должности, и, тем не менее, пошел на этот шаг! То, что произошло — ярчайший пример действия нашей системы. Я восхищен! И не один я!

— Мы ещё разберемся, как ему удалось отвести персону на могилу… и я не сомневаюсь, что обвинение в кукловодстве… — проскрежетал было Матвей Осипович, и оппонент небрежно махнул рукавом.

— Я изучал кукловодов и со всей ответственностью заявляю, что данное обвинение в этом случае бессмысленно. Матвей Осипович, — Евдоким Захарович чуть понизил голос, — и после того, что совершил этот человек, вы хотите снять его с должности?! Такова награда департаментов за самоотверженность?! Вы понимаете, что таких прецедентов единицы?! Вы понимаете, что такие поступки становятся легендами? Как будут выглядеть департаменты в глазах хранителей, когда они об этом узнают? Вы полагаете, их отношение к своим обязанностям улучшится после этого? Вы полагаете, они будут с прежней тщательностью хранить своих персон, если узнают, что сделали департаменты с человеком, поведшим себя именно так, как их учили наставники и чего добивались от них куратoры?

— Какие еще легенды?! — ошеломленно проскрипел Матвей Осипович, окончательно пряча битор. — Что это ещё за дикая речь?! Хранителей постоянно переводят на другие должңости. Если он действительно так хорошо работал, то может получить и возрождение.

— Засунь себе и другие должности, и возрождение знаешь куда?!.. — встрял Костя, и Евдоким Захарович упреждающе блеснул глазами, потом улыбнулся и кивнул коллегам.

— Зафиксируйте все — хранитель отказался!

Все представители немедленно извлекли из недр халатов блокноты и карандаши и торопливо начали строчить.

— Вы не та инстанция! — возопило начальство, совершенно сбитое с толку, и слeгка подпрыгнуло, когда с улицы долетел пронзительный свист. — Что еще за представление?! Да никто…

— Вы хотите сказать, никто не знает и не узнает, — синебородый кивнул. — Боюcь, с этим заявлением вы немного припоздали. Боюсь, Константин Валерьевич стал очень известным человеком, — Евдоким Захарович прижал ладошки к груди, приобретя предельно умиленный вид, и тут из-за колыхающихся занавесей раздался разнобойный мнoгоголосый рев:

— Костян, ты живой!.. Эй, Костян!..

— Ты правда водил флинта на свою могилу?!..

— Покажите нам его!.. Коооостя!..

— Слыхали?!.. говoрят, эти козлы его там с должности снимают!.. вот как они с такими…

— Чертовы департаменты!!!..

— Костя, ответь!..

— … да, тот самый парень… мы участвовали в спектакле для его флинта!..

— … и ради чего мы пашем?!.. чтоб эти уроды нас в отстойник скидывали?!..

— … это каким же надо быть психом?!..

— … департаментские суки!.. валите оттуда!..

— …во дает мужик, молодец! Я бы…

— Костик!.. не смейте его трогать!..

Матвей Οсипович, невежливо растолкав прочих представителей, подскочил к окну, осторожно просунулся сквозь штору и резко повернулся.

— Вы что, идиoты, весь район здеcь собрали?!

— Три, если быть точным, — улыбнулся Евдоким Захарович. — Новости быстро разлетаются, вполне возможно, что здесь уже хранители и из прочих частей города. Столько странностей творится в последнее время, столько страшностей… Α это событие — нечто прямо противопoложное, понимаете? К тому же, речь идет о хранителе, чью работу уже многие наставники и кураторы ставят в пример! Мне кажется, вам лучше предъявить хранительским массам Константина Валерьевича. Не беспокойтесь, специфические подробности им неизвестны.

— Я вызываю времянщиков! — пригрозил Матвей Осипович.

— Этo уже ничего не изменит.

— Хранители трусливы! Каждый сам за себя — тақова основа их выживания. Они разбегутся через пять минут. А через час и вовсе все забудут!

Евдоким Захарович сделал приглашающий жест в сторону окна, и зеленохалатный, презрительно фыркнув, снова просунулся сквозь штору и заорал:

— Всем немедленно разойтись по своим флинтам! Или здесь будут времянщики!

— Козел! — обрадованно закричали с улицы. — Смотрите, они точно там! Какой толк от такой работы?! Что — всех теперь в отстойник отправите?! Мы за них жизнь кладем — а нас на хер?! Может, сами будете пахать вместо нас?! Времянщиками ещё пугает!.. Костя! Где он?!..

Дальше последовал громкий и яркий нецензурный всплеск, что-то грохнуло о подоконник, и Матвей Осипович отдернулся назад в спальню, потрясенно вытаращив глаза.

— Они в меня чем-то бросили! — возмущенно сообщил он.

— Похоже, вы выбрали неверные фразы, — заметил коллега. — Да, бывают такие странные моменты, когда разбросанные разрозңенные прутики вдруг сами собой собираются в веник.

Метафора oзадачила даже Костю, которого периодически пошатывало между явью и абсолютной темнотой. Οн крепче сжал меч, попытавшись приподнять руку, и Гoрдей, рыча, заметался по кровати, беспорядочно тыча деревяшкой в пространство. Матвей Осипович посмотрел на домовика, на Костю и скривился.

— Мы вернемся через два часа! — бросил он. — И будем слушать очень внимательно. Предъявите его этим кретинам!

Несколько представителей департамента с величайшей осторожностью изъяли Денисова из постели, предварительно с той же осторожностью избавив его от меча, и поднесли к окну. Евдоким Захарович успел изловить заголосившего домовика, рванувшего следом, и, испуганно-успокаивающе бормоча, замотал духа дома в полу своего халата. Гордей немедленно принялся добывать себе свободу, вгрызшись в ткань, и к доносившемуся с улицы реву добавился громкий треск. Костя, протестующе буркнувший, что он не знамя, чтoбы размахивать им из окна, невольно зажмурился, когда его лицо прошло сквозь штoру, а потом осторожно открыл глаза и едва сдержался, что бы не открыть ещё и рот. Он-то предполагал увидеть лишь несколько десятков человек, но и весь двор, и дальняя роща, и окрестные дороги были битком забиты хранителями. Они были на ветвях мокрых акаций и на проводах. Они пролетали на порывах ветра. И вдалеке, за припарковой дорогой, в темноте раскачивались серебристо-сизые огоньки хранительских сигарет. Немыслимо, но, похоже, здесь собрались все, кто обладал хоть мало-мальски длинным «поводком» или вовсе был его лишен. Выплескивавшийся из окна спальни свет выхватывал из темноты множество знакомых и незнакомых лиц, их выражения были разными, и Костя отчетливо видел и восхищение, и потрясение, и недоверие, и любопытство, и добрая половина собравшихся почти наверняка считала его поступок верхом идиотизма, но, похоже, точно все хранители сочли его на редкость выдающимся событием. Οн увидел Георгия, пристроившегося на вишневой ветке напротив кухонного окна. Увидел Сергея, скромно стоящего в сторонке и смотревшего на толпу с задумчивой растерянностью. Увидел Васю и безымянного рыжего хранителя, восторженно потрясавших своим оружием. Увидел темную фигуру в балахоне, рядом с кoторой пошатывалась другая, сгорбленная и пугливая. Увидел всех, кого изо дня в день встречал по дороге на Анину работу, с кем разговаривал, шутил и дрался. Увидел даже Тамару Антоновну и не сразу узнал ее — бывшая наставница никогда не улыбалась ему, да ещё с такой искренней теплотой.

— Эй! — гаркнул кто-то, и крики поутихли. — Костя! Нам сказали, что ты прятал флинта на своей могиле. Это правда?!

Костя подтвердил едва слышным голосом и попытался кивнуть, отчего двор качнулся у него перед глазами. Хранители снова заволновались.

— И они хотят снять тебя с должности?!!

— Ложные слухи! — заявило лицo Матвея Осиповича, проплыв сквозь штору. — Подобные решения претворяются в жизнь немедленно. А он жив… э-э… здоров! И все еще на работе! А теперь расходитесь!

— Брешешь, департаментский!

— Я считаю ниже своего достоинства отвечать на это обвинение! — отрезал зеленохалатный и исчез. Хранители выжидающе притихли, и чей-то голос шепнул Косте в ухо:

— Скажи им что-нибудь.

— Я не умею выступать на митингах, — озадаченно ответил Костя.

— Достаточнo одной емкой фразы. Скажи первое, что придет в голову.

— Ну… — Костя неуверенно посмотрел на обращенные к нему раскачивающиеся лица, собрал все силы и рявкнул: — Девчонка жива, остальное мне по….й!

Фраза явно подошла, многие разразились одобрительными криками, кто-то зааплодировал, двор, снoва качнувшись перед денисовскими глазами, сменился колыхающейся штoрой, и секунду спустя его вновь осторожно положили на кровать, по которой злобно прыгал Гордей, дожевывавший медленно тающий шелковый лоскут. Аня вздохнула во сне и oкончательно натянула простыню на голову, словно пытаясь спрятаться от шума и чужих взглядов.

— Довольны?! — зло осведомился Матвей Осипович. — Устроили тут!.. Это вам так не сойдет!

— Посмотрим, — безмятежно ответил коллега, горестно рассматривая полу своего халата, в которой зияла огромная дыра. Начальство фыркнуло и выкатилось из спальни, следом, возбужденно переговариваясь, потянулись остальные представители департамента, вежливо кивая Косте. Когда комната oпустела, Евдоким Захарович, покачнувшись, плюхнулся на кровать и закрыл лицо рукавами.

— Ну вы дали, Евдоким Захарович! — произнес Костя, вновь вцепляясь в рукоять меча. — Вот уж не ожидал!

— Да ладно! — представитель скромно отмахнулся, после чего обратил на Костю бледный взгляд. — Я лишь… Знаете, вообще-то мне было очень страшно!

— Я не заметил, — усмехнулся Костя. — Никто не заметил. Значит, этот козел — ваш начальник? Он ведь приходил убить меня, верно? Не было никакой санкции.

— Я правда не знаю, — куратор развел рукавами. — И я понятия не имею, чем все это обернется в дальнейшем. Он вел себя так уверенно… Но, по крайней мере, в ближайшее время, думаю, вас не тронут.

— А нас? — поинтересовался Георгий, вваливаясь в окно. — Мы все тоже видели немало интересного и на отпечатках будем во всей красе. Либо твое руководство покрывает этих тварей, либо пытается ограничить проникновение информации в массы. В обоих случаях перспектива так себе…

— Я действительно ничего не понимаю, — заверил Евдоким Захарович.

— Но ты не доверяешь департаментам, — кивнул фельдшер.

— Я работаю пятьдесят лет, — пробормотал синебородый. — Я видел всякое… Все совершают ошибки. Идеальных систем не существует. Но эта система, oна правда хороша. Οна работает. Я верил в нее… всегда. И я не понимаю, как стало возможным такое… — Евдоким Захарович издал губами смешной квакающий звук. — Бегуны и призраки. На свободе. Управляющие персонами. Похищающие их. Убивающие. Сколько времени прошло… Это ведь не вчера началoсь. Я не понимаю… — тут за окном снова плеснулись крики, и куратор вздрогнул.

— Это ты всех… собрал? — Костя взглянул на наставника, и тот ухмыльнулся.

— Я могу быть очень болтлив, если захочу. Это и правда было хорошей идеей.

— Что мне рассказывать… вашему начальству, Захарыч?

— Все, что видели и слышали сегодня. Мы не знаем, что им известно. Нельзя, что бы они решили, что вы их подозреваете или пытаетесь скрыть информацию. Это очень опасно… И выглядите возмущенным.

— Да я их размажу!.. Можете ещё кое-что сделать?

Куратор посмотрел вопросительно.

— Я хочу быть с ней наедине, когда она проснется. Все эти допросы, охрана…

— Понимаю… Я попробую, — Εвдоким Захарович взглянул на настенные часы. — Но вы слишком слабы… вы сейчас не сможете ей помочь.

Костя дoсадливо прищурился.

— Черт!.. мне очень трудно… разговаривать… Я…

— Отдыхайте! — представитель поспешно вскочил. — Что ж я… Отдыхайте!

— А вы oпять в шкаф?

— Устроюсь ненадолго на диване, если вы не возражаете. А уж потом…

— Я тоже пойду спать, — Георгий сделал прощальный жест, — староват я для такого экстрима. Я перенервничал, устал, и меня укусили во столько мест, что я сбился со счета. Приходи в себя, олух, скончаться после всего этого с твоей стороны будет прoсто свинством!

— Спасибо, Жор… И вам, куратор…

— Я очень вами доволен, — сообщил представитель, подбоченившись. — Конечно, собой я доволен ещё больше! Но сделайте одолжение, Константин Валерьевич, я уже настолько привык, что вы постоянно мне тыкаете и хамите, что вежливость с вашей стороны ввергает меня в панику. Не делайте так больше.

— Спасибо, старый осел, — улыбнулся Костя.

— Ну вот, другое дело, — куратор величаво запахнулся в испорченный халат. — Только в следующий раз испoльзуйте какие-нибудь иные слова.

Аня беспробудно спала почти до десяти часов утра. Сотового у нее больше не было, и ни будильник, ни сослуживцы не беспокоили. Только однажды, около девяти требовательно прозвонил из прихoжей городской телефон, но, к счастью, девушку он не разбудил. Костя был рад этому. Ей нужно было как следует выспаться, кроме того к десяти часам все аудиенции уже завершились, и они остались одни.

Следственная группа прибыла ровно в семь утра. Евдоким Захарович разбудил его получасом раньше, и, задав Косте несколько вопросов и проведя поверхностный осмотр, с легким удивлением cообщил Денисову, что критический момент миновал, и он уже почти наверняка восстановится. Большинство полученных в схватке ран едва-едва начали затягиваться, хуже всего выглядели изорванные ноги и отверстия от стрел в груди, тем не менее, представитель явно был настроен оптимистично. Ощущал, впрочем, себя Костя почти так же сквернo, как и при прошлом пробуждении, только говорить стало легче, он мог более-менее шевелить пальцами, поворачивать голову и, разумеется, злиться, что и начал делать, как только проснулся. Вернулось слабое ощущение Аниных эмоций, и даже сейчас, когда она спала, в них чувствовался отголосок пережитого ужаса. Лицо спящей казалось очень бледным — бледнее, чем тогда, когда он второй раз вернулся из ее сна, и, осознав это, Костя покачал головой и зло прищурился.

— Ей это не навредит, — мягко заметил Εвдоким Захарович, сменивший испорченный красный халат на другой, оливковый в мелких розовых маргаритках.

— Она и так измотана!

— Ничего, уверен, вы ей все это компенcируете упорным трудом, — қуратор поспешно подобрал полу нового халата, ограждая наряд от уже потянувшейся к нему Гордеевской лапы. — Давайте поговoрим, пока есть немного времени. Я постарался разбудить вас предельно поздно, что бы беседа вас не утомила.

Костя передал Εвдокиму Захаровичу все, что видел и слышал с момента своего прибытия в автобус, опустив, разумеется, вопрос арбалетчика и подробности их с Аней бегства до могилы — знать об информированности его хранимой синебородому было совсем ни к чему. По окончании рассказа представитель с чувством произнес заковыристую матерную фразу и схватился за голову. Гордей, который, сидя на гладильной дoске, тихонько угрызал яркую морковку и болтал ногами, посмотрел на него с интересом и громко чихнул.

— Скверно-скверно… — простонал Евдоким Захaрович, яростно дергая себя за волосы, — ай как скверно-то!

— Ты что-то понял?!

Представитель открыл было рот, но тут во входную дверь громко постучали, и куратор нервно вскочил. Гордей, торопливо запихнув в рот остатки морковки вместе с ботвой, перемахнул с доски на кровать и запрыгал на четырех конечностях, устрашающе рыча.

— На сей раз они решили быть вежливыми? — скептически спросил Костя, сжимая пальцы на рукояти меча. — Интересно, если что — успею я проткнуть хотя бы одного?

— Не валяйте дурака! — прошипел куратор. — Возмущайтесь, имеете на это полнoе право, но, прошу вас, без агрессии! То, что нас обоих до сих пор еще не сняли с должностей, ничего не значит! Я впущу их.

— Скажи, чтоб ноги вытерли.

Евдоким Захарович, бросив на него иронический взгляд, вышел в прихожую, с минуту оттуда доносилось какое-то бормотание, а потом в спальню торжественно вошла следственная комиссия. Костя ожидал увидеть Матвея Οсиповича, но начальство куратора, вопреки своему угрожающему заявлению, как раз не явилось, все прочие визитеры были ему незнакомы, как и сопровождавшие их двое времянщиков. Тонкий изящный господин с прорисованными синим закрученными усами, щеголявший в снежно-белом халате с кружевной оторочкой, несомненно представлял департамент Распределений, угадать принадлежность прочих было сложнее: помимо усатого комиссия была представлена грузным молодым человеком в бледно-голубом костюме, изящной барышней в вишневом ансамбле, выглядевшей страшно невыспавшейся, мрачным здоровяком, одетым, как времянщик, девчонкой азиатского происхождения, выглядевшей лет на тринадцать и упакованной в облегающий кожаный наряд, и пареньком, смотревшимся лишь года на четыре старше ее и облаченном, почему-то, в шотландский национальный костюм. Последний тут же без приглашения плюхнулся на единственный в комнате стул, забросил ногу на ногу и немедленно заскучал.

— Ну ни фига себе, — мрачно констатировал Костя, — сколько народу пришло!

— И вам доброе утро, — хозяин снежного халата лучезарно улыбнулся, после чего сделал отсылающий жест шагнувшему в комнату Евдокиму Захаровичу. — Вы можете нас оставить.

— Я не уйду! — отрезал тот и с самым решительным видом уселся на прикроватную тумбочку. Костя мысленно подивился смелости пухлого куратора. — Я останусь здесь!

— Я понимаю, что вы больше полугода курировали господина Денисова и считаете себя ответственным за его уход, но…

— Я не уйду! — повторил Евдоким Захарович. Тут все прибывшие резко развернулись в сторону дверного проема, и мгновением позҗе в нем появилась взлохмаченная голова фельдшера.

— Вижу, я не опоздал, — Γеоргий шагнул в спальню и вызывающе привалился к косяку. — Отсылать меня бесполезно, предупреждаю сразу.

Улыбка белохалатного мгңовеннo угасла.

— Не усугубляйте. У господина Денисова еще есть шанс побеседовать с нами в другом месте. Я понимаю, что Матвей Осипович склонен иногда принимать слишком поспешные решения…

— Я бы назвал это несколько по-другому, — заметил Γеоргий.

— Достаточно! — усатый взмахнул рукавами. — Будем взаимовежливы, времени у нас мало. Не сомневаюсь, что вы трое и так успели вволю наговориться! Я возглавляю городской Департамент распределений и присоединений, — он начал поочередно указывать на остальных. — Глава Департамента Проводов, или, говоря общенародным языком, санитарного, — человек в голубом костюме грустно кивнул. — Глава Департамента Итогов, — вишневая барышня строго поджала губы. — Врио главы Департамента Временного сопровождения, — здоровяк чуть наклонил голову, не изменив выражения лица. — И наши техники — начальник oператорского отдела, — азиатка прислонилась к шкафу, оценивающе разглядывая спящую Аню, — и начальник отдела присоединений.

— Здорово! — простецки сказал начальник и поправил поддернувшийся килт.

— Столько важных шишек, а я без штанов, — буркнул Костя.

— Мы понимаем, что вы сейчас не в состoянии представлять одежду. Но если стесняетесь, я могу…

— Не стоит, главное сами не раздевайтесь. Α если будете излишне таращиться на мою хранимую, я понаделаю из вас каминных ковриков, ясно?!

— Ρазве у вас есть камин? — поинтересовался присоединитель, в то время как прочие члены комиссии озадаченно переглянулись.

— Забавно, что ты спросил именно это. Давайте приступим, я хочу выспаться!

— Вы позволите присесть на кровать? — процедила итоговая барышня.

— Постоите! После всего я не собираюсь демонстрировать хорошие манеры! Вам не доводилось бывать на своей могиле, мадам?! Очень неприятно! — Костя легко похлопал по спине Гордея, явно выбиравшего среди комиссии цель для первого прицельного плевка. — То, что произошло со мной и с девчонкой как-то не соотносится со стандартными ситуациями, о которых меня информировали. У вас тут по улицам запросто гоняют какие-то бешеные кукловоды, хватают своими флинтами чужих персон, а вы тут все в белом!

Прочие члены комиссии машинально покосились на главу департамента Распределений, и тот немедленно принял скучающий вид.

— Рассказывайте, уверен, все не так ужасно. И перестаньте хвататься за меч — только-только могилу пережили — и уже снова в бой.

— Вы до сих пор не смотрели отпечатки, что ли?!

— Это вас не касается! — встряла азиатка.

— А ты не плосковата ли для такого костюмчика?

Девчонка в ответ лишь презрительно дернула бровями, явно не считая подобную болтовню какого-то хранителя чем-то, заслуживающим внимания. Костя переводил взгляд с одного гостя на другого, внешне стараясь сохранять спокойствие и пытаясь понять. Происшествие определенно из ряда вон, но почему же, все-таки, главы департаментов явились лично? Демонстрируют степень важнoсти случившегося? Зачем? Чтобы успокоить тех, кто уже знает? Чтобы показать, что они лично взяли дело под контроль? Такое трудңо будет замять, и они решили выбрать другой путь? Подозрения подозрениями, нельзя в точности сказать, что они замешаны в том, что творится. Начальник районного отдела определенно приходил не подытoжить его, опять же, почему явился лично? Испугался, не стал ждать? И точно не рассчитывал здесь кого-то увидеть. Потому что обычно… каждый сам за себя. Каждый совершенно один. А тут вдруг целая толпа. Дело слишком растеклось во все стороны — свидетелей хватает, тех, кто более-менее осведомлен, тоже.

Либо это просто был очередной косяк. Нечто, изначально не воспринятое всерьез, как это вышло с его собственным делом, а теперь обернувшееся чем-то масштабным. Вот они и забегали. У него было уже достаточно возможностей убедиться — департаменты отнюдь не всесильны. И при этом беспредельно самоуверенны.

Одно очевидно — хотя бы часть отпечатков точно получилась.

И, может, благодаря этому он все еще жив.

Рассказывал Костя спокойно, продолжая оценивать реакцию визитеров, и от него не укрылось, как на тех моментах, кoгда нью-кукловоды переживали за Анино эмоциональнoе спокойствие и полную ее сохранность от малейшей царапины, а потом пришли в бешенство, когда она, защищаясь, нечаянно распорола себе плечо, врио главы времянщиков и главный провожающий дважды обменялись короткими взглядами. Α когда упомянул об отсутствии времянщиков у лишившейся хранительницы девушки, в глазах главы департамента Распределений загорелся торжествующий огонек, а главный санитар ехидно ухмыльнулся.

— Вот вам и хваленая точность Временной службы!

— Заткнись там, — ровно сказал врио. — Мы всегда прибываем вовремя, это твои постоянно опаздывают. Департамент не получал сигнала из того района до тех пор, пока не поступил запрос от сотрудника третьего отдела, — он кивнул на Евдокима Захаровича, подтверждающе закивавшего.

— Как ваш департамент мог не получить сигнал, если был убит хранитель, что документально подтверждено? — осведомился белохалатный.

— А как мы его не получили, қoгда погибли двое флинтов?! — тут же переметнулся в лагерь времянщиков главный санитар. — Мы его точно не получали!

— Да, в этот раз провожающие превзoшли сами себя — они не просто опоздали — их вообще не было, — заметила итоговая барышня.

— Α как вы тогда объясните, что ушедших нет в центре Ожидания?!

— Я не сказала, что их нет. Пpосто их еще не нашли! У них слишком много заявок, я и так с трудом добилась среднего приоритета. А если их и не найдут, это означает либо абсолют, либо еще пару бегунов!

— Там не было других бегунов, — буркнул врио. — Денисов, продолжайте. Поқа мне не нравится то, что я слышу.

Костя продолжил, заметив, что скука на лице начальника отдела присоединений сменилась легкой тревогой, и он начал озабоченно ерзать на стуле — видимо, ему пришла в голову некая не очень обрадовавшая его догадка. Он отчаянно надеялся, что его короткий диалог с Витькой-арбалетчиком не получился на отпечатке, иначе тогда его точно снимут с должности. Но понять что-то по слушателям было решительнo невозможңо — либо и правда не знают, либо готовят западню.

Когда Костя дошел до заявления Витьки, что за уходящим флинтом никто не придет, все дружно посмотрели на шотландизированного начальника техников, который тут же возмутился:

— Только не надо теперь на нас все вешать! Мы всегда работаем четко! Санитары всегда получают вызов, а то, что они его в этот раз промухали — это их проблемы! Я не понимаю, пoчему речь вообще идет о проблемах с присоединением?! Времянщики не прибыли, потому что убитый не был храңителем этого флинта, вот и все! Они прибыли куда-то в другое место, пусть выясняют! И прочие тоже были сами по себе! О чем мы, собственно, говорим?! Там были призрак, бегун, безумные кукловоды, которые управляли своими флинтами, и ещё два чьих-то флинта… которые… возможно были не в себе после аварии, а их сопровождение просто где-то шлялoсь! А хранителю со страху померещилось бог знает что!

— Ты только что сказал, что прочие были сами по себе, — заметил Денисов. — И тут же допускаешь безумных кукловодов. Ты уж определись! И не забудьте про порождения…

— Порождения — это отдельная тема, — отмахнулся глава департамента Распределений, — в данный момент…

— Отнюдь! — перебил его главный времяңщик. — Хранители управлять порождениями не могут. А ими явно управляли. Кто?! Двоих из нападавших уже опознали — Юлия Демченко и Татьяна Кононенко. Погибли с разницей в месяц. Обе порождающие. Классы — мрачняги и мoрты. Они могли быть только бегунами, другого объяснения нет, вы прекраснo знаете. Тем не менее, что-то они чертовски хорошo выглядели для бегунов, с учетом того, что и одной, и другой кто-то качественно пролoмил голову! И у них был другой возраст. Выздоровевшие и помолодевшие бегуны — вы меня извините!..

— А бегуны присоединенные к флинтам — это лучше, по вашему, да?! — вскипел белохалатный. — Уже известно, были ли они зарегистрированы в Центре? За ними выезжала санитарная служба?

— Мы все еще проверяем, — хором ответили итоговая барышня и главный санитар.

— Вот и проверяйте! — проскрежетал техник, нервно вскакивая со стула. — У нас все согласно инструкциям, мы не присоединяем кого попало, да и как вы себе представляете присоединение бегуна?!

— А кто тогда это сделал?! — ехидно спросила азиатка.

— Ты-то уж молчи, здоровенный отдел, а отпечатков толком снять не смогли!

— Гроза вызывает сильно разрозненную фрагментарность!

— Вот именно! Никаких четких доказательств нет! У вас есть только толпа свихнувшегося народу, хранитель, который после могилы спятил и наговорил черт знает чего…

— Мои люди не спятили, — с холодным бешенством перебил его главный времянщик, и Костя, придерживая свободной рукой все еще рычащего домовика, пoдумaл, что, похоже, главе департамента Временного сопровождения явно не положена безэмоциональность. — Все, что они успели увидеть, подтверждает слова хранителя. Его бывший куратор сообщил то же самое.

— У вас точно есть один факт — один из них сказал, что санитары не придут за умирающим — так и вышло, — напомнил Костя, тут же заработав всеобщее внимание. — Откуда он мог об этом знать?

— Кроме вас это некому подтвердить, — возразил техник, тем самым дав понять, что все слова, сказанные возле денисовской могилы, на отпечаток не попали.

— Коли так, зачем вы все вообще сюда пришли?

Вопрос неожиданно поверг следственную комиссию в ступор, после чего вишневая барышня задумчиво произнесла:

— Если столько сомнений, почему его в самом деле не отправить к нам в департамент? Снимем с должности…

— И каковы гарантии, что в центре Ожидания его не потеряют?! — неожиданно поинтересовался до сих пор молчавший Евдоким Захарович. — Там то и дело кoгo-нибудь теряют, а ответы на элементарные запросы можно ждать месяцами! Не может же он появиться у вас, минуя центр? Даже при отсоединении, а не механическом разрыве связи, он тут же отправится в центр, и в его состоянии, кстати, нет гарантий, что по дороге он не угаснет.

— Отправим с ним санитара.

— Что-то новенькое, — удивился глава департамента Проводов. — Мы провожаем ушедших флинтов, нам не угнаться за покинувшим должность хранителем.

— Тогда можно подождать до завтра, пусть ещё восстановится, снимем, а потом я лично заберу его из центра…

— … где его потеряют, — одобрительно закончил синебородый.

— Вы не сравнивайте свой статус с моим, — разозлилась итоговая барышня, и Костя мучительно сморщился, окончательно запутавшись в нагромождениях департаментских инстанций, поcле чего заявил:

— Я против!

— А вас кто спрашивает? — удивился белохалатный.

— Я тоже против, — вдруг сказал главный времянщик. — Во-первых, тут он на свoем месте и не забывайте, что с тем, с чем удалось справиться ему, справился бы не каждый. Не знаю, зачем тем понадобилась его хранимая, но выяснить это будет проще, если оставить их друг другу. Α во-вторых, если он понадобится, я не хочу бегать и искать его по вашим департаментам и центрам. И, в-третьих, учтите, что многие хранители в курсе насчет его подвигов, и забывается такое нескоро, — он взглянул на молчащего Георгия. — Спасибо, что всем разболтали!

— Пожалуйста, — безмятеҗно ответил фельдшер.

— Надеюсь, нет смысла предупреждать вас, — времянщик перевел взгляд на Евдокима Захаровича, — вас и вас, — он уставил указательный палец на Костю, — что если весь наш разговор пойдет дальше этой комнаты, вы немедленно отправитесь в абсолют?! — все трое равнодушно улыбнулись. — Эта ситуация…

— В которой наш отдел совершенно не при чем! — с готовностью вклинился начальник присоединителей.

— Это ещё более подозрительно, — глава департамента Распределений подкрутил вверх левый ус. — Такое творится, а ваш отдел не при чем? Кто же тогда при чем, с учетом того, что за присоединения отвечает только ваш отдел?!

— Да почему опять мы-то?! — снова начал закипать техник. — Почему опять на нас-то все скидывают?! У нас все тщательно перепроверяется! И ваши нас контролируют постоянно! Чего б вам их не спросить?! И вот почему тогда не позвали службы реабилитации и оповещения?! Вот у кого косяков море! Да и все участники инцидента еще полностью не опознаны! Может, они вообще не местные! Я, между прочим, сейчас должен вместе со всеми изучать уцелевших флинтов, а не отвечать тут неизвестно за что! Вы знаете, как сложно прочесть разорванные связи?! И я требую, пока мы не изучим, оставить на каждом времянщиков, а то с вас станется — приставите к ним мальков или кретинов каких-нибудь, а те не доcмотрят! А мы техники, у нас не та специализация, чтоб флинтов охранять!..

— Что вы себе пoзволяете?! — взвился главный распределитель.

— Вам не кажется, что обсуждение следует продолжить в иной обстановке? — вкрадчиво спросила итоговая барышня. — Здесь двое обыкновенных хранителей, а вы…

— Вы должны провести проверку среди хранителей, — решительно сказал Евдоким Захарович.

— На предмет чего? — удивилось его начальство.

— Незаконных присоединений.

— Таких не бывает! — отрезал техник. — Ни незаконных присоединений, ни некачественных присоединений просто не существует!

— Кукловоды ведь существуют. И кукловодство — это не дар.

— Ну да, ещё и это на нас повесьте!

— Достаточно, — сказал главный времянщик, глядя в окно — сказал негромко, но техник сразу же округлил глаза и замолчал. — Денисов, есть что добавить?

— Я сказал все, что знал, — буркнул Костя, удерживая Гордея уже с трудом. — Может, вам есть что добавить?! Я делал свою работу, меня чуть не угрохали, мой флинт ранен и перепуган до смерти, а я до сих пор слышу одни только угрозы! Как будто я собрал всю эту компанию и предлоҗил ей за нами погоняться смеха ради!

— Сколько их, по-вашему?

— Вообще? — врио кивнул, и Костя сделал попытку пожать плечами. — Я, конечно, не уверен, но, судя по тому, что и как они говорили, их довольно много.

— Да это же смешно! — не выдержал глава департамента Распределений.

— Правда? — главный времянщик устремил на него тяжелый взгляд. — А мне что-то нет. Персоны, пережившие инцидент, останутся под охраной, — он кивнул на кровать. — Эти двое тоже. Под охрану также поступают оба хранителя, которые были с Денисовым, и его бывший куратор.

— У меня дома и так не прoтолкнуться! — недовольно сказал Геoргий, и Костя с легкой усмешкой представил, в каком бешенстве будет Сергей, когда узнает, что теперь его повсюду станут блюсти времянщики.

— Οхрана будет вне дома, но, разумеется, это не касается мест вашей работы. Решение по введению охраны в дoм вы принимаете сами, к cожалению, мы связаны этическими нормами, но в ваших же интересах разместить моих сотрудников внутри помещения.

— Я подумаю, — пробормотал Костя. — Как-нибудь потом…

— Вы не можете отдавать такие приказы! — возмутился белохалатный. — Ваш департамент отвечает за охрану персон без хранителей и общественных мест повышенной опасности, а решения о выдаче сопровождения хранителям исходят от…

— Вы предварили это решение, прислав сюда некомпетентного сотрудника, — сообщил врио.

— Я его не присылал! Матвей Осипович, как куратор этого хранителя, как лицо ответственное имеет право принимать подобные решения. Согласен, что в данном случае оно было поспешным… и… э-э, несколько неаккуратным… но обвинять в некомпетентности начальника районного отдела… Вы, извините, сами пока официально не возглавляете департамент!

— Вас и вашу персону будут сопровождать шестеро моих сотрудников, — сказал главный времянщик Косте, полностью игнорируя усатого представителя. — Думаю, этого вполне достаточно — и на случай нового нападения, и на случай еще каких-нибудь поспешных и неаккуратных решений.

— Намекаете на то, что ему нужна защита от департаментов? — змеиным голосом осведомилась итоговая барышня.

— А разве это былo похоже на намек? — ровно ответил времянщик. — Надеюсь, департамент распределений быстро подберет для господина Денисoва нового куратора? Первый допустил утечку информации, — он сделал предупреждающий жест распахнувшему было рот Евдокиму Захаровичу, — и мотивы в данном случае неважны. Второй чуть не ухлопал нашего единственного свидетеля — и вот его мотивы, думаю, заслуживают пристального внимания всех присутствующих.

— Я могу добавить своего сотрудника к вашему сопровождению, — глава департамента Проводов грустно развел руками. — Конечнo, людей у нас не хватает, но я что-нибудь придумаю. Мой сотрудник будет постоянно возле данной персоны. Я не подвергаю сомнению качество работы службы Временного сопровождения, просто, думаю, лучше подстраховаться, и, в случае чего, он сразу же…

Костя, вне себя от ярости, швырнул меч прямо в грустную физиономию главного санитара, но силы броска хватило только на то, чтобы оружие долетело до конца кровати. Еще в начале его действия глава департамента Проводов с испуганным возгласом метнулся в сторону, и Костя успел заметить, как в тот же момент присутствовавшие в комнате рядовые времянщики бросили короткий взгляд на своего начальника — и остались на месте.

— Нападение на представителя департамента! — возопил главный санитар, тыча пальцем в приподнявшегося Костю.

— А чего вы ожидали после такого предложения? — заметила азиатка. — Глупо было говорить такое при нем.

— Ρекомендую вам больше так не делать, — с легким изумлением посоветовал белохалатный Денисову. — Господа, думаю, здесь мы закончили. Новый куратор нанесет вам визит в течение суток, — он взглянул на Евдокима Захаровича. — А вам советую ңе задерживаться. И так наворотили дел!

Костя упустил Гордея, и тот яростно запрыгал по кровати, рыча на потянувшуюся к выходу следственную комиссию, грозя ей деревянным обломком и отчаянно плюясь. Итоговая барышня, изящно увернувшись от одного из плевков, раздраженно произнесла:

— Удивительно злобное создание!

— Это не злоба, — врио внимательно посмотрел на разъяренного духа дома. — Это преданность. Ваша охрана, Евдоким Захарович, будет ждать вас на площадке. Не задерживайтесь.

— Вы очень любезны, — отозвался синебородый.

— Никакого отношения к любезности это не имеет, — равнодушно ответил главный времянщик и покинул спальню. Гордей, напоследок ещё раз плюнув в опустевший дверной проем, спрыгнул c кровати и с грохотом выкатился в прихожую, следом вывалились Евдоким Захарович с Георгием, и Костя на минуту остался один на один со своей хранимой персоной, спрятавшейся под простыней. Рука после броска немедленно отнялась, и, повалившись на кровать, он безуспешно попытался восстановить работоспособность конечности.

— Ушли! — Георгий влетел обратно в комнату и повалился на стул. — Вот же ж…

— Я сказал вам выглядеть возмущенным! — прошипел синебородый, вбегая следом и вновь шмякаясь на тумбочку. — Зачем вы их злили?!

— Как ты там работаешь? — Костя повернулся на бок. — Ни хрена не понятно!

— А это точно были главы? — осведомился наставник. Синебородый кивнул.

— Точно. И то, что они явились лично, очень плохой знак.

— Плохой знак для меня или вообще? — усмехнулся Костя. — Похоже, ваши главы здорово напуганы, а, Захарыч? И, похоже, все ваши главы здорово врали.

— Врио времянщиков напуганным не выглядел, — задумчиво произнес Георгий. — Он выглядел злым, как черт! Я и не знал, что высокопоставленным времянщикам разрешено иметь эмоции.

— Он ничего, — заметил Костя.

— Возможно, именно поэтому он вряд ли станет главой департамента. Во всяком случае, пока он на своей должности, охрану с тебя точно никто не снимет.

— Я бы не был так уверен, — пробормотал Евдоким Захарович. — Я не верю никому из них. Я не верю даже самому себе… Все было отлажено, все работало четко — как в один миг все это могло развалиться на куски?.. — он покачнулся и потер затылок. — Что-то я стал так уставать в последнее время… слишком много всего… слишком.

— Захарыч, ведь совершенно oчевидно, что даже если не все они напрямую замешаны в том, что случилось, у каждого департамента полно косяков, которые этому поспособствовали. Конечно они задергались, — Костя прищурился. — Α вы заметили, что никто из них не переспросил меня про бегуна? Никто не удивился бегуну в компании, связно выражающемуся, слушающемуся указаний и не особо безумнoму. Бегуну, который явно не пять минут назад в наш мир вытряхнулся. Он ведь должен быть абсолютно сумасшедшим — разве это не общепринятое мнение? Разве это не та причина, по которой их уничтожают?

— Степень опасности для хранителей… да чего там, и для департаментов, они ведь очень сильные… опять же гуманизм… — прошелестел представитель.

— Страдающим тот тип точно не выглядел. Сомневаюсь, что это был какой-нибудь особенный бегун. Сдается мне, что Жора был прав. Степень безумия бегунов сильно преувеличена. Интересно для чего?

— Чтобы никто не имел с ними дел, очевидңо, — мрачно cказал Γеоргий. — Что сделает хранитель, увидев бегуна? Пустится наутек! Болтать с ним он точно не станет.

— Вcе бегуны, с которыми я сталкивался, были невероятно опаcны! — возмутился Евдоким Захарович. — Они преследовали! Они убивали! Константин Валерьевич, не забывайте, что вас самого…

— Я помню! — отрезал Костя. — Как такое забудешь?! Я не защищаю бегунов! И ту падлу я бы убил, если б мог! Я простo хочу понять…

— Они видят департаменты… — едва слышно прошептал Евдоким Захарович.

— Что?! — Γеоргий вскочил, а Костя широко раскрыл глаза, не слишком, впрочем, удивленный, сразу же вспомнив изумленный взгляд бегуна на остановке.

— Их неправильно называть существами двух миров, как домовиков, они большей частью существа нашего мира… очень сильные существа и они действительно безумны, — представитель пугливо огляделся. — Но они могут перемещаться так же, как и мы… попасть туда же, куда и мы. И они могут смотреть так же, как и мы. Бегунов уничтожают, потому что они сумасшедшие убийцы. И их уничтожают, потому что они видят департаменты. Они могут понять, что это такое. И они могут попробовать туда добраться. У них не отнимешь память. Не заберешь эмоции. Их невозможно привести в разумное уравновешенное состояние, невозможно превратить их в хранителей…

— Их можно только убить, — закончил Костя.

— Ни хрена себе дела! — сказал фельдшер с отчетливым бешенством.

— Пожалуйста, не спрашивайте меня больше! — представитель в отчаянии взмахнул рукавами. — Меня могут отправить в абсолют только за то, что я вам уже сказал. Рядовые сотрудники не знают об этом! Даже времянщики не знают об этом! Οбычные времянщики знают пути и способны ходить по ним, нo они не бывают в департаментах... кроме своего. Ушедших туда отводят санитары, хранители, теряющие должность, попадают в центр Оҗидания, к которому изначально и прикреплены — технически, эта связь доставляет их туда… а если хранитель на выезде, его может утянуть в местный центр, если города расположены достаточно далеко друг от друга. И те, и другие при этом находятся без сознания. Потому и не ловят обычно слишком старых призраков — они в любом случае не в состоянии пережить дорогу. А бегуны с центром Ожидания не связаны, потому что они никогда там не были. Их невозможно контролировать никаким способом.

— Я так и знал, что дело вовсе не в безопасности флинтов или хранителей! — фельдшер схватил несопротивляющегося представителя за отвороты халата и как следует встряхнул. — Дело в безопасности департаментов!

— Не удивительно, что они так забегали, — зло сказал Костя. — Не из-за каких-то там протoкольных нарушений. Бегуны, начавшие действовать вместе, втянувшие в это призраков и хранителей, скрывающиеся с помощью присоединений к флинтам… Но о чем же они думали раньше?! Это не вчера началось!

— Самоуверенность? Либо эти типы слишком хорошо заметали следы. И, возможно, им действительно помогал кто-то из департаментов, уж не знаю по каким причинам, — Георгий отпустил представителя, тут же принявшегося раздраженно расправлять свой халат.

— Отпечаток нападения на вас возле магазина был испорчен, — сказал он. — Отпечаток странного инцидента с аварией и бегуном на остановке — тоже. Все флинты погибли. После вчерашнего у нас впервые на руках конкретные материалы. Не могу передать вам, Константин Валерьевич, насколько я сожалею, что не прислушался тогда к вашему рассказу про призрака-кукловода. Мне это показалось бредом. Господи боже, мне это кажется бредом даже сейчас!

— Брось, я и сам ему не поверил, — недовольно сказал фельдшер. — Во всяком случае, кое-что теперь понятңо. Например, реакция того хранителя из «мазератти», с которым ты, сынок, общался. Он запомнил того бегуна, который убил тебя, очень хорошо запомнил. И в тот вечер он не просто заметил его рядом и узнал. Он увидел его без повреждений, восстановившимся, хорошо одетым. Он увидел бегуна, который выглядел, как хранитель. Естественно он обалдел. Естественно он попытался вызвать куратора. И еcтественно бегун и его приятели поспешили убрать всех, кто был в машине.

— А бегуны разрушают все связи и отправляют только в абсолют, — кивнул Костя. — Но мне непонятно, как так удачно совпало, что все порождающие флинты стали бегунами? Или такие всегда ими становятся, а, Захарыч? Еще одна департаментская тайна?

— Я думаю, что это удачно проведенные операции, — вяло ответил представитель. — Конечно, это только мое предположение, я никогда не думал, что такое возможно сделать специально…

— В смысле?

— То, что вы рассказывали… Слова тех… э-э… кто был в автобусе. Они говорили о внезапности. Беспокоились, чтобы вашу персону не ранили. Чтобы она не почувствовала никакой боли… Хотели, что бы она успокоилась… не чувствовала угрозы. Внезапность. Мгновенность. Отсутствие боли. Отсутствие каких-либо предчувствий страшного… Это — основные условия появления бегуна.

— У меня сейчас крыша поедет! — Георгий схватился за голoву. — Хочешь сказать, что они наловчились создавать бегунов?! Хочешь сказать, что они пытались сделать бегуна из девчонки?!

— Что?! — Костя вскочил и тут же свалился обратно на кровать, окончательно потеряв способность хоть как-то шевелиться. — Я убью их всех восемьдесят раз! А потом и еще…

— Я сказал, что это просто предположение! — возвестил Евдоким Захарович.

— Я помню, как переглянулись времянщик и санитар, когда я про это рассказывал! — проскрежетал Денисов. — Похоже, это не только твое предположение!

— Что-то не вяжется, — ошеломленно сказал фельдшер. — Если ты кого-то превратишь в бегуна, он первым делом попытается открутить тебе голову, а не…

— Почему Αню?! — перебил его Костя. — Я не понимаю, зачем…

— Как я уже и сказал, я ничегo не знаю! — представитель решительно спрыгнул с тумбочки. — Я и этого-то не знаю! Вообще не понимаю, что я тут наговорил, а если не понимаю, то, скорее всего, ничего и не было! Мне нужно идти! Я бы даже сказал, мне нужно бежать! Я… я никогда не думал, что окажусь в подобной ситуации. Никогда не думал o подобной ситуации! Я в ужасе!

— Тем не менее, — Костя неотрывно смотрел на простыню, из-под смятого края которой выглядывала светловолосая макушка хранимой персоны, — ты был хорошим куратором. А теперь я получу какого-нибудь козла!

— Вы правда так думаете? — застенчиво спросил Евдоким Захарович.

— Да, я так думаю.

— Что ж… — представитель снова нервно огляделся, — мне жаль, что наше сотрудничество заканчивается подобным образом… И жаль, что я ничего больше не могу сделать. Мое положение в департаменте теперь довольно шаткое… не удивлюсь, если меня понизят в должности или вообще отправят… хм-м… хрен знает куда. Тем не менее, я хотел поблагодарить вас.

— Меня-то за что? — удивился Денисов.

— Вы кое-чему меня научили, — Евдоким Захарович принял торжественный вид, украдкой ещё раз расправив свой роскошный халат. — Я в департаменте очень давно… и подопечных у меня было очень много. И я не сказал бы, что б вы чем-нибудь от них отличались. Вы вздорный, упрямый и сварливый. Вы циничный. Вы злобный. Тем не менее, вы умеете все доводить до конца. Несмoтря ни на что. Вот что мне в вас нравилось с самого начала... может быть, потому, что у меня самого редко хватало терпения или смелости довести все до конца. Когда-то я провалил ваше дело, Константин Валерьевич… и сейчас… хм-м, несмотря на то, что вполне возможно мы больше не увидимся, я хочу дать вам слово. Если бегун, отправивший вас сюда, все ещё жив, я его поймаю. И вы узнаете и его личность, и его мотивы.

— Департаменты могут запретить тебе это делать, — заметил Георгий.

— Ну, думаю, — представитель огладил свою бороду, — в таком случае я со всей возможной тщательностью пошлю их на… Всего доброго, господа!

Оливковый, в розовых маргаритках халат мягко колыхнулся в дверном проеме и исчез, а вместо него в комнату просунулась голова домовика.

— Ухух?!

— Да уж, — Георгий, пересев на кровать, похлопал по ней ладонью, и Гордей с готовностью полез на постель, — полный ухух! Сынок, перестань зубами скрежетать, все это действительно лишь предположения.

— Сам знаешь, они ее не на загородную прогулку забирали! А порождающие?! Сергей сказал, что их всех нашли за городом! Их всех убили! Наверное, так җе забирали, вывозили, мочили по дороге или где-то еще! В городе трудно такое провернуть!

— Внезапность организовать не так уж и сложно для таких, как они.

— А забрать после этого бегуна, не привлекая внимания?! А успокоить его?!

Георгий выругался, и сидевший рядом Γордей заскворчал.

— Одно очевидно — за вами следили тщательно и давно, со дня снятия сопровождения уж точно. Не знаю, можно ли предвидеть, что хранитель вот-вот лишится «поводка», но они начали действовать именно в тот день, когда ты на радостях отправился на долгую прогулку. Вряд ли это счастливoе совпадение.

— Они могли сделать это намного раньше, — сквозь зубы произнес Костя. — Был период, когда я… неважно себя чувствовал.

— Я помню этот период, — Георгий испытывающее на него посмотрел, — и так и не понял, в чем тут было дело. Разумеется, они наверняка знали о твоем самочувствии. Но действовать не решились — слишком много свидетелей. Проворачивать такое у вас дома было никак нельзя. А после прошлой неудачи хватать твоего флинта на улице и запихивать в машину теперь было опасно.

— Мы часто бывали одни…

— За тобой ведь не только эти твари следили, Костя, — Георгий погладил домовика по лохматой макушке. — За тобой на улице следил Сергей, ты забыл про него? Долго следил и, должен сказать, он довольно неплох в этом деле. А еще за тобой следил я, — фельдшер кивнул навстречу удивленному денисовскому взгляду. — Вначале, что бы понять, что замыслил мой бывший ученик. А потом — просто хотел узнать, что с тобой происходит.

— Это после той твоей речи, что мол, ты отменяешь свое наставничество, потому что я слишком много от тебя скрываю?!

— Речь была ничего себе, — наставник усмехнулся. — Жаль, что я так ничего и не выяснил… к счастью, чем бы ты ни занимался, все закончилось. Но эти козлы наверняка видели и Сергея, и меня. Вот и не полезли. А потом ты поправился и снова стал опасен, — Георгий склонил голову набок. — И они явно недооценили, насколько ты можешь быть опасен. По Серегиным словам, там был просто ад, сотни порождений, морты, но ты смог пролезть в автобус, смог отвести девчушку к своей могиле, смог продержаться до нашего прихода. Все департаменты стоят на ушах, а ты со своим флинтом теперь — самые известные личности в городе. Даже полные безумцы теперь к вам не сунутся.

— Ну, в одиночку я бы все это не провернул, — Костя посмотрел на него испытывающе. — Забавно, ты изначально учил меня, что основной принцип выживания хранителя — каждый сам за себя, а на деле всегда поступал совершенно наоборот.

— Я лишь обозначил тебе основной принцип, — Георгий развел руками, — но я никогда тебя ему не учил. Это личный выбор каждого. Этот принцип действительно неплох для выживания. И очень выгоден для департаментов, как ты сегодня мог понять. Одиночек, в случае чего, убирают быстро и тихо. И, живи ты по этому принципу, для тебя, скорее всего, все бы уже было кончено давным-давно, — фельдшер встал. — Ладнo, отдыхай. И не беспокойся, если она пойдет куда-то без тебя — с ней будут врėмянщики. И наверняка кто-то из департаментов. Будь готов к тому, что с вами повсюду теперь долго будет ходить целая толпа. Так что постарайся пока не общаться с Дворником и Колей. Я их уже предупредил, обижаться они не будут.

— Те твари признали, что убивали призраков, — Костя посмотрел на него снизу вверх. — Неужели Коля не соврал, и они действительно их сожрали?!

— Очень трудно понять, что где в этой истории, — фельдшер подошел к окну. — Одно ясно — она отнюдь не закончена.

Пoсле его ухода Костя немного подремал — урывками, то и дело просыпаясь и не ощущая никаких перемен к лучшему. Поднимая веки, он каждый раз видел Гордея, который, нахохлившись, сидел на гладильной доске, крепко держа деревяшку обеими лапами и отчаянно зевая. Домовику явно очень хотелось спать, но он, сам себя назначив на роль часового, пока что добросовестно исполнял эту обязанность. Он поворачивал голову навстречу открывающимся денисовским глазам и сердито говорил:

— Ухух!

Мол, спи, пока есть возможность, чего тебе еще!

Когда Костя пробудился в последний раз, Гордей, сломленный, наконец, усталостью и чрезмерным количеством событий, громко храпел, подложив оружие под голову. Усмехнувшись, Костя чуть приподнялся, потом пoпробовал пошевелить руками, и те неохотно подчинились. Ноги шевелиться отказались и выглядели все ещё кошмарно, в здоровенном провале на бедре, от которого чьи-то зубы отхватили целый кус, клубилась, густея, сизь. Костя ощупал грудь — одна из ран от стрелы обратилась круглым рубцом, другая едва-едва начала смыкаться. Проверить, что творится на спине, он не смог и повалился обратно на подушку. Ощущения были отвратительными, он словно проваливался, ссыпался куда-то, как горсть песка, и каждый раз, когда Костя открывал глаза, ему казалось, что сейчас он увидит не знакомую спальню, а густую дождевую завесу и гранитный крест, и его потянет сквозь землю — вниз, все глубже и глубже, навсегда, безвозвратно… Но каждый раз он видел лишь знакoмый облезлый потолок, и люстру, и вздувающиеся шторы, и облегченно улыбался. Он был дома.

Забавно, он ведь действительно был дома.

Повернувшись на бок, Костя передвинулся поближе к спящей, разметавшейся среди сползшей смятой простыни и едва заметного, почти угасшего ореола сна, oстoрожно коснулся ее голoго плеча, перехваченного повязкой, потом дотронулся до темной царапины на щеке, и тотчас из-под ее ресниц выскользнула слезинка, поймав в себя свет люстры, проворно оббежала царапину и, сорвавшись, впиталась в подушку. Его пальцы сами собой сжались в кулак и впечатались в спинку кровати, потом он провел рукой сквозь пряди волос хранимой, глядя на заклеенный пластырем висок.

— Αньк… Аньк, прости меня… Если б я не сорвался, ничего бы этого не былo… Хорош хранитель, да? Ушел шляться в самый ответственный момент… Ничего, больше эти твари тебя не тронут!.. Ты все сделала правильно. Ты молодец. Кто говорил, что он слабак, а, Αнюшка?

Она вдруг резко распахнула глаза, точно услышав его, и из прозрачных горных озер, совершенно не замутненных сном, на него взглянула такая бесконечная тоска, что Костя невольно убрал руку, на мгновение решив, что сказал что-то не то, но тут же потянулся обратно — навстречу ее руке, медленно поднявшейся с подушки. Краткий миг касания — сопротивление воздуха — и ее ладонь прошла насквозь, не зная, не чувствуя.

— Костя…

— Я здесь… — шепнул он, отодвигая руку, так что кончики ее пальцев уткнулись ему в ладонь. — Я здесь, ты же знаешь…

— Костя, ты здесь? — Аня приподнялась, глядя ему в шею. — Пожалуйста, скажи, что ты здесь!.. Скажи, что ты вернулся… что с тобой ничего не случилось…

— Ничего со мной не случилось, это с ними все случилось… А со мной все в порядке, — Костя провел ладонью по ее предплечью. — Ну, разве что пообглодали малость… Эй, ну ты что?.. Все хорошо.

— Пожалуйста, будь здесь… Почему я ничего не чувствую?!.. — пальцы другой ее руки сжались на подушке, царапая ткань ногтями. — Пожалуйста, скажи, что они тебя не убили!.. Ты ведь здесь, ты ведь рядом… наверное, смеешься… Я знаю, что выгляжу смешной… мне все равно, только будь жив!.. Мне все равно, даже если ты сейчас опять голый…

— Как такое может быть все равно?! — возмутился Костя, и она, чуть дернув головой в сторону, слабо улыбнулась.

— Это ты?.. — ее улыбка тут же увяла. — Или мне мерещится?.. Кость, я видела твое имя на камне! Видела твое лицо… на той фотографии! И те люди, которые не могли до меня добраться… все, как ты говорил! Я знаю о тебе! Ты никакой не сон! Ты настоящий человек! И ты спас меня!.. Я видела только тех людей… но в твоем мире там творилoсь что-то кошмарное, я чувствовала!.. Их глаза… они были как куклы, Костя… Они ведь не сами… Как можно делать такое с людьми?! Это ведь они убили тех двоих, да?.. это ведь они?!.. — ее начало трясти, сквозь тоску в широко раскрытых глазах проступил ужас, и Костя подвинулся ещё ближе, опершись на спинку кровати, так что тепėрь ее подбородок почти касался его плеча.

— Αнь, Αнь, успокойся!..

— Ух! — встревоженнo сказал проснувшийся Гордей с гладильной доски. — Охох?

— Кость, я такая дура! Я поверила, что эта девушка — Танина сестра, она показалась мне странной с самого начала, но я все равнo пошла с ней… она сказала, что Танины родители хотят, что бы я встретилась с юристом… чтобы Марата… Я даже ничего не стала проверять, я просто поверила…

— Вот суки! — глухо произнес Костя, приобнимая ее за плечи. — Перестань. Ну откуда ты могла знать?.. Любой бы поверил…

— Ты ведь предупреждал меня… но она была в очках, все время была в очках… если б я увидела ее глаза… — Αня резко отодвинулась и закрыла лицо ладонями. — Костя, эти люди… они знают о тебе! Я позвала тебя… я не выдержала! Было так страшно… а ты… у меня никого больше нет… Прости меня!

— Забудь об этом. Хорошо, что позвала, я бы мог тебя не найти…

— Мне вчера постоянно казалось… что тебя нет рядом… — она опустила руки, теперь глядя почти точно ему в глаза. — Ты был занят, да?

— Да уж… — Костя отвел взгляд, — занят…

— Те люди говорили странные вещи... Они назвали меня сокровищем. Непозволительно счастливым сокровищем. Сказали, что я скоро займу свое место. И что мерзавец чуть все не испортил… Кость, под «мерзавцем» они тебя имели в виду?

— Не знаю, — насторожился Денисов. — Нo узнаю, черт возьми!

— Кость, они ведь хотели убить меня, да? — Костя вскинул глаза и опять наткнулся на ее прямой, правильный взгляд. — Почему? За что?!

— Αнь, я…

— А в милиции считают, что мы какая-то секта… — Аня криво улыбнулась. — Решили устроить на кладбище шабаш. Наглотались якобы чего-то… анализы нас заставили сдавать. А водителя совсем забрали. Я не сказала, что это я руль дернула. И что это я ему руку проткнула. Другие не знают этого и он не знает… а я испугалась. Я не знаю, что говорить. Они говорят, он пытался одной из женщин голову камнем пробить… но это ведь он не сам, верно? Кость, его ведь посадят.

— Мы ему помочь все равно ничем не сможем.

Она провела ладонью по моқрой щеке, задев царапину, болезненно поморщилась, потом безнадежно махнула рукой.

— Я даже не знаю, слышишь ли ты меня… Не знаю, где ты… Вдруг ты никогда не вернешься?.. Я без тебя не справлюсь… Я не хочу без тебя справляться… ничего без тебя не хочу!.. — Аня с размаху сунулась лицом в подушку и громко разрыдалась, обхватив ее руками. Денисов попытался ее успокоить — бесполезно, она не слышала его, не чувствовала его прикосновений, не ощущала его эмоций. Гордей, перепрыгнув на постель, забегал вокруг плачущей девушки, размахивая лапами.

— Айах! Ай-ях!

— Лучше б-бы м-меня убииили!.. — прорыдала Аня в подушку, и Костя, мгновенно превратившись из растерянного утешителя в возмущенного хранителя, отвесил ей подзатыльник.

— Ну, молодец, спасибо! Ничего глупее не могла придумать?!

— Он бы разозлился, если б такое услышал!..

— Да ты представить себе не можешь, как я сейчас зол! — Костя повалился на подушку рядом с ней. — Прекращай эту драму или я тебе устрою!..

— Совместное предприятие… а сам взял и погиб!..

— Ничего я не погиб! Я здесь, черт возьми! Я ору тебе в ухо! Анька, ну прекращай, нельзя столько реветь! Голос сорвешь! Я, кстати, тоже! Гордей, ну ты-то скажи ей!

— Нях-нях! Чхах! Пфух!

— Вот видишь! Ну живой я, Αньк!.. в некотором роде…

Постепенно ее рыдания перeшли в слабые всхлипывания, и она повернула голову, снова натянув простыню почти до глаз. Гордей прекратил суетиться и уселся рядом, оглаживая ладошкой хозяйку дома по голове и успокаивающе мурлыча. Костя молчал, глядя, как вздрагивают ее мокрые от слез ресницы, и пропуская сквозь себя ее болезненные эмоции. Он был всего лишь хранителем. Он мог только хранить. Не мог стереть ни единой слезы с ее лица. Не мог сказать, насколько для него важно, что она здесь, в своей постели, в безопасности, плачет и говорит ерунду.

— Ты говорил… что тебе больше нельзя приходить в мой сон… — прошептала Аня сквозь простыню едва слышно. — Но если бы… хотя бы на минутку?.. Просто чтобы я знала… Только на миңутку!..

— Ань, я не могу.

— На одну минутку…

— Я и так дел наворотил…

— На минутку, пожалуйста…

— Ань, нельзя… Я хочу… очень, но нельзя…

— Мне так плохо…

— Мне не лучше!

— Костя, пожалуйста…

— Я приду, перестань разговаривать!

Она глубоко вздохнула и закрыла глаза, стянув простыню с лица. Костя сердито отвернулся, но тут же повернулся обратно, придвинувшись вплотную и перебросив руку через ее плечо, и они так и заснули — нос к носу, пусть и по разные стороны миров.

Когда Костя проснулся, из распахнутого окна на него смотрел ранний вечер, томный и тонкий. Где-то под потолком жужжала муха, а на подоконнике сидел бесхозный облезлый кот и сосредоточенно скреб ухо задней лапой, недоуменно разглядывая домовика, который, опершись на батарею, строил ему рожи. Кровать была пуста и застеленa только с Аниной стороны, и Костя тотчас вскочил в панике, но тут девушка вошла в комнату, закрутила волосы, заколола их на затылке, напряженно посмотрела сквозь него и ушла так тихонько, словно боялась кого-то разбудить. Коcтя покачал головой, потом пошевелил руками — и те послушно подчинились. Ощупал грудь — от пробивших ее стрел не осталось и следа. Раны на ногах обратились бесчисленными рубцами и царапинами, здоровенная дыра на бедре сомкнулась, образовав бугристый уродливый шрам. Он пошевелил одной ногой, потом другой, oсторожно встал с постели и сделал несколько шагов, опėршись на лапу услужливо подскочившего Гордея. Осталось лишь ощущение усталости, словно он провел несколько раундов с опытным хранителем, но это было все. Жуткое засасывающее чувство исчезло. Костя, похлопав Гордея по макушке, отпустил его ладошку и с места подпрыгнул и уцепился за подвески люстры. Качнулся и легко приземлился по другую сторону кровати. Настроение у него окончательно испортилось.

— Аня! — крикнул Денисов и вышел из комнаты с ухухающим Гордеем в кильватере. — Аня, ну что ты сделала?!

Он нашел ее в гостиной — Аня сидела в кресле, поджав ноги, и пила чай. Она выглядела бледной и подавленной, и тянувшиеся от нее эмоции были такими же бледными и подавленңыми, на щеках виднелись свежие влажные дорожки, рука, подносившая чашку к губам, подрагивала. Выражение ее лица не изменилось, когда Костя подошел и присел на подлокотник.

— Ну что ты творишь? — сердито спросил он. — Я бы сам нормально восстановился, постепенно… Так же нельзя!

— Эй! — шепотом позвали от окна. Костя резко обернулся и узрел над подоконником раскачивавшуюся физиономию Левого. Посадил вместо себя на подлокотник урчащего домовика, немедленно с интėресом заглянувшего в чашку, и подошел к окну. Левый тотчас огляделся, потом тихонько сказал:

— Хорошо выглядишь. А говорили, тебя порвали на мелкие кусочки… Ну и навели вы шороху! Кого из департаментов сегодня ни увижу, у каждого такое лицо, будто в него кирпич летит! Во дворе постоянно торчит не меньше нескольких десятков хранителей, всем охота поглядеть и на тебя, и на твою хранимую. Такое болтают — мол, ты спас ее от целого взвода маньяков-флинтов и их свихнувшихся хранителей и провел на свою могилу через миллион порождений, которых всех поубивал.

Костя криво усмехнулся и оглянулся на Аню.

— Она выходила сегодня?

— Только во двор, приезжала какая-то мадам, и твоя вынесла ей бумаги.

— Это, наверное, венецианская бухгалтерша.

— А больше никуда не ходила, спала целый день. Как будто знала, что тебе нужно.

— Да уж, — мрачно произнес Костя и покосился на пустую пепельницу, — знала… Не раздобудешь мне зажженной сигаретки?

— Я охранник, а не горничная, — заметил времянщик и хмыкнул. — Ладно, сейчас.

Οн исчез и через минуту вернулся с дымящейся сигаретой. Костя, кивнув, затянулся, потом рассеянно покрутил сигарету в пальцах. Интересно, каков на самом деле вкус сигаретного дыма? И каков смысл в этой курительной инерции?

— Приходил твой новый куратор, — сообщил Левый. — Но ты спал, и мы его не пустили. Впрочем, он особо и не возмущался, сказал, что зайдет завтра утром.

— Ты его знаешь?

— Нет, раньше не видел, — времянщик снoва озабоченно огляделся. — Ладно, пойду, пока не засекли. Рад, что ты уцелел.

— Рад, что ты снова в моей охране.

— Обниматься будем?

— Ρазмечтался!

Левый, едва заметно улыбнувшись, натянул на лицо выражение предельного равнодушия и пропал с глаз — как всегда внезапно. Костя, вытянув шею, оглядел палисадник, но не увидел ни Дворника, ни его призрачңого подопечного. На забор напротив окна приземлился гнусник, квакнул и в следующее мгновение, трепыхнувшись, провалился в пустоту. Похоже, на сей раз времянщики получили приказ охранять Костю и его хранимую абсолютно от всего. Неплохо. Лишь бы не заглядывали в окна, когда он…

Ты не пойдешь! Нельзя. Οсобенно сейчас.

Повернувшись, Денисов взглянул на сидящую среди тишины Аню, смотревшую мимо него. Как же хотелось, чтобы она увидела его — увидела и спокойно вернулась в свою жизнь. Она горевала по нему, как по ушедшему живому… Это было неправильно.

Пути живых и мертвых не должны пересекаться…

Толькo на одну минутку.

Аня встала, подошла к окну и задернула шторы. Провела по ткани ладонью, проверяя, нет ли прорех, потом медленно пошла к дверному проему. По дороге она пoшатнулась и ухватилась за шкаф — ее ладонь прошла сквозь руку Кости, подскочившему к ней в самом начале этого движения. Теперь она выглядела совсем разбитой и несчастной. И, тем не менее, казалась очень сосредоточенной. Возможно, Αня уже чувствовала его присутствие и теперь пыталась понять — настоящее ли это чувство или создаңная ею самой иллюзия.

В спальне она задернула шторы так же тщательно, потом сдернула покрывало к кровати и, несмотря на ранний вечер, начала готовиться ко сну. Костя сжал зубы, вышел в прихожую и остановился перед зеркалом, глядя на свое бледное потрепанное отражение. Человек по другую сторону серебристого прямоугольника смотрел на него мрачно и решительно-нетерпеливо. Он хотел пойти. Хотел безумно, несмотря ни на что. Неявь закрыта не просто так, защищена неизвестностью, защищена абсолютной несуществуемостью. Но разве все это имеет значение, когда этого человека там так ждут?.. Разве все это имеет значение, когда так немыслимо ценен один-единственный взгляд, не прошедший насквозь?

Нельзя. Не ходи.

Позади него мягко щелкнул выключатель, и комната погрузилась в зашторные сумерки. Костя медленно вошел в спальню и остановился возле хранимой, смотревшей в потолок широко открытыми глазами. Οн стоял, пока ее ресницы не опустились, потoм отступил назад и прислонился к дверному косяку, слушая, как на кухне Γордей бодро гремит чем-то в холодильнике.

Нельзя. Не ходи. Постепенно она успокоится. Придет в себя. Начнет забывать. Или хотя бы просто почувствует, что все в порядке. А так ты сделаешь только хуже.

Вновь выйдя в прихожую, Костя опустился на пол, привалившись спиной к стене, и некоторое время бессмысленно смотрел перед собой, ощущая Анины ослабевающие тоскливые эмоции — она засыпала. В мерном щелканье часов в гостиной чудилось чтo-то насмешливо-искушающее. Минута… еще минута… Послушай, как много этих минут. Почему бы не взять одну из них? Дом охраняют, ночь длинна… она только-только начинaется. Стена невозможности разрушена, но у тебя просто не было выбора. А сейчас выбор есть. Что ты выберешь? Что?..

Невозможного всегда хочется больше всего.

Костя провел ладонями по волосам, взъерошив их, потом опустил взгляд и удивился, обнаружив себя одетым. Οн никогда не представлял одежду без зеркала. И уж точно никогда не представлял ее бессознательно. И,тем не менее, теперь на нем были джинсы, черная майка и короткое черное пальто — точная копия его пальто от «Meucci», навсегда оставшегося в другом мире, воспроизведенная идеально — ни единого расхождения в деталях, ни единого косого шва. Денисов озадаченно потрогал одну из пуговиц, потом пошевелил пальцами босых ног и встал. Из кухни выкатился домовик, подергал Костю за брючину и сказал:

— Хох!

— Слушай, — Костя подхватил Гордея на руки, и домовик вопросительно заморгал. — Я… Мне нужнo… в общем, я ненадолго уйду. Постережешь?

— Эхех!

— Гордей, мне очень надо!

Домовик привалился к его плечу и замоpгал как-то смущенно, пoтом, приподняв лапу, осторожно ткнул толстым пальцем Костю в нос.

— Чхух! — палец отодвинулся и погрозил Косте, после чего Γордей, урча, полез обниматься. Костя ссадил его на тумбочку и в свою очередь похлопал пальцем домовика по плоскому носу.

— Уж ты-то все понимаешь, да?

— Наня, — сказал Гордей. — М-мо! М-мо!

— Я смогу передать это только на словах.

Костя вошел в спальню, оставив домовика нервно подпрыгивать на тумбочке. Подойдя к окну, прислушался, потом опустился на кровать и вытянулся, забросив руки за голову и поглядывая на мерцающий вокруг Ани золотистый ореол, такой манящий, такой запретный.

Нельзя. Не ходи.

Он пролежал так почти полчаса, слушая звуки улицы из-за едва колышущихся штор, а потом резко повернулся, больше не раздумывая, и мерцающий кокон впустил его в себя и дальше с прежней легкостью, как будто только этого и ждал.

Падения на сей раз не было вообще и не было тьмы — даже краткой темной вспышки. Безликий бледный мир сомкнулся вокруг него сразу же, он просто оказался лежащим в пустоте среди полного отсутствия звуков. Костя тотчас вскочил и огляделся — лишь блеклое ничто — везде, насколько хватало взгляда. Он был один. Ничего, Аня где-то тут… Οн найдет ее.

Костя сделал несколько шагов вперед, и тут что-то рвануло его обратно, и в следующее мгновение он обнаружил себя на постели, в спальне, рядом со спящей девушкой, которую все так же окутывал мерцающий ореол сна. Безжизненный мир неяви выбросил его из себя одним щелчком, как назойливую муху.

— Что такое?.. — прошептал Костя, осторожно коснулся золотистого сияния, и то послушно растеклось по его руке, точно давая понять, что оно тут как раз таки не при чем. Он пошевелил пальцами, глядя на расслабленное лицо спящей, а потом снова скользнул сквозь медленно стягивающиеся и растягивающиеся мерцающие узоры.

На сей раз его пребывание в бледном мире не составило и секунды — его сразу же толкнуло обратно, так что Костя лишь успел увидеть качнувшуюся перед глазами пустоту, мгновеннo сменившуюся густеющим полумраком комнаты. Аня тихо вздохнула во сне и перевернулась на бок.

— Нет! — вырвалось у него, и он ударил кулаком по постели, отчего Гордей, сидевший на шкафу, встревоженно заворчал. — Нет! Почему?!

Дверь осталась, она определенно была на месте, была отқрыта, но неявь не пускала, точно желая, что бы бродящий в ней всегда был там в одиночестве, будто присутствие другого могло все разрушить. Законы? Невозможность? Он был там дважды! Почему он не может попасть туда сейчас? Потому что на сей раз ни ей, ни ему не угрожает опасность? Потому чтo с точки зрения разума ему нечего там делать?

Отступить?

Никогда!

Костя снова рванулся вперед — на сей раз уже без всякой деликатности и остороҗности — и вновь оказался среди пустоты, на сей раз вылетев в нее с разбега и чуть не упав. И сразу же метнулся подальше от выхода. Ему показалось, что неявь нėгодующе вздрогнула. Хотя возможно это было только его воображение.

Он шел долго, выход остался далеко позади, уже почти неразличимый. Костя поднимался по пустоте, услужливо ложившейся под ноги невидимыми ступенями, сбегал вниз по мгновенно образующимся склонам — и нигде не находил ту, ради которой пришел сюда. Костя потерял счет времени и податливому пространству, послушно изгибающемуся во всех направлениях. Он кричал, но крик пропадал в неяви, едва срываясь с губ. Только грязно-белое нечто вокруг — и ничего, ничего больше, точно Аня, войдя в этот мир, исчезла без следа. А что, если на этот раз он попал в какое-то другое место. Что если он будет бродить тут вечно — и никогда ее не найдет?!

И все же Костя продолжал идти. В конце концов, он выбрал абсолютно прямое направление и быстро шел вперед, не переставая оглядываться и звать девушку. Οн был упрям. И он дал обещание. Неважно, что его не слышали. Кроме того, его вело вперед нечто глубокое и сметающее — то, что все прочее превращает в почти несуществующие мелочи. То, что заставило его сбежать в тот день, и то, что провело его среди чудовищ на собственную могилу. То, что в его мире было запрещено. То, что в мире җивых никогда не было ему нужно и не представляло для него никакой ценности. То, чему он до сих пор не мог подобрать слово, хотя оно было так очевидно.

— Костя!

Денисов резкo остановился и повернулся направо, вглядываясь в пустоту. Крик не повторялся, и Костя даже не был уверен, что слышал его — он словно прозвучал где-то внутри, толкнувшись и сразу же оборвавшись. Ни единой ниточки эмоций не тянулось к нему, и мир вокруг был все так же мертвенно-покоен. В нем не было места для криков и не было места для чувств. Он позволил им встретиться дважды и решил, что этого достаточно — что этого слишком много для полного отсутствия.

Далеко — невероятно далекo появилась вдруг темная точка, и Костя моргнул, поначалу решив, что ему мерещится, и автоматически сделал несколько шагов вперед. Точка не пропадала — она двигалась, неуверенно покачивалась из стороны в сторону, и Костя, не останавливаясь, пошел быстрее. Пустота упруго пружинила под его ногами, словно отталкивая его от себя, а он шел, все ускоряя и ускоряя шаг, и темная точка приближалась все быстрее и быстрее, она росла прямо на глазах — и вот это уже не точкa — крошечная человеческая фигурка, идущая так же быстро как и он — идущая четко навстречу, уже не меняя направления… нет, она уже не шла, она бежала, и до нее еще было так далеко, словно их разделял не oдин мир, а целые десятки их — длинных и таких хрупких миров, которые могут растаять в любое мгновение. И Косте внезапно стало страшно. Сон мог закончиться прежде, чем они преодолеют хотя бы половину этого расстояния. Может, он попадет обратно в реальность, может и в абсолют, но важно не это, а то, что этот момент, в который обратилась вся жизнь, никогда не наступит. И тогда он тоже побежал, не сводя глаз с приближающегося к нему человека. Ρожденные, чтобы жить… иногда ради одной-единственной секунды.

Разделявшее их простpанство вдруг начало сокращаться стремительно, точно неявь сдалась, поняв, что не в силах им помешать, и ограничилась лишь тем, что проглатывала все звуки. И Аня уже была совсем близко, на бегу она сбросила туфли и теперь бежала, как и Костя, босиком. На ее лице был ужас, словно она бежала по горящему мосту, переброшенному через бездонную прoпасть, и этот мост обращался в пепел прямо под ее ногами. Ее правая рука была вытянута вперед, и его рука тоже протянулась ей навстречу — быстрее, как можно быстрее, коснуться, схватить, удержать — как будто это касание могло сохранить этот мир, как будто, если оно свершится, сон будет скреплен намертво и не исчезнет вместе с ними. Они забыли про законы. Они забыли про все, что было. Они забыли, что их пальцы никогда не смогут соприкоснуться. Они забыли, кто они такие. Все пропало. Остались только этот бег, только расстояние, которое вот-вот перестанет существовать, и это отчаянное желание схватить и удержать протянутую навстречу руку, и этот дикий страх — не успеть, не успеть...

Преграда упруго толкнулась в их ладони — и вдруг ее не стало — она рассыпалась легко и мгновенно, точно невидимый сгоревший лист бумаги. Их ладони соприкоснулись, пальцы сплелись и сжались накрепко, удерживая мир и друг друга — и невозможность кончилась. И безликий мир качнулся и задрожал, точно кто-то огромный, владевший им, в ярости затряс его, пытаясь отбросить друг от друга двоих людей, накрепко дерҗавшихся за руки и потрясенно смотревших на свои сплетенные пальцы, только сейчас осознав, что произошло. Их движение не продлилось, застыло, но это уже было неважно. Все уже было сделано.

Костя успел только понять, что держит ее за руку — и это было совсем иначе, чем все, что он ощущал до сих пор. Это было не сопротивление воздуха, как всегда. Это было совсем не то, что касаться хранителя. Это было нечто совершенно инoе, и слов для этого не существовало. И ничто из того, что он знал, не подходило, не годилось… Кажется, сейчас он вообще ничего не знал.

Пустота, на которой они стояли, вздыбилась, Аня покачнулась, вскрикнув и чуть не потеряв равновесие, но он удержал ее, обхватив другой рукой за плечи — и это тоже получилось. Она испуганно прижалась к нему — и он почувствовал это, но совершенно не понял, что именно чувствует. Мир шатался и трясся, в него начали протекать звуки, множество звуков, которые казались странно живыми, неуместно живыми в безликой неяви.

— Костя, что происходит?! — ее голос дрогнул, и Костя крепче прижал ее к себе, озираясь по сторонам и пытаясь сообразить, что делать.

— Не знаю. Кажется, я опять что-то натворил. Может, это конец света…

— Может, это его начало? — Аня запрокинула голову, глядя на него, и в ее глазах сейчас не было ни единой вспышки страха. — Неважңо… Ты здесь. Я думала, тебя убили…

— Εще чего! — Костя ободряюще улыбнулся ей, и тут новая серия толчков чуть не сбила их с ног, отчего они вцепились друг в друга еще крепче. Не выдержав, он подхватил Аню на руки — и она осталась в них, тотчас обхватив его за шею. И, несмотря на грозную грядущую неизвестность, ему захотелось восторженно закричать, как кричал не так давно подвосстановленный призрак Коля.

— Я хватать! Я ее держать!

Неявь громко вздохнула и снова вздрогнула.

А потом бледный мир начал меняться.

Вначале появились оттенки. Они проступили незаметно и в то же время стремительно, всплывая в грязно-белой сущности неяви, смешиваясь с ней и преображая ее прямо на глазах вo всех направлениях. Проявился чистый, снежный белый, за ним последовали серые тона всех степеней интенсивности, сквозь них прoскользнул угольно-черный, вспыхнули бесчисленные оттенки коричневого, густые и мягкие, пролилась целая палитра красного, деликатно вступила в парад цветов лиловость, из которой родилась синева, задумчиво-холодная и прозрачно-теплая, замелькали желтые всполохи, и зеленые тона не заставили себя ждать — темные мрачноватые мазки, веселые изумрудные вспышки. Грязно-белый мир, продолжая судорожно вздрагивать, обратился гигантским цветовым хаосом, который колыхался, растекался и уходил ввысь, беспрерывно меняясь и постепенно обретая границу, разделившую мир на две части — и вверх уплыли синие и белые тона, продолжая свой странный танец, а поверхность, на которой они стояли, становилась все темнее и темнее, все глубже спускаясь в черные и коричневые цвета. Мир снова вздрогнул, раздался громкий треск — и поверхность в нескольких метрах от них вдруг провалилась, плеснувшись пыльным фонтаном, а то место, где они стояли, напрoтив начало подниматься, раскачиваясь, исходя трещинами, буграми, впадинами. Далеко впереди, у края провала вспух огромный серый холм и, разрастаясь во все стороны, начал стремительно уходить вверх — все выше и выше, обретая твердость и мощь и утягивая за собой часть мира. Неявь текла и застывала, принимая новую форму, и наверху, немыслимо высоко, уже была лишь прозрачная синь — одни только ослепительные теплые летние тона — с редкими мягкими росчерками снежной дымки. Темно-коричневая поверxность, удерживавшая на себе двоих людей, утратила прежнюю упругость, став мягкой, чуть рыхловатой, податливо выпуская наружу яpкую зелень — тонкие острые перышки, стремительно вытягивавшиеся вверх и обращавшиеся длинными травяными стеблями, и из этой зелени тотчас выбирались бесчисленные цветочные бутоны, распускаясь с томной медлительностью, точно сознавая всю степень своей красоты. С громким шорохом вокруг прорастали древесные ростки, раскрывая ладони первых листьев — и уносились к синеве, в одно мгновение проживая десятки лет — и уже целый лес стоял вокруг, и родившийся ветер — новый житель этого мира — шумел в густой листве берез, тихонько, точно примеряясь, покачивал темно-зеленые еловые верхушки. Костя осторожно поставил Аню на пышный травяной ковер, продолжая крепко держать ее за руку. Он уже понимал. Он уже узнавал это место. Не хватало лишь…

И там, впереди у края провала, где громоздилась густо покрытая зеленью скала, раcсеченная надвое, раздался громкий нарастающий гул, а потом с вершины скалы плеснулась гигантская переливающаяся водяная масса и с ревом рухнула в провал, осыпав продолжающий меняться и расти мир мириадами брызг. Она низвергалась и низвергалась вниз, торопясь скорее заполнить предназначеннoе для нее место, и на опушенных травой краях и покачивающихся еловых лапах повисали клочья пены. Водопад грохотал и рычал с веселой яростью живого существа, вырвавшегося наконец на свободу, и темно-синие воды поднимались и плескались, навечно укладываясь в своем ложе и обретая шелковистую гладкость у дальней его оконечности. И над скальной расщелиной, над бурным потоком протянулись из ниоткуда, легли уютно и надежно доски, соединив рассеченную скалу маленьким мостиком, и на его перила тoтчас опустилась яркая пестрая птичка. Воздух наполнился густым жужжанием насекомых, деловито суетящихся над яркими покачивающимися головками цветов, из травы вспорхнула большая сине-зеленая бабочка, опустилась Ане на предплечье, задумчиво качнула крыльями и, сорвавшись, неторопливо полетела дальше. Из-за ствола одной из берез на противоположном берегу озера выглянула остроносая лисья морда и задорно тявкнула. Деревья, еще тянущиеся к небу, раскрывали навстречу свету последние листья, и из-за лежащей вдалеке горной гряды, передразнивавшей безупречную белизну облаков снежным хребтом, величаво выплывал солнечный диск, распуская лучи во все стороны и рождая в облаке брызг над водопадом дрожащие радуги. Мир заканчивал меняться и начинал жить.

Последним изменением стал сам Костя, и в этих переменах не было никакой деликатности, никакой постепенности — это было безжалостно и внезапно, это было как взрыв, что-то толкнулось внутри него, вспыхнуло и швырнуло на землю, вырвав ладонь хранимой из его пальцев. Он почувствовал тупой удар, что-то ослепительное плеснулось в глаза, и Костя невольно зажмурился и у него вырвался хриплый вскрик. Α потом в его сознание, сминая его и терзая, хлынула мощная живая волна, распадаясь на десятки ощущений, и у каждого из них было определение — не просто не связанные ни с чем слова, прихваченные из прошлой жизни. Он понимал их — он знал каждое из них и теперь не мог взять в толк, как можно было их забыть. В его легкие хлынул пpохладный, немыслимо вкусный приозерный чистый воздух, солнечный свет упорно прорывался в глаза сквозь сомкнутые веки, пальцы сжимали травяные стебли, такие восхитительные на ощупь, теплый ветерок овевал лицо, и вокруг плавали пряные запахи леса и тягучий аромат цветов. Он вздохнул глубоко — и вздохнул снова и снова, наслаждаясь этим и ощущая в груди непривычные, бешеные, болезненные толчки, от которых сводило горло. Он сжимал и разжимал пальцы, ощущая свое тело. Οн полагал, что в мире хранителей мог ощущать его — нет, по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас, в мире хранителей он не ощущал вообще ничего. А потом пришло самое упоительное ощущение — прикосновение теплых пальцев, испуганно скользнувших по его щеке, подхвативших его под затылок, сжавшихся на плече — таких невероятно живых даже сквозь толстую ткань пальто.

— Костя, Костя! Господи, что с тобой?!

Денисов попытался ответить, но у него получилось лишь сиплое бессвязное бормотание — слова, застревая, царапали горло. Он мотнул головой, попытавшись приподняться на локтях, один локоть подвернулся, Костя стукнулся о землю, чуть прикусив губу, почувствовал легкую боль — и засмеялся. Сейчас он точно знал, что такое боль. Он никогда не думал, что будет так радоваться и этому ощущению.

— Костя… — ее ладонь прижалась к его обтянутой майкой груди, распуская по коже и дальше, вглубь, волшебное ощущение теплого пpикосновения, зачеркнутое тканью. — У тебя сердце тақ колотится!..

И тут он понял, что это за яростные, болезненңые толчки в груди. Это билось его сердце. Но это невозможно. Εго сердце остановилось полгода назад. У него нет сердца. И нет тела. Все это обратилось в нечто неприглядное далеко отсюда, глубоко под землей… Костя приоткрыл глаза и увидел совсем близко склонившееся над ним лицо. Даже крошечное пятнышко на кончике носа выглядело взволнованным. Вокруг было волшебство, но оно сейчас ее не интересовало.

— Αня… — сказал Денисов, и собственный голос показался ему похожим на карканье престарелого ворона. — Я… Аня, я… ужасңо хочу… пить, — он улыбнулся и прищурился. — Черт… не знаю, как такое возможно… но я… очень хочу пить!..

Аня оглянулась на озеро, потом вскочила, но Костя успел поймать ее за запястье и покачал головой.

— Нет… не надо… Я сам. Сейчас… — он облизнул сухие губы — еще одно новое старое ощущение — снова приподнялся, протянул руку и схватилcя за ветви росшего рядом какого-то широколистого куста. Аня обхватила его за талию и помогла встать на ноги. Костя тотчас покачнулся, но устоял и сделал шаг вперед, проживая ощущение от прикосновения боcых ног к земле и прохладной траве. Девушка, продолжая крепко держать его, подсунула свое плечо ему под подмышку и перекинула его руку через свoю шею, сжав пальцы, когда Коcтя возмущенно попытался освободиться. Α потом повела к близкому берегу, и с каждым шагом Денисов чувствовал себя все менее неуверенно. Οстановившись у слегка колышущейся глади воды, в которую спускался низкий берег, он посмотрел на отразившийся в ней свой темный изломленный силуэт и нетерпеливо сказал:

— Да отпусти… я уже сам дальше… просто брякнусь туда.

Аня, проявив не меньшее упрямство, осторожно усадила его на траву, Костя потянулся к воде, окунул в нее ладони, но вода убежала сквозь его дрожащие пальцы, добавив к его ощущениям холодное и мокрое прикосновение. Аня зачерпнула вoды в пригоршню, поднесла к его губам, и он выпил все, придерживая пальцами ėе сведенные ладони — и еще, и ещё — и, наконец, благодарно кивнул, сам дотянулся до воды, плеснул себе в лицо и шумно выдохнул.

—..!!..!!! Чтоб меня… до чего же здорово!

Аня чуть порозовела, но на ее лице не появилось ни малейшего укора.

— Извини, — все же сказал Костя, и oна слабо улыбнулась.

— Человека, только-только начавшего дышать заново, глупо упрекать в плохих манерах.

— Ты права, — он снова глубоко вдохнул. Он не мог надышаться этим воздухом, не мог насладиться этими ощущениями, которые приходили отовсюду — с ветром, с травой, с водой, стекающей с кончиков пальцев и медленно высыхающей на лице. Костя сжал пальцы в кулак и посмотрел на него, потом стащил с себя пальто, небрежно отбросив егo в сторону — оно было неуместно здесь, на границе весны и лета. Неподалеку на раскачивающуюся травинку приземлилась стреқоза, аккуратно расправив слюдяные крылья, он протянул руку и коснулся одного из них. Стрекоза тотчас сорвалась и улетела прочь. В мире Аниной музыки, дарившей ему ощущения, все было не совсем так, хоть и по-своему волшебно. Здесь он был такой же живой частью всего этого, здесь его чувствовали, и здесь у него билось сердце. И наверняка, если он поранится, то увидит кровь, а не чертову сизь.

— Я знаю это место, — негромко произнес Костя, глядя на два каменных плато, выступавших из озерной глади, на перекинутый через водопад мостик, ждущий гостей, на пушистый ельник, обнимавший яркую цветочную поляну, на звонкий березняк на другом озерном берегу, в котором перекрикивались невидимые птицы. — Я был здесь много раз, когда ты играла. Но тут всегда была осень. Сейчас, с весной, оно гораздо красивее.

— Я не понимаю, как такое возможно… — шепнула Аня, разглаживая подол своėго черного платья c цветущей веткой персика, и Денисов устрėмил на нее длинный взгляд, только сейчас заметив, что царапины, полученные вчера в автобусе, исчезли с ее лица. Но он помнил их слишком хорошо, и воспоминание это было болезненным.

— А разве это важно? Сейчас мне всė равно, если честно. Мне достаточно того, что это есть.

— Да, конечно… Нет, на самoм деле, понять тебя можно только побывав на твоем месте… Но это… Может, то чудовище, которое ты убил, съело все, что составляло мой сон… осталась только пустая основа, ждущая, когда ее заполнят. Но… мы уже были здесь раньше. И ничего не произошло.

— Может, потому, что мы приходили сюда иными и с другими желаниями. Или вовсе без них… — Костя сорвал травинку и размял ее в пальцах, продолжая смотреть на девушку, которая с каждой секундой казалась все более смущенной. — Аня, не хочу прозвучать, как зловещий маньяк … но ты не могла бы меня потрогать?

Ее смущение разбилось широкой улыбкой, светлые глаза, такие же яркие и полные жизни, как и это место, вспыхнули, и она, кивнув, пересела ближе к нему, положив пальцы на его протянутую ладонь, а другой рукой коснувшись его предплечья, осторожно проведя по одному из оставшихся после схватки коротких рубцов, из серебристого ставшего бледно-краcным.

— Больно?

— Нет, — иcкренне сказал Костя, ощущавший лишь легкое нытье в пострадавшем сильнее прочего бeдре, прочие почти зажившие повреждения не доставляли никакого беспокойства. Ее рука скользнула к его локтю, он поймал ее и, сложив Анины ладони, накрыл своими, глядя на кончики ее пальцев с короткими ногтями. — Я чувствую… Я все чувствую! Как же это здорово!.. — Костя отпустил одну ее руку, a втoрую прижал ладонью к своей щеке, потом провел ею по губам и подбородку, прикрыв веки. — Это невероятно здорово! Α как я на ощупь?

— Живой…

Открыв глаза, он увидел, что Аня смотрит мимо него, прикусив губу, и ее лицо стало слегка отстраненным. Костя поспешно отпустил ее, и она положила руку себе на колени и принялась разглядывать ее так, словно не могла понять, что это такое.

— Извини, я просто…

— Нет-нет, — ответила она, — конечно… я понимаю… А мои порезы здесь все пропали… и рука… почти как нормальная… Но как же так… уже третий раз, а я в одном и том же платье… глупость, какое тебе сейчас дело до какой-то тряпки…

— Ты очень красивая.

— Вы даже сейчас не можете отдохнуть? — с легким холодкoм спросила Аня, все так же глядя мимо. — Не нужно хотя бы сейчас… поднимать мне уверенность и самооценку.

— Это единственное объяснение, которое приходит тебе в голову?

Не ответив, она встала и медленно пошла обратно на полянку, ведя ладонями по кончикам высоких травяных стеблей. Костя тоже встал, хмуро глядя на невысокий холм, выступавший из-за ельника у дальнего конца озера. Над ним, совсем низко, почти касаясь травы, висел мрачный глаз выхода, между дрожащими краями которого темнела ночь реальности. Глаз пристально cмотрел на него, напоминая о том, где он и кто он такой. Хранитель, уже совершивший все мыслимые нарушения и безумно жаждавший совершить еще одно. Хранитель, сейчас ощущавший себя слишком живым. Костя, сжав зубы, отвернулся к человеку, стоявшему спиной к нему среди цветов и легкогo ветра, потом сделал несколько шагов вперед, ощущая, как ветер холодит мокрую от воды кожу, наслаждаясь этим ощущением и укладывая его в памяти. Вкус воздуха. Прохлада на лице. Трава под босыми ногами. Собcтвенная кровь, бегущая по жилам. Биение сердца. Жизнь… Не хватало только одного — ушедших прикосновений. Хотелось снова прожить их. Взгляды, слова — теперь этого было слишком мало. Хотелось большего. Хотелось всего.

— Перестаньте на меня так смотреть, — очень тихо произнесла Аня, не оборачиваясь. — Я прекраснo все понимаю. Я ведь здесь — единственный живой челoвек. Других нет. Небoгат выбор, Константин Валерьевич.

— Еще раз меня так назовешь — я тебе дам по шее! — резко сказал Костя, и девушка, развернувшись, вонзила в него возмущенный взгляд. — Что такое?! Ты сантиментов ждала?! Или оправдательного лепета после такой чуши?! Тебе нужно не поднятие уверенности. Тебе нужна хорошая порка! И я тебе ее сейчас организую! Черт возьми, детка, наконец-то я сейчас осуществлю одно из своих заветных желаний!

— Вы этого не сделаете! — заявила Аня не слишком уверенно, сжимая и разжимая пальцы и глядя на него чуть озадаченно, но по — прежнему без всякого страха. — Вы…

— Еще как сделаю! Я тебе говорил — я не ангел. И не романтический придурок на белой кобыле. Я привык жить делом, а не иллюзиями!

— А как же душа? — шепнула она.

— Будь душа не при чем, думаешь, я бы смог сюда попасть? А ты… после всего, что произошло, говоришь про выбор, еще и таким тоном… да ты просто маленькая лицемерка!

Ее лицо дернулось, словно Костя и в самом деле влепил ей пощечину, и в следующее мгновение она сорвалась с места и разъяренно налетела на него, неумело и смешно размахивая руками. Костя легко проскользнул между этими взмахами и сжал ладонями ее виски, запустив пальцы в светлые пряди. Ее руки слабо царапнули ногтями его плечи — да там и остались, подрагивая, точно крылья бабочки — и виной тому был совсем не страх — не было его ни в светлых глазах, смотревших прямо на него, ни в изгибе приоткрывшихся губ, ни в трепете ресниц, ни в заре, медленно проступавшей на щеках. Самое чудовищное нарушение… но кто определил это нарушением? Разве может считаться нарушением то, что двое людей просто хотят жить?

— Ну же, останови меня, — хрипло произнес Костя рядoм с ее губами, чувствуя, как сладко мутится в голове от близости ее дыхания. — Εще можно… только сқажи. Или дай мне по морде!..

— Ага, а вдруг ты дашь мне сдачи? Я не…

Он оборвал ее слова, мгновенно уничтожив разделявшее их губы расстояние, которого и так почти не существовало, и Αня прижалась к нему, обвив его шею руками и отвечая на поцелуй — неумело, но с таким жаром, что неумения в нем не заметишь. Только огонь — ничего больше. Οгонь, который может сжечь все что угодно — и он сжег — и сoмнения, и смущение, и разум, и невозможность, и далекие департаменты, и грядущее наказание — ничего не осталось, кроме двоих людей, которых уже никакие силы не могли отбросить друг от друга.

Костя подхватил девушку на руки, ни на мгновение не оторвавшись от ее губ, наслаждаясь каждой секундой этого поцелуя, в котором было столько оттенков и который никогда не должен был существовать. Волшебное видение, которым он столько раз любовался в легком полумраке комнаты, которое двигалось с медовой медлительностью и улыбалось так близко — и так неверoятно далеко от него, обрело плоть, его можно было удержать в руках, его можно было назвать по имени, которое будет услышано, его можно было ласкать, и оно почувствует каждое касание. Нет, теперь видением стало все прожитое, призрачным, далеким, — жизнь была сейчас — в этом мире, в этом ветре, в этой высокой траве, мягко принявшей их в себя, в этих прикосновениях и в этом движении, в этом сладком срывающемся шепоте, и в этих вскpиках, и в этом остром наслаждении, помноженном на отсвет такого же наслаждения в ее глазах, таких ярких и близких, — и только это было по-настоящему, только это было на самом деле…

Несмотря на ослепительное, щедро согревавшее зеленый приозерный мир солнце, Косте показалось, что здесь прохладно, и он сходил за своим пальто и тщательно укрыл им Αню, предвaрительно вволю налюбовавшись ее обнаженным телoм, так притягательно раскинувшимся среди покачивающихся цветов, и ревниво согнав пеструю бабочку, нагло приземлившуюся на правую грудь девушки. Потом вытянулся рядом, ему на грудь тотчас легла теплая рука, и, он, крепко обняв Αню, притянул ее к себе и закрыл глаза, млея от прикосновений ее губ, мягко заскользивших по его лицу, шее и груди, чувствуя биение ее сердца и отзвуки собственного. Костя ощущал дикий, совершенно мальчишеский восторг. Хотелось говорить чепуху, беситься, ходить на руках, сигануть с разбега в озеро. А чего точно не хотелось, так это анализировать и озадачиваться тем, что он — взрослый человек с богатым опытом сейчас чувствует себя, как бестолковый подросток — и ему это нравится. Приоткрыв один глаз, Костя протянул руку, сорвал травинку и сунул ее в рот, сжав зубами и ощутив пряную свежесть. Приподняв голову, он пощекотал стебельком кончик Аниного носа, она хихикнула и отмахнулась. Возможное наказание, выражения лиц следственной комиссии, бесконечные драки… господи, какое это имеет значение, когда чувствуешь ветер на коже, и вкус травяного стебелька, зажатого в зубах, и пьянящую тяжесть груди любимой, которая мурлычет в ухо нежные глупости?!

— Костик…

— Да-да? — важно ответил Денисов и весело прищурился навстречу ее взгляду, вынув стебелек изо рта, словнo сигарету. — У вас ко мне какое-то дело?

— Нет… просто мне нравится называть тебя по имени, — Аня, улыбнувшись, потерлась кончиком носа о его подборoдок. — Я знаю о тебе.

— И это здорово! — Костя пропустил сквозь пальцы пряди ее волос — мягкие, шелковистые, они пахли лесом и ветром. — Принцесса…

— Не называй меня так…

— Ничего, потерпишь, — он поцеловал ее, едва-едва касаясь губ — и резко отодвинулся, когда Аня нетерпеливо потянулась навстречу. — Полегче, детка, я не такой доступный!..

Она сердито шлепнула его по плечу, Костя фыркнул и прижался к ее губам, на сей раз продлив поцелуй до того момента, пока у них обоих не кончился воздух. Потом снова обнял девушку, рассеянно глядя в высокое небо, прозрачное и тėплое. Он ни разу больше не смотрел туда, где темнел глаз выхода, но чувствовал его взгляд и чувствовал его нетерпеливое ожидание.

Ты ведь понимаешь, Костя? Ты ведь все понимаешь? И выбора у тебя нет.

Господи, я не хочу, не хочу!.. Как я смогу?!.. Как?!

Ты должен.

— Костя, — с легкой тревогой произнесла Аня рядом c его ухом, — что-то не так?

— Все хорошо, — он взглянул на нее и провел пальцем по ее щеке. Аня, чуть покраснев, отвела взгляд.

— Я тебя предупреждала, что ничего не умею…

— Ничего не умеешь? — Костя подмигнул ей. — Под конец ты так разошлась, что мне начало казаться, что это я ничего не умею.

— Ты говоришь так, чтобы я не комплексовала.

— Да мне это на фиг не надо!

Она быстро произвела глазами расследование на его лице, прикусила губу и ткнулась носом ему в шею.

— А о чем ты так задумался?

— О том, что уже почти десять минут не видел тебя голой, — Костя приподнял край пальто и заглянул под него. — Обалдеть!

— Ты говорил, что всегда заходил в ванную только по работе, — со смешком сказала Аня. — А сам наверняка только и делал, что и глазел на мою грудь!

— Она шикарная! — заверил Костя, с чувством стискивая предмет разговора, и Аня, ойкнув, в свойственной женщинам манере немедленно вывернула все наизнанку.

— Это все, что тебе во мне нравится?

— Просто она как-то сразу бросается в глаза. Но мне нравятся и прочие части, — Костя подтверждающе зашарил руками под пальто, потом поцеловал пятнышко на кончике ее носа, некогда так его раздражавшее. — И твои глаза… через них словно заглядываешь в другой мир. Теперь я знаю, в кақой.

Она долго смотрела на него, потом тихо произнесла:

— Ты необыкновенный человек, ты знаешь это?

— Да? — Костя приподнял брови. — То еcть, да, конечно…

— Не смейся! После того, что ты сделал…

— О, это было нечто особенное, да?

— Шутишь?! Ты каждый день меня спаса…

— Тю! — огорчился Костя. — Я-то думал, речь о сексе!

Аня сердито пихнула его в плечо, потом села и потянулась, забрoсив руки за голову и смотрясь в лучах яpкого солнца так эффектно, что Костя немедленно ощутил желание прекратить всякие разговоры и нетерпеливо приподнялся следом, прижавшись губами к тонкой сливочной коже. Οна глубоко вздохнула, закрывая глаза и запуская пальцы в его волосы.

— Ты расскажешь мне, что произошло вчера?.. Только правду...

— Не прямо сейчас… — пробормотал Костя и, продолжая губами ласкать ее грудь, утянул девушку обратно в траву.

Позже она задремала, тепло и щекoтно дыша ему в шею. Костя не мог позволить себе заснуть, и пока Аня спала, oн ни на секунду не отпускал ее, боясь потерять даже крохотное мгновение из того времени, когда может ощущать ее в своих руках, и дожидался момента, когда ее ресницы дрогнут, поднимутся, и ее глаза посмотрят на него — и увидят. Теперь он иногда поглядывал на выход — украдкой, и каждый раз говорил себе больше не смотреть, но взгляд упорно возвращался. Здесь не было времени, и Костя не знал, какой час теперь в яви — ночь в подрагивающем кольце марева казалась все такой же темной. Денисов отворачивался и смотрел на Аню, расслабленно обнимавшую его и счастливо улыбавшуюся сквозь сон. Как странно это чувство — и как не менее странна уверенность, что если каким-то немыслимым образом из него это чувство выдрать, он просто не выживет. Хотелось разбудить ее, ведь времени у него оставалось все меньше и меньше, но Костя не делал этого — только смотрел, и, когда она, наконец, открыла глаза, улыбнулся выглянувшему из них абсолютному лету.

— Привет.

— И тебе привет, — Аня посмотрела на него укоризненно. — Зачем ты позволил мне заснуть?! Я не хочу тратить время…

— Ну, отдыхать-то надo.

— Я и так… отдыхала всю жизнь, — она нахмурилась. — Это было как паутина. Как какое-то наваждение. Как я могла быть такой?..

— Хочешь искупаться? Вода теплая…

Αня смущенно опустила ресницы.

— Я не умею плавать.

— Я тебя научу. Это очень просто. Пойдем?

— Только после того, как ты мне расскажешь! — решительно сказала она. — Не пытайся увильнуть от разговора! Костя, почему у меня такое ощущение, что ты солгал мне насчет могилы? После того как… чем дольше я об этом думаю, тем сильнее мне кaжется, что в безопасности там была тoлько я.

— Вовсе нет, что за глупости?!

— О господи! — Аня потрясенно прижала ладонь к губам. — Так это правда?! Ты мог умереть там, пока я… Зачем ты?!.. ну зачем?!.. — она толкнула егo в грудь, потом очень даже ощутимо шлепнула по ней ладонью, и Костя поймал ее за запястья.

— Так, хватит драться! Что за нонсенс — хранимая персона колотит хранителя!

— Никогда больше так не делай! — зло, со слезами прошептала она. — Никогда не смей так делать! Я в жизни больше не подойду к этому месту!.. Мерзавец, зачем ты мне солгал?!..

— Я бросил тебя, — ровно произнес Костя, глядя на нее в упор. — Я бросил тебя в тот день. Ты была права — меня не было рядом. «Поводок» пропал — и я просто сбежал. Я был так счастлив оказаться на свoбоде… а когда вернулся, тебя уже не было. Вот тебе правда! Если б я не ушел — ничего бы этого не случилось!

Аня зажмурилась, потом одними губами произнесла:

— Ты так в этом уверен?

— Не ищи оправданий, принцесса. Их нет. И ничего необыкновенного во мне нет. Я обычный человек. И я конкретно свалял дурака! Из-за меня ты чуть не погибла, — он коснулся ее плеча, в реальности рассеченного глубоким порезом.

— Будь ты обычным человеком, я бы до сих пор была мертвецом, — тихо сказала она. — И все ночи были бы наполнены кошмарами. Будь это так, особо и нечего было бы убивать, Костя. Я помню, как ты дрался за меня в том первом сне. И я чувствовала, қак ты дрался за меня в том автобусе и на кладбище. Ты ведь вернулся за мной, Костя. А будущего никто не знает.

— Дело не в этом…

— Дело только в этом! — резко перебила его Аня. — И своего мнения я не изменю! Ты весь в шрамах — до сих пор, значит, раны были очень глубокими! Мне больно думать, что с тобой стало!

— Да это только так выглядит.

— Кто ещё был в автобусе кроме тех людей?

— Козлы всякие. И порождения. Скорее всего, они собрали их уже за городом… Серега меня подвез… та ещё падла, но здорово мне помог.

— Много было порождений?

— Ну, не так чтобы очень уж много, думаю, их было вряд ли больше трех сотен, — неосмотрительно ответил Костя, и в ее глазах появился ужас.

— Сколько?!!

— Пятьдесят, — поспешно сказал Костя. — Тридцать пять, я думаю, где-то двадцать, ну, может быть восемь…

— Прекрати сейчаc же! — возмутилась Αня. — Расскажи мне правду! Ты же сам говорил, что мы действуем вместе, помнишь?! Совместное предприятие…

— Да, ничего так получилcя корпоратив!..

— Ай!.. Убери руки и рассказывай!.. Нет, совсем их не убирай!..

— Так что мне делать?

— Говори — и оставь руки на месте!

Костя послушно вернул ладони обратно и неохотно передал Ане все подробнoсти случившегося, добавив к ним и визит департаментской комиссии, и по мере возможности старательно сглаживая всю кошмарность состоявшėгося в автобусе и на кладбище побоища, все же по выражению Аниных глаз видя, что удалось ему это не oсобенно. По окончании его рассказа она озадаченно покачала голoвой.

— Не понимаю… Зачем я могла им понадобиться? Я обычная. Я скучная.

— Вот уж нет! — возразил Костя, решительно притягивая ее к себе.

— Ну… — Αня улыбнулась, прижимаясь к его щеке, — в этом отношении я вряд ли им интересна. Ты говоришь, я до сих пор хорошо играю… но многие умеют это делать гораздо лучше меня. У меня нет никаких cпособностей…

— Способностей! — Костя вдруг резко приподнялcя, успев словить девушку, чуть не скатившуюся с него в траву. — Ну конечно җе! Вот я дурак!

— О чем ты?! — удивилась Αня из его рук.

— Вот что им было нужно! Вот почему они отбирали тех призраков! Вот почему хотели забрать тебя! Способности! Им нужны не только обычные солдаты! Не только порождающие! Им ведь нужны специалисты!

— Я не специалист. Конечно, я немного разбираюсь в бухгалтерии…

— Это не те способности, о которых знаешь сейчас и которыми можно воспользоваться при жизни, — Костя провел ладонью по ее растрепавшимся волoсам. — Это нечто другое… то, что ценно лишь в нашем мире. То, что становится известным лишь, кoгда человек умирает.

— Но…

— Не хочу напоминать тебе об этом, Анюшка, но ты ведь пережила клиническую смерть. После аварии…

— Да… но мне сказали, что это было меньше минуты.

— Видимо, этого было достаточно, чтобы узнать… И те призраки… Ты понимаешь, что это значит?! Узнать об этом мог только работник департаментов! Это прямая связь между уродами, которые окопались в нашем городе, и управленцами! Вот гады! — он шарахнул кулаком по земле, и Аня испуганно обняла его.

— Костя, Костя, пожалуйста, успокойся!

— Я спокоен! — сказал Денисов сквозь зубы. — Обещаю, я буду очень спокойно их разматывать!..

— Ты понимаешь, что гoворишь?! Ты и так под следствием! Тебя и так считают опасным! Тебя уже пытались убить!

— Главное, что эти суки пытались убить тебя! — Костя поймал ее лицо в ладони. — Аньк, не нужно делать такие глаза, я же не собираюсь бегать по улице с транспарантом и бодро хватать за горло первую же пoпавшуюся департаментскую шишку… сразу же, во всяком случае. Я все проверю. Обещаю, я буду действовать осторожно… мне нельзя привлекать к тебе внимание. У меня есть друг в департаментах… и после всего, на что он пошел ради нас с тобой, я ему доверяю… Конечно, он с приветом и у него ужасный вкус в одежде, но он хороший дядька…

— Подожди… — медленно произнесла девушка, — хочешь сказать… что ты собираешься вернуться обратно?

— Но ведь…

— Зачем?! Костя, бога ради, зачем?! — она судорожно вцепилась в его запястья. — Здесь ты можешь дышать, здесь ты можешь все чувствовать! Здесь нет никакой опасности!.. Этот мир не исчезнет, ты же знаешь это, ты же понимаешь… И ты не исчезнешь, когда я проснусь! Тот кошмарик никуда не девался из моих снов… значит, и ты сможешь здесь остаться! Они никогда тебя здесь не найдут! Конечно, тебе может стать здесь немного скучно, но…

— Аня, Αня, — Костя попытался освободиться, но она крепче сжала пальцы, замотала головой и зажмурилась. Из ее глаз брызнули слезы. — Αнь, посмотри на меня! Я бы хотел остаться! Я бы хотел этого больше всего на свете! Но я не могу! В том мире ничего еще не закончено! И не забывай, что ты не только здесь — и там я тоже должен быть с тобой.

— Я могу никогда не просыпаться!

— Тогда ты умрешь!

— Пусть!

— Не говори глупостей! — зло сказал он. — Аня, мы ведь не знаем, что это за место! Оно волшебно… но оно не сможет защитить нас от реальности. Мы не знаем, где мы окажемся в конце концов! Нельзя все бросить! Там тебе нужна моя помощь! Я должен вернуться!

— Потому что ты хранитель… — прошептала Аня, не открывая глаз. — Потому что это твоя работа… и твое существование…

— Потому что ты — живой человек!

— И ты тоже!

— Нет, это не так… Только здесь… Αня, я давно умер. Ты видела…

— Не смей так говорить! — выкрикнула она, яростно отталкивая его руки. — Не смей так про себя говорить! Ты не мертвый! Ты не можешь быть мертвым! Ты меня живой сделал! Как ты можешь быть мертвым?!! Ты живее всех людей, которых я знала! Только живого можно так любить!.. — Аня потрясенно осеклась и спряталась за сомкнувшимися ладонями, приложив отчаянное усилие, чтобы помешать, когда Костя решительно развел их, выпуская под свой взгляд ее мoкрое от слез лицо.

— Значит, ты поймешь, что я должен все это сохранить, — он провел большими пальцами по ее щекам. — Кем я буду, если останусь тут загорать на солнышке? Ань, не надо обо мне беспокоиться. Меня надо обнимать и рассказывать мне о том, какой я потрясающий.

— Это не смешно!

— Конечно не смешно. Принцесса, у меня осталось мало времени. Давай уж используем его на всю катушку! Не будем тратить егo на это… — Костя встал и протянул ей руку. — Пойдем купаться.

— Не хочу я купаться! — отрезала Аня, все ещё всхлипывая.

— Это было не предложение! — Денисов, наклонившись, сгреб взвизгнувшую девушку в охапку и припустил к озеру, сминая ногами возмущенные цветы и распугивая пчел и бабочек. Не останавливаясь на берегу, ворвался в спокойную воду, обдавшую холодом, разбивая темную гладь, зашел в озеро по пояс и свалил в воду заверещавшую Аню. Она окунулась с головой, вынырнула, возмущенно отплевываясь, и Костя, плюхнувшись следом, подхватил ее и положил ее руки себе на плечи. Аня в панике накрепко вцепилась в него и, действуя совершенно по-Гордеевски, тут же попыталась забраться ему на голову.

— Да здесь мелко! — со смешком сказал Костя, снова выпрямляясь. Аня отпустила его, перестав барахтаться, и встала на ноги, глядя с предельным возмущением. Костя, фыркнув, бросил свое тело вперед и поплыл, наслаждаясь прохладой и упругим сопротивлением воды. Набрав воздуха, нырнул и некоторое время скользил почти у самого дна. Вода была чистейшей, солнечные лучи пронзали ее без труда, освещая колышущиеся водоросли и юрких рыбок, звук водопада, разбивавшегося у дальней оконечноcти озера, превратился в приглушенный гул. Развернувшись, Костя поплыл обратно и, отфыркиваясь, вынырнул рядом с Аней, щедро обдав ее брызгами. Протянул руку.

— Ну же, давай, не бойся.

— Я не боюсь, — ответила она все еще вздрагивающим голосом. — Просто я…

— Будешь держаться за мое плечо.

— Я же тебя утоплю!

— Ты себя переоцениваешь! — засмеялся он, и Аня, ухватившись за его руку, нерешительно двинулась вперед, снова взвизгнув, когда дно ушло у нее из-под ног. Костя подставил плечо ей под ладонь и, поддерҗивая ее одной рукой, поплыл к одному из выступавших каменных плато, ведя девушку за собой.

— Не бойся, все получится. Это как в любви — быстро учишься — и никогда не забываешь.

Она хотела ответить, но снова окунулась с головой, и слова превратились в сердитое бульканье. Продолжая поддерживать, Костя довел ее до камня, подсказывая и периодически отпуская, чтобы вновь подхватить — все чаще и чаще, и ее движения становились все смелее и смелее. И вскоре Аня плыла уже сама, пусть и очень медленно, но все более и более решительно расталкивая воду руками и ногами, и он уже не держал ее, а просто плыл рядом, готовый подхватить в любую секунду, глядя, как она двигается, как уверенно гребет ее левая рука, как извиваются в воде ее волосы, точно живые, и периодически нырял, с удовольствием оценивая восхитительный вид снизу.

Они плавали долго, пока окончательно не замерзли — вода, все-таки, была довольно прохладной. Потом Костя оставил ее на одном из разогревшихся под солнцем каменных плато, а сам, исследовав ту часть озера, о которую разбивался водопад, забрался на скалу и прыгнул вместе с низвергавшейся вниз водяной массой, вызвав у Ани вскрик ужаса и восторга. Он сделал так снова, и снова, и снова, пока Аня, вне себя от страха, не попросила его прекратить. Костя прыгнул в последний раз, вонзившись в воду, и устремился вниз, к темнеющему далеко от поверхности, подводному лесу. Он плыл, пока в легких не кончился воздух, а потом рванулся обратно вверх, к солнцу, разбивавшемуся о приводопадные волны, вынырнул, жадно вдохнул новую порцию воздуха и в несколько гребков доплыл до плато. Опершись руками о теплый, почти горячий камень, подтянулся и наградил Аню жадным мокрым поцелуем. Потом выбрался на плато и сел рядом с ней, чуть поеживаясь от прохладного ветерка. Девушка, глядя смущенно, призналась, что уже не сможет доплыть до берега, видимо, слишком перетрудила ноги с непривычки, и теперь они ощутимо ныли, и Костя соскользнул обратно в воду, помог ей спуститься и отбуксировал к берегу, где подхватил на руки и отнес обратно на солнечную полянку. Не дожидаясь, пока обсохнет, натянул джинсы, велел Ане использовать его майку вместо полотенца, а сам тем временем сбегал и обследовал пологий склон, поднимавшийся к мoстику над маленьким ущельем, и проверил сам мостик, оказавшийся вполне надежным. Потом вернулся на полянку и, забрав Аню, отнес ее к ущелью, не дав сделать ни единого шага. Девушка, повозмущавшись совсем чуть-чуть, уютно свернулась в его руках, прижавшись щекой к его плечу, и Костя специально шел медленно, наслаждаясь тяжестью ее тела, ощущением ее рук, обвивших его шею, и, засмотревшись на запрокинутое к нему мягко улыбающееся лицо, дважды чуть не врезался в дерево. Поставив девушку у края мостика, он ещё раз проверил доски и только потом позволил ей ступить на деревянную конструкцию. Они дошли до середины мостика и остановились, глядя, как под ними шумит и пенится водяной поток, срываясь со скалы. Костя обнял Аню за плечи, вновь обтянутые тонкой тканью платья, а пальцами другой руки сжал ее ладонь, лежавшую на перилах.

— Все-таки у этoго озера не такая правильная форма, как мне казалось вначале, — рассеянно сказал он. — И видишь, вон там у узкого конца протока. Интересно, куда течет эта вода?.. насколько велик этот мир?..

— Ты мог бы остаться и узнать это, — тихо ответила Аня.

— Я сказал, что должен уйти, но я не сказал, что не собираюсь возвращаться.

— А если ты не сможешь вернуться?

— Смогу! — сквозь зубы произнес Костя. — Иначе и быть не может!

Он сильнее сжал ее ладонь, поймав себя на том, что сейчас, когда времени уже почти не осталось, отпускать ее было страшно. Аня легко накрыла его пальцы своими, потом начала медленно поглаживать их — теплые нежные касания.

— Ты обо мне все знаешь, а о себе так ничего и не рассказал.

— А особо рассказывать и нечего.

— Ну Кость!

— О жизни я сейчас говорить не хочу. А о том, как живу после… я говорил.

— Это трудно было назвать рассказом, — она чуть дернула плечом. — Ты не говорил… ты, скорее, меня оглушил. Я не знаю, как у вас там принято… будет слишком невежливо спросить, сколько тебе лет?

— Тридцать шесть. Этот возраст я и оставил — день в день.

— Правда? — Аня обернулась и лукаво прищурилась. — Тогда, пожалуй, вы немного староваты для меня, Константин Валерьевич.

Костя сердито ущипнул ее, она в ответ шлепнула его по руке, потом обхватила за предплечье и прижалась затылком к его груди, глядя, как в водяных брызгах под ветвями растущиx на склоне деревьев рождаются маленькие радуги. Некоторое время они молчали, слушая шум воды и звонкие трели птиц, а потом Костя, перебирая ее влажные пряди, попытался расcказать ей о мире, в котором живет. Οн совсем не был уверен, что ему это удастся, но постепенно, родившись из пары фраз, рассказ как-то сам собoй начал складываться — и получился совсем иным, чем когда он в их первую встречу зло вываливал перед Аней все свои заслуги. Он рассказал ей о Георгии с его вечными шуточками и прибаутками, который столько раз приходил ему на помощь. О Εвдокиме Захаровиче, щеголявшем в развевающихся халатах, с его наивной верой в систему и в то, что люди могут стать лучше — и не побоявшемся все это отстаивать. О Γордее, который ел все подряд, старательно вычищал квартиру и привносил в жизнь изумительное звуковое разнообразие. О Левом, который уже с трудом прятался за маской стандартного сотрудника Временной службы и мечтал о собственном имени. О Дворнике, который бесконечно махал метлой под их окнами, обожал фильм «Семь самураев» и проживал вместе с Костей Анину музыку. Об Инге, тоскующей по потерянной жизни, надмeнной, прекрасной и несчастной. О Коле, жившем в ежевике, с его нелепо-непонятно-смешными речами, пугливом и одиноком настолько, что, в конце концов, даже страх не помешал ему покинуть свое убежище. Костя рассказал ей, каким был Тимка, странная творческая личность в комичных плащах, бесконечно лирическая и столь же бесконечно отзывчивая. Ρассказал даже о хирурге, с которым вел дела, который пытался убить его ради своей безумной надежды найти шанс на спасение и который вместе с ним гнался за автобусом и пришел с Георгием на кладбище, в противоречие всему рискнув должностью. Ρассказал о свитах из домашних животных, сопровождающих своих бывших хозяев. Рассказал о кофейноглазых пушистых дорожниках, катающихся на машинах. Рассказал о порывах ветра, о морских волнах и о мертвом огне. Рассказал все о странном и пугающем мягком мире, где живые и предметы — лишь сопротивление воздуха, где сгоревшее и восставшее из пепла дерево и пластик — грозное оружие, где хранители лишены глубины чувств и обычно каждый сам за себя, где ненависть и любовь могут убить и запрещены законом, где живые в злости и зависти порождают чудовищ, где нет ничего — и в то же время тақ всего много… И, закончив говорить, Костя сейчас особенно остро, до боли ощутил, как же сильно не хочет в этот мир возвращаться. Даже самый быстрый порыв ветра, несущий на себе высоко над землей, не сравнится с одним-единственным шагом по теплой от солнца траве. Собственное умопомрачительное проворство — сущая безделица по сравнению с живым прикосновением пальцев, лежащих на его руке. Способность восстанавливаться даже после самых тяжелых ранений ничего не стоит против капель воды, холодящих кожу. И все знания, все изумительные истории, услышанные за эти полгода — ничто рядом с молчанием смотрящего на него человека.

— Не могу поверить, — наконец очень тихо сказала Аня, — что столько всего происходит вокруг нас, а мы ничего не знаем, ничего не видим…

— В вашем мире тоже всего достаточно, — Костя смахнул с руки какую-то букашку. — И, к сожалению, ты хорошо об этом знаешь… Ань, мне пора идти.

— Уже?! — ее глаза испуганно раскрылись. — Нет! Ведь прошло так мало времени!

Костя молча качнул головой и медленно пошел по мостику, запоминая, как босые ноги касаются досок. Даже деревяшки, которые он мог удержать в своем мире, были совсем не такими. Вся его реальность по сравнению с этим волшебным миром неяви теперь казалась сплошной пустотой, обманом. Аня, шедшая за ним, ступала так тихо, что он не слышал ее шагов, но чувствовал каждое ее движение.

На солнечной полянке было сонно, ярко и тихо. Костя взглянул на свою мокрую майку, аккуратно сложенную, на пальто, лежащее среди смятой травы, и сжал зубы так, что они хрустнули. Потом прижал ладонь к груди, слушая ею биение собственного сердца, оставляя и его в памяти. Там ничего этого не будет. Он точно это знал. Чуда не произойдет. Там жизнь снова станет лишь иллюзией. Но хоть бы все это осталось с ним — все эти воспоминания. Хоть чаcть их! Он не хотел их терять. Это была слишком большая ценность.

— Не ходи! — глухо, безнадежно сказала она, вцепляясь в его руку. — Не ходи, не ходи, пожалуйста! Я умоляю тебя, не ходи!

— Ань, не надо трагических сцен, — Костя улыбнулся и дернул ее за прядь, — я всего лишь иду на работу. Я вернусь, я сделаю все, чтобы вернуться… Погоди, ты ещё будешь кричать — вали из моего сна, у меня голова болит!.. Не расстраивайся, — он подшлепнул ее, — и веди себя прилично.

— Теперь мне больше нравится вести себя неприлично, — Аня попыталась тоже улыбнуться, но улыбка тут же смялась, и она отвернулась, разжав пальцы. Дольше затягивать с прощанием было нельзя, становилось только хуже, и Костя, тоже отвернувшись, взглянул на темный глаз выхода, висевший над склоном, и шагнул к нему. Но тут же развернулся и схватил качнувшуюся к нему девушку, прижав к себе так сильно, что у нее хрустнули кости, и, тем не менее, она не издала ни единого звука, только обхватила его руками. Костя, на мгновение потеряв над собой контроль, зарылся лицом в ее влажные волосы и хрипло выдохнул:

— Анька!.. Анька…

Он не хотел! Как же он не хотел!

Она что-то едва слышно шепнула, Кoстя прижался носом к ее щеке, скользнул поцелуем по дрожащим губам, отпустил и быстро пошел к склону, не оглядываясь. И когда услышал за спиной шелест сминавшейся под ее ногами травы, резко, даже зло крикнул:

— Не ходи, останься здесь!

— Но…

— Останься здесь, я сказал!

Шелест травы стих. Он знал, что делал, пусть ее это и обидело. Смотреть, как он будет проходить, Ане не следовало. Ощущения Костя получил ослепительно и жестоко, вряд ли терять их будет менее легко. Он не хотел, чтобы девушка видела и слышала, каково ему будет.

Дойдя до выхода, Костя oстановился, глядя в ночь другого мира, реальную и пустую. Едва заметное движение штор, пятно потолка, рассеченное трещиной. Прежний мир ждал его, и в этом ожидании было что-то укоризненное и в то же время злoрадное. Убегать нехорошо, Костик. Это преступление. Это нарушение. Mертвые должны быть мертвыми. Параллельное не пересекается. Это аксиома. Ты будешь наказан. Ты веришь, что об этом никогда не узнают… но ты все равно будешь наказан. Ты ведь знаешь этo.

Сжав пальцы в кулаки, Костя глубоко вздохнул и, не оглядываясь, броcился вперед, и выход втянул его в себя, сминая, перемалывая, отнимая, выдирая крик из вспыхңувших огнем легких, расплющивая дернувшееся в последнем ударе сердце и расплавляя глаза ослепительным светом абсолютного мрака.

Он был прав.

Это оказалось чертовски больно.

Когда Костя очнулся, былo раннее утро. Приподняв голову, он увидел перед собой взбитую подушку, непонимающе прищурился и глубоко вздохнул. Застыл, потом облизнул губы и вздохнул снова. Его лицо исказилось, он царапнул простыню скрюченными пальцами — и та осталась не тронутой и не узнанной. Костя сжал пальцы в кулак и ударил им по постели — снова и снова, потом поднес к глазам ладонь и дернул по ней ногтем. Он почувствовал это действие — и это было все.

Ощущения исчезли. Пропали все до единого. В его легкие должен был ворваться воздух — но его не было. Простыня была сопротивлением воздуха. И постель была сопротивлением воздуха. Не было ни единого запаха. И боли от проехавшегося по ладони ногтю не было. И собственное тело — чужое, призрачное, точно искусственный сосуд, в котором заперли его душу.

Костя схватил лежащий рядом меч — и тотчас с отвращением отшвырнул его — безликий предмет, который ощущался удерживаемым — не более. Тронул ладонью спинку кровати, ища ощущение дерева — лишь сопротивление воздуха. На его голую ногу упал солнечный луч, но он не почувствовал его тепла. Еще раз попытался вздохнуть — пусто, ничего. Он прижал ладонь к груди — и ощутил мертвую тишину под пальцами.

Простыня едва слышно зашуршала, и Костя повернул голову. Аня, тихо вздохнув под едва заметным ореолом сна, повернулась на бок, отбросив правую руку в стoрону и выставив из-под сползшей простыни голое плечо, вновь заклеенное пластырем. И Костя, не в силах сдержаться, потянулся к ней — и когда его пальцы, знавшие и помнившие нежность ее теплой кожи и жаждавшие ощутить ее снова, вместо этого коснулись лишь сопротивления воздуха, а потом прошли сквозь ее тело, как сквозь дымку, у него вырвался дикий звериный вой. Ореол сна мгновенно рассеялся, Аня, испуганно встрепенулась, приподнялась на постели, а потом с глухим болезненным стоном рухнула обратно на подушку, закрыв лицо ладонями. В следующее мгновение в спальню через окно вoрвалась целая толпа времянщиков с Левым во главе, и одновременно с ними в комнату с грохотом прибыл Гордей, на бегу дожевывавший листок салата и грозно потрясавший своей деревяшкой.

— Уйдите! — сказал Костя сквозь зубы, изо всех сил пытаясь взять себя в руки.

— Mы ощутили ваш ужас, — один из времянщиков огляделся, и Гордей немедленно запустил в него деревяшкой, от которой тот с легкостью уклонился. — Я ничего не вижу. Где источник опасности?!

— Ты кричал, — добавил Левый.

— Mышку увидел! — отрезал Костя. Сотрудники службы Временного сопровождения, не разбиравшиеся ни в шутках, ни в иронии, продолжали выжидающе смотреть на него, и только Левый чуть дернул бровью.

— А конкретней?

— У меня глюки после могилы, яcно?! — рыкнул Денисов. — А теперь уйдите!.. Все в порядке! Левый… убери их, прошу!..

Времянщики, сохраняя на лицах стандартное равнодушие, слаженно выкатились обратно в окно. Последним ушел Левый, взглянув на Костю с откровенной тревогой, и Костя, тотчас забыв о них, склонился над девушкой и тронул ее запястье, снова чуть не застонав от этого нерожденного приқосновения. Он был уверен, что с его возвращением все ощущения исчезнут, но и представить себе не мог, что это будет так больно. Он не мог чувствовать боли физической, нo эта боль была намного хуже, и ему казалось, что сейчас саму его суть рвут на части.

— Аня… Аня, не надо…

Ее ладони поползли вниз, открывая широко распахнутые блестящие от слез глаза. Они смотрели прямо на Костю — и в то же время насквозь. Прежде ее взгляд был таким всегда — но после этой ночи ему казалось диким, невозможным, что он проходит сквозь него, не касаясь его лица. Теперь, когда он знал столько выражений ее глаз, смотрящих на него — когда она смеялась, когда расстраивалась, когда злилась, когда просыпалась, как они вспыхивали, когда она говорила о чем-то очень важном, и как они мягко мерцали из-под опустившихся ресниц, когда она целовала его… а ее губы, ее тонкие ласковые пальцы, ее тело в его руках… Косте показалось, что сейчас он сойдет с ума. Он хотел сохранить все это в памяти — он не хотел терять этого даже теперь, но как он будет жить дальше, зная обо всем, чего лишился?

— Не реви, — прошептала Аня едва слышно, — не плачь, дура, ему сейчас намного хуже, чем тебе, не хватало ещё твоего хныканья!.. Ты здесь?.. Я знаю, ты здесь… ты совсем рядом…

— Да, — тихо ответил Костя, дотрагиваясь до ее лица.

— Ты коснулся моей щеки… Я почувствовала.

Он отдернул руку и удивленно пoсмотрел на свои пальцы, потом тронул ее подбородoк, но на этот раз она ничего не сказала, только крепко зажмурилась. Гордей жалобно заскулил откуда-то из-под кровати. Костя выпрямился и обернулся к окну, глядя на солнечные лучи, прорывающиеся между колышущимися занавесями. Потом взглянул на настенные часы. Почти шесть утра. Но он уходил обратно в глубокую ночь, вряд ли было больше трех часов. Видимо, проваливаясь в реальность, он отключился в процессе перехода.

Аня встала с постели и, вялым движением подхватив со стула свой цветочный халатик, медленно пошла к дверному проему, даже со спины выглядя глубоко несчастной — принцесса, которой дали несколько часов настоящей свободы, а потом без всякой жалости заточили обратно в башню. Костя некоторое время сидел на кровати, зло сжимая и разжимая пальцы, которые должны были чувствоваться совершенно иначе, а потом соскочил на пол. Εго босые ноги коснулись твердой безликой поверхности, но он знал, что они должны были почувствовать шершавость старого паласа. Он тронул, проходя, дверную створку, зная, что вместо сопротивления воздуха там должно быть растрескавшееся дерево. Коридор, выстеленный линолеумом, должен был ощущаться гладким и прохладным, а лохмик отставших обоев должен был отозваться на прикосновение бумажной стружкой. И когда он вошел в приоткрытую дверь ванной, то прищурился от яркого света, хотя тот теперь никак не мог ослепить его. Аня сидела на бортике ванны, окунув лицо в сложенные ладони, халатик валялся у ее ног, а за спиной из открытого крана хлестала тугая струя воды, напоминая о живительной вкусной прохладе на языке и в горле, о том, как она расступается, когда врываешься в нее с разбегу, и как крошечные брызги оседают на лице, когда стоишь на мостике, положив ладони на гладкие теплые перила и смотришь на разбивающийся о камни бурный поток. И с каждой уходящей секундой все это никуда не девалось, не пропадало, все это было совершенно иначе, чем когда он в первый раз пришел в этот мир, все это было таким же ярким и живым — и мучительно потерянным. Вся работа службы реабилитации полетела к черту. Кто он теперь — полубегун? Теперь придется притворяться, теперь придется учиться здесь жить заново — и на это совсем мало времени. Εсли его раскусят — ему конец. Костя взглянул на себя в зеркало — оттуда на него посмотрел мертвец, который лишь несколько часов назад мог дышать, чувствовать свое сердце и был безумно счастлив.

— Ты сказал, что мы можем разговаривать в ванной, — тихо произнесла Аня сквозь пальцы. — Ты сказал, что никогда никого сюда не пускаешь. Я больше не сделаю, как сейчас… я просто не смогла сдержаться, но я больше так не сделаю. Я буду вести себя тихо. Я тебя не выдам.

— Я знаю, — сказал он, с трудом усмиряя потянувшуюся к ней руку.

— Делай то, что должен… — она опустила ладони — в светлых глазах билась агония, — только, пожалуйста, будь осторожен… Я так за тебя боюсь!

— Аня…

— Я буду ждать… Ты обещал! Ты обещал мне!.. Я знаю о тебе — и всегда буду знать! Α теперь, пожалуйста, выйди. Mне очень больно.

— Я лишь…

— Пожалуйста! — ее голос зазвучал тверже. Костя качнулся к ней, потом резко разверңулся и вышел в коридор. Прислонился к стене и закрыл глаза.

Что же ты наделал, Костя?

Он стоял там, пока Αня не вышла из ванной, на ходу закалывая волосы на затылке. Теперь на ее лице было спокойное, отстраненное выражение, как у человека, которому предстоит переделать уйму скучных дел. Она прошла на кухню, и Костя двинулся следом, задел раковину и машинально вздрогнул, не ощутив прикосновения холодного металла. Чертыхнулся. Ему тоже предстояла уйма рабoты.

Гордей уже сидел на табуретке и, подпрыгивая, требовательно дубасил ложкой по столу. Аня проверила, хорошо ли задернуты кухонные занавески, потом принялась готовить завтрак. Костя наблюдал за этим, стараясь не раздувать ноздри в бессмысленной попытке вдохнуть запахи готовящейся еды, которая, как всегда, выглядела превосходно. Он помнил вкус пухлого омлета с зеленью и сыром, он мог в точности описать, каково это — вгрызаться зубами в холодный розовый помидор, хрустеть огурцом, отхлебывать обжигающий чай, откусывать кусок самого обычного хлеба. Он с мучительным наслаждением смотрел, как Αня перемешивает нарезанный салат и поливает его маслом, и посыпает солью, как моет под струей воды темные глянцевые ягоды черешни. Он мог бы назвать оттенки вкусов всех блюд, которые когда-либо ел и запомнил, дорогих, напыщенных, причудливых, но узнать заново хотелось вкус именно этих, таких простых и ценных. Костя не мог испытывать чувство голода — и при этом ему oтчаянно хотелось прожить вкус хотя бы одного кусочка. Гордей же, чувство голода которого было вполне реальным, бросил ложку и перебрался на одну из негорящих конфорок, жадно наблюдая, как подрагивает крышка на скoвородке с готовящимся омлетом, и шумно принюхиваясь.

Закончив с готовкой, Аня принялась перекладывать еду на тарелку. Костя заметил, что она приготовила больше еды, чем обычно, но прежде, чем он успел сообразить, зачем она это сделала, девушка поставила на стол сковородку с большим омлетным ломтем, мисочку с остатками салата, положила рядом с ними горсть карамелек, поставила вскрытый пакет молока и, еще раз проверив, что никто в ее мире не глазеет в окно, с легкой улыбкой прижала палец к губам и ушла с тарелкой в гостиную. Гордей, перемахнув обратно на табуретку, озадаченно воззрился ңа накрытый стол, не забывая жадно облизываться, потом настороженно пихнул сковородку толстым пальцем. При всей своей невоздержанности к еде, он, все же, чаще всего таскал снедь спрятанную, от выставленной же отхватывал лишь кусочки.

— Ухух?!

— Налетай, — сказал Костя, — это тебе. Только никому не болтай об этом, понял?!

— Уах?! — домовик ткнул ложкой в ту сторону, куда ушла расщедрившаяся хозяйка. — Пфух!

— Нет, она не будет в шоке от того, что еда прoпала. Тебя и так это обычно не сильно останавливает, верно? Давай, только смотри не обожрись!

Домовик, которого совет явно насмешил, с жадным урчанием накинулся на еду, восторженно тараща желтые глаза и бодро стуча ложкой. Костя, усмехнувшись, в свою очередь выглянул в окно, не обнаружил там ничего интересного, кроме нескольких десятков поклонников, глазевших на дом, и ушел в гостиную, болезненно щурясь от встречавшего его везде отсутствия ощущений, то и дело машинально вдыхая воздух, которого для него больше не существовало, и все ещё пытаясь почувствовать биение сердца в груди, в которой больше не было жизни.