Королева бензоколонки (СИ)

Глава_1. Софья

— Третья колонка, — раздаётся над головой хрипловатый бас седовласого старичка. — Десять литров девяносто пятого.

Киваю, вымучивая из себя улыбку, и клацаю по клавишам компьютера, выбивая чек: за весь день строить из себя довольного жизнью человека уже порядком надоело. Хотя, в общем и целом, я на свою жизнь жаловаться не могла: я совмещала работу с учёбой, как делают большинство студентов, и делила жилплощадь с матерью, которая грезила о моём замужестве и внуках. Это был единственный камень преткновения в наших взаимоотношениях, но иногда наши споры доходили до полного абсурда, так что последние полгода я старательно откладывала часть своей зарплаты на съёмное жильё.

В отношениях с противоположным полом мне отчаянно не везло, так что моим неизменным спутником последние два года была Варвара — мой пекинес, которого мама же и подарила. Не то, чтобы никто мной не интересовался — претендентов-то как раз-таки было хоть отбавляй — просто все они «не те». Маму это страшно злило, а после развода с отцом она и вовсе чуть ли не на дыбы встала — никак пыталась за мой счёт самоутвердиться и прожить молодость ещё раз, не наделав при этом вагон и маленькую тележку ошибок.

— Эй, Королева бензоколонки! — широко улыбаясь, подходит к прилавку Малик — один из двух парней-заправщиков в нашем женском коллективе. — Только глянь, что сделала с твоим лицом кислая капуста!

Закатываю глаза к потолку, потому что я итак знаю, что выгляжу не айс, но мне сейчас совсем не до веселья: утром перед моим уходом в универ мы с матерью снова поцапались.

— Эй, оружейных дел мастер! — издеваюсь, копируя его тон — Малик сегодня весь день заправлял «пистолеты» в баки клиентов. — Шёл бы ты своей работой заниматься, босс сегодня рвёт и мечет и наверняка подглядывает за нами через камеры.

— И что мне до босса? — фыркает и складывает руки на груди. — Я итак трое суток без перерыва пахал — он мне должен!

— Может, пойдёшь и скажешь ему об этом? — ехидно улыбаюсь.

Хотя это будет последнее событие в жизни Малика.

— Какая же ты язва! — усмехается и наконец-то оставляет меня в покое.

Когда у меня взвинчены нервы, меня лучше не трогать какое-то время, потому что можно запросто выхватить люлей, и я даже не стану за это извиняться. Вообще-то я считаю себя оптимистичным человеком, но у меня не титановая нервная система.

Иногда могу взорваться, потому что по типу темперамента я — смесь сангвиника и холерика.

С Маликом мы подружились практически с первого дня моей работы на этой заправке; поначалу его интерес, конечно, был совсем не дружеским, но хук с правой и сломанный нос быстро объяснили ему, что наша симпатия не взаимна. Ещё примерно пару недель я провожала его убийственным взглядом, но корзинка «Сникерсов» и «Твиксов» в тандеме с искренними извинениями заставили меня сменить гнев на милость. С тех пор прошёл почти год, но мы до сих пор дружим, а я продолжаю наблюдать за его ухлёстываниями — только теперь со стороны. Впрочем, другие оказываются сговорчивее, чем я, и Малик каждую неделю появляется в поле моей видимости с девушкой — и она не обязательно каждый раз одна и та же.

Плейбой, не иначе.

Пересчитываю кассу, пока никого нет, и с довольной улыбкой прикусываю кончик языка: в мою смену за прилавком обычно денег всегда больше. Я не хвастаюсь — просто наблюдение. Если я за кассой — весь город нуждается в бензине именно нашей заправки; я на колонке (у нас их четыре, и на каждой стоит заправщик) — и большее количество клиентов заправляется у меня; я за камерами — и мне удаётся предотвратить очередное хищение шоколадных батончиков или порножурналов. Несколько девушек-коллег завистливо косились в мою сторону, постоянно шушукались за спиной и за глаза называли ведьмой, игнорируя моё прозвище, придуманное Маликом.

— Да, Софи, — как-то раз обронила Юлька — одна из тех самых гадюк. — Королева бензоколонки — это явно твой потолок.

Терпеть не могу, когда меня называют этой сокращённой версией имени, и коллега об этом прекрасно знает.

— Ой, ты, кажется, что-то обронила, — хмурюсь, заглядывая ей под ноги.

— Что? — внимательно озирается по сторонам в поисках «пропажи».

— Мозги, Селезнёва, — снисходительно фыркаю и зарабатываю в ответ злобную гримасу. — Но вряд ли ты сможешь их вернуть, потому что пустоголовая амёба — это явно твой потолок.

С этой самой моей фразы и пошла открытая неприязнь с её стороны, но это чувство было на двести процентов взаимным; иногда, когда моё расположение духа было особенно позитивным — чуть больше, чем обычно — я слала ей воздушные поцелуйчики, которые её бесили, и веселилась от души. Но со всеми остальными я вела себя более чем уважительно, потому что с недавнего времени поменяла девиз своей жизни: раньше я вела себя с людьми так, как хотела бы, чтобы и они вели себя со мной, а теперь — так, как они того заслуживают.

Нельзя расстилаться ковриком перед свиньями — всё равно не оценят.

— Романова, будь другом, подмени меня на колонке! — складывая ладоши в умоляющем жесте, подбегает ко мне Лина — не скажу, что мы подруги, но отношения у нас находятся на уровне оценки Гарри Поттера за зельеварение — выше ожидаемого. — Мне срочно приспичило, а босс нас всех укокошит, если колонка пустовать будет!

Поджимаю губы и оглядываюсь.

— А кого-то ещё попросить не можешь? У меня же касса без присмотра останется!

— Ну, поставь за неё Селезнёву — она всё равно дурью мается, а так хоть пользу принесёт, — хмурится Лина, переминаясь с ноги на ногу.

Тяжко вздыхаю и киваю, и коллега несётся в сторону туалетов, чуть не сшибив при этом стойку со скидочными плитками шоколада. Перспектива общения с Амёбой меня, конечно, не радовала, но уж лучше получить порцию яда, чем потом ковыряться в дерьме.

Селезнёва тоже, мягко говоря, не рада моему визиту в подсобку, где она кропотливо и тщательно обновляла маникюр; любого другого за такое давным-давно вытолкали бы с работы взашей, но все мы знали, что Юлия Вячеславовна спит с нашим боссом, поэтому ей многое сходило с рук, и она умело этим пользовалась. Я давно научилась закрывать на всё это глаза, но иногда всё равно бесило.

— Доброго времени суток, Инфузория Вячеславовна, — киваю с самым невозмутимым видом. Селезнёва на своё прозвище так мило куксится, что я решаю «порадовать» её ещё разок. — Не хотите ли покинуть царство Простейших и встать на ступеньку повыше, принеся пользу нашему заправочному сообществу?

— Шла бы ты отсюда, Романова! Не видишь — без тебя хлопот хватает!

Ну, когти-то явно себя сами не покрасят, это точно…

— Надо на кассе постоять, я на колонке побуду, пока Лина не вернётся — и это не просьба! — Вижу, что она собирается спорить, но не даю ей вставить свои пять копеек. — Скажешь «нет» или задашь направление, которое мне не понравится — и я проинформирую босса, куда вечно деваются деньги из кассы в твою смену.

Юлька как-то резко передумывает спорить, но для виду всё равно ворчит, что «без неё уже вообще ничего сделать не могут» — ага, конечно… — и всё-таки топает в сторону кассы; а я тем временем несусь конём к выходу, поправляя при этом съехавшие лямки джинсового комбинезона. Колонка Лины всегда третья, а моя — всегда вторая, и если мы одновременно попадаем на них, то обычно делаем ставки, кто наберёт больше клиентов. Малик каждый раз недоумевает, как можно делать ставку против моего везения, но Лина упрямится — и каждый раз проигрывает. Однажды мы поменялись местами, потому что, по её мнению, всё дело было в «счастливой» колонке, а не в моей личной удаче — и Лине снова не повезло.

Но её упорство меня восхищает.

В конце концов, вода каждый день тоже безуспешно пытается сдвинуть камень, но через годы стачивает его до основания.

К колонке подбегаю очень вовремя — напротив неё как раз тормозит новенький «BMW»; красавец-кабриолет весело поблёскивает на солнце серебристо-серым покрытием и литыми дисками. Но вовсе не он заставляет женскую «три четверти» работников, стоящих на колонках, возбуждённо перешёптываться и прихорашиваться: смахнув с носа солнечные очки, стоимость которых наверняка укладывалась в мою месячную зарплату, и нажав кнопку открытия люка бензобака, из салона плавно выходит брюнет в тёмно-серых брюках, голубой рубашке с закатанными до локтей рукавами и начищенных до блеска чёрных туфлях. На запястье левой руки красуются золотые часы — наверняка «Rolex» — а в правой зажат бумажник из натуральной кожи.

Я уже полгода облизываюсь на сумку Майкла Корса, так что могу отличить натуральную кожу от кожзама.

Ну и плюс вряд ли бизнесмен вышел бы в люди с авоськой при таких-то деньжищах.

Запустив пятерню в копну густых волос, брюнет чуть взъерошил их, поддерживая свой идеальный беспорядок, и бросил на меня скучающий взгляд.

— Девяносто пятый бензин, — роняет чуть хрипловатым баритоном, и я отчего-то краснею, как школьница на экзамене.

— Третья колонка, — пищу не своим голосом от слова совсем.

И пока этот самоуверенный самец — по-другому никак не назвать — идёт платить за бензин, доводя моих коллег до полуобморочного состояния, я мысленно даю себе затрещину: чего, спрашивается, краснеть вздумала перед этим напыщенным индюком?! Привычными движениями провожу уже вызубренные наизусть манипуляции: крышку долой, пистолет в бак — всё за считанные секунды. Скрещиваю руки на груди, всё ещё злясь на саму себя, и кошусь в сторону входа на заправку, чтобы не пропустить появления брюнета — не хочу снова с ним сталкиваться. Слышу характерный гул — топливо пошло в бак — и мысленно молюсь о том, чтобы автомобиль успел заправиться до того, как этот гусь вернётся. Вспоминаю, кого поставила на кассу, и усмехаюсь: Селезнёва, небось, свою грудь на прилавок вывалит, лишь бы его подольше задержать и заполучить номер телефона.

Ну, на сей раз это к лучшему.

Нервно считаю секунды — у него что, бак без дна?! — и к своему вящему неудовольствию замечаю брюнетистую шевелюру, выходящую на свет Божий.

— Прямо явление Христа народу, — ворчу себе под нос.

— Ты чего такая колючая опять? — слышу голос Малика за спиной.

— Отвянь, Курбанов, — раздражённо роняю. — Не видишь — клиент проблемный.

Пистолет щёлкает, оповещая о том, что бак почти полный, как раз в тот момент, когда брюнет останавливается в шаге от меня и смотрит исподлобья так, что я теряюсь под его взглядом; доливаю последние граммы бензина и быстро вытаскиваю пистолет из бака, чтобы поскорее избавиться от неприятного общества, но забываю о том, что мужчина стоит слишком близко, и любимая еда всех железных коней расползается грязной кляксой на его раздражающе чистой рубашке.

— Вот же блин, — прикусываю губы и вопросительно смотрю на незнакомца, который немедленно звереет. — Простите, не хотела.

— Не персонал — чёрт знает что, — отвечает в гневе, а я хмурюсь.

Что тут страшного? Наверняка у него в шкафу куча таких одинаково скучных рубашек, не обеднеет.

— Эй, я ведь извинилась! — возмущаюсь.

— Да, мне страшно полегчало, — рычит и заводит машину.

В последний момент успеваю захлопнуть идиоту люк бензобака, и кабриолет срывается с места в карьер.

— Не за что! — кричу вдогонку, не особо надеясь, что меня услышат.

И чего, спрашивается, завёлся из-за такого маленького пятнышка?..

— Да ты же на него почти цистерну вылила! — ржёт за спиной Малик, пока девочки-коллеги снисходительно улыбаются.

Дескать, чего ещё ждать от тебя, убогой?

— Заткнись, оруженосец, — фыркаю в ответ и возвращаю пистолет на место.

Оглядываюсь и замечаю надменный взгляд Ларисы — закадычной подружайки Селезнёвой — и подавляю тяжёлый вздох: теперь у Юльки будет ещё один повод лишний раз меня зацепить.

Но я буду не я, если стану обращать на это внимание.

Едва перешёптывания утихают, в дверях заправки появляется Лина, которая на ходу поправляет причёску.

— Я что-то пропустила? — с любопытством оглядывается, подмечая всеобщее возбуждение.

— Сонька чуть клиента не утопила, — угарает Курбанов.

— Может, с тобой сделать то же самое? — хмурюсь на его шутку, и парень в примирительном жесте поднимает руки.

Смываюсь обратно в здание, чтобы не ловить на себе саркастичные взгляды коллег-гадючек, и застаю Селезнёву, активно набивающую лифчик купюрами.

— Что, силикона не хватило? — фыркаю, и Юлька вздрагивает от неожиданности.

— Не твоё дело, — огрызается, продолжая своё занятие.

— Моё, если деньги пропадают в мою смену. Верни всё на место, если не хочешь, чтобы я этим кое с кем поделилась.

Юлька зло сопит, но делает так, как я сказала, и выходит из-за прилавка.

— Я-то хоть чем-то мужиков цепляю, — ядовито улыбается. — А тебе даже слепой калека не светит.

— Что ж ты тогда того брюнета не соблазнила? — копирую её тон. — Не привлекли его твои искусственные прелести? В тебе столько силикона, что ты скоро резиновой бабой станешь.

— Но я буду бабой, а ты так и останешься девственницей, способной разве что опозориться перед мужиком.

Вот ведь, Крыска-Лариска уже донесла.

— Желчью захлебнёшься, солнышко, — роняю с улыбкой, приводя Селезнёву в бешенство, и возвращаюсь к работе.

Подобными остротами меня уже давно не уколоть; к тому же, Юлька явно пользуется шаблонными фразами, коих я за свою жизнь наслушалась с лихвой, так что вряд ли мне удастся услышать что-то новенькое.

Остаток рабочего дня проходит без приключений, что не может не радовать; даже Малик нашёл в себе силы захлопнуть варежку и держать её в таком состоянии до самого конца моей смены — хороший мальчик. В который раз пересчитываю кассу, хмурясь, потому что не досчитываюсь пары соток — Селезнёва-таки утрамбовала их в своём сейфе четвёртого размера. Даю себе обещание завтра первым же делом посетить кабинет начальника — пыталась ведь по-хорошему, но до неё, видимо, не доходит — и морально готовлюсь к встрече с мамой, которая снова начнёт ворчать о том, что «часики-то тикают»…

И когда у этих её часов уже батарейка навернётся?

Дом — это место, в котором чувствуешь себя спокойно и уютно, так? Вот не факт. С самого детства меня готовили к тому, что главная задача женщины — это рождение ребёнка; «если ты не родила — значит, не состоялась как женщина» — так, кажется, говорила мама. А после их развода с отцом всё стало ещё хуже — настолько, что я была обязана чуть ли от первого встречного забеременеть.

«Плевать, кто отец — главное, чтобы был ребёнок!» — её любимая фраза.

А то, что мне всего двадцать два, и я студентка университета, не имеющая и ломаного гроша за душой — ничего? Эгоистично рожать ребёнка потому, что ХОЧЕТСЯ, и глупо — если так НАДО. Кто вообще заводит детей, не добившись в этой жизни ничего?! Что я смогу ему дать, кроме съёмной квартиры — и то если повезёт… — долгов и вечного комплекса ненужного ребёнка, потому что буду вынуждена сутками пропадать на работе?

Так что в вопросе производства потомства я оставалась непреклонной, из-за чего мы с мамой частенько ссорились, поэтому переезд на съёмную квартиру стал для меня голубой мечтой. Я ходила в старых вещах и могла отказать себе в покупке вкусняшек, но оно определённо того стоит.

Проворачиваю ключ во входной двери и с улыбкой слышу, как по ту сторону раздаётся лай моего пекинеса. Едва успеваю распахнуть дверь, как Варюха бросается ко мне, весело повиливая хвостиком.

— Привет, моя красавица! — подхватываю её на руки. — Кто у нас хорошая девочка?

Захожу на кухню и снимаю с холодильника пакетик специальных косточек для собак — моя Варя просто обожает это лакомство.

— Софушка! — заглядывает в кухню родительница, и её светящееся от радости лицо меня немало удивляет. — Как прошёл твой день?

— Как обычно, — бурчу, щёлкая электрический чайник: если мама такая довольная, значит, снова нашла для меня «подходящую партию». — Что с твоим лицом?

— А что с ним? — спрашивает, чуть хмурясь.

— Слишком довольное.

— Не дерзи, — как пятилетней девочке, машет пальцем и снова улыбается. — Я нашла для тебя подходящую партию!

Ну вот, я же говорила…

— Мне казалось, мы это уже обсуждали, — устало роняю и на всякий случай отворачиваюсь, чтобы не сорваться.

— Ты не понимаешь! Костенька не похож на всех остальных!

— Аутист, что ли?

— Сплюнь, дура! — заводится с пол-оборота мать. — С ней серьёзно разговариваешь, а она чушь мелет!

— Так может перестанешь со мной разговаривать о потенциальных женихах? Жизнь сразу станет проще.

— Следи-ка за тоном, дорогая, — сердится. — Я столько лет терпела твои детские выходки — можешь ты хоть раз пойти матери навстречу?!

— А ты можешь? — тоже завожусь. — Почему я должна воплощать в жизнь ТВОИ мечты??? А как же я? О моих мечтах ты подумала? Чего я хочу — спросила? Или что, своя жизнь не удалась — хочешь теперь за мой счёт самоутвердиться?!

— Как ты смеешь так со мной разговаривать?! — повышает голос. — Я столько сил в тебя вложила — пора бы тебе научиться быть благодарной!

— Я должна выйти за того, кого выбрала ты, только потому, что ты меня вырастила? — разеваю рот. — Тебе не кажется, что ты чуток перегибаешь палку? Мне двадцать один — я уже давно сама решаю, что делать, где работать и за кого замуж выходить! Это МОЯ жизнь, мама!

И прежде чем она успевает сказать ещё хоть что-то, я сбегаю в свою комнату и запираюсь на замок. Мать не приходит ко мне ни за тем, чтобы извиниться, ни за тем, чтобы продолжить гнуть свою линию; её нет ни через десять минут, ни через час, так что я успеваю отдышаться, достаю из-под кровати небольшую обувную коробку, в которой храню деньги и документы, и принимаюсь пересчитывать свои запасы. Сумма оказывается довольно приличной — мне хватило бы заплатить за целых три месяца проживания вперёд и спокойно копить деньги дальше, но вряд ли квартира будет близко к работе.

Ну, или это будет комфортабельная однушка прямо в центре города — правда, всего на месяц.

Утром выскальзываю из квартиры до того, как мама успевает проснуться, и радуюсь тому, что пропустила её лекцию, которую она наверняка придумала за вечер; по пути в универ покупаю хот-дог и стаканчик горячего кофе со сливками и закидываю всё это в себя на ходу — как обычно, ничего не успеваю.

— Опять гасишься фаст-фудом? — ворчит догнавшая меня Элька — борец за права братьев наших меньших, сторонник правильного питания и закоренелый веган. — Ты в курсе, что всем этим ты угробишь свой желудок?

— Дай-ка подумать: конечно, в курсе, — хмыкаю в ответ. — Ты же не забываешь напоминать мне об этом каждый Божий день, но знаешь, что — мне наплевать.

Эта наша перепалка — своеобразный каждодневный ритуал.

В универе у меня есть куча хороших знакомых, но друзей всего двое: Эля Шестопалова и Дорофей — или попросту Дорик — Костинский; мы были, что называется «не разлей вода», хотя совершенно не похожи друг на друга ни характером, ни темпераментом, ни взглядами на жизнь. У Эли, несмотря на её «правильность», начисто отсутствовало чувство стиля — она запросто могла заявиться в универ в пачке и куртке из кожзама — защитница природы же; могла запросто заткнуть за пояс любого мажористого умника, коих в нашем универе было пруд-пруди, при этом особо не стараясь; правда, с ней лучше не спорить — темперамент холерика тут же давал о себе знать.

Дорик — обычный ботан-заучка, которых в универе тоже немало; он полностью подтверждал амплуа ботаника очками с толстыми линзами — у парня почти минус восемь — кучей учебников, с которыми он носился каждую перемену и внешний вид парня из прошлого века — ну или будто «донашивал вещи молодости его дедушки», как сказала однажды Эля. Он постоянно оставался в стороне, если у нас с Элькой случались словесные баталии, и иногда невпопад ронял фразы из курсов физики, истории или географии. А вот на критику не реагировал никак — флегматик внутри него вообще не отличал критику от обычного разговора, и вывести парня из себя было очень сложно. Ну и в целом Дорофей — очень симпатичный парень, и, если снять эти жуткие очки и утратившие свою «свежесть» вещи, девчонки по нему с ума сходили бы.

Что касается меня, тут всё проще: вечно неунывающая батарейка энерджайзер, если не попадаться мне под ноги; ничто не способно сбить мой оптимистичный настрой — разве что скандалы с мамой после тяжёлого рабочего дня или шпильки в адрес моего внешнего вида. За все четыре года учёбы я наслушалась о том, что выгляжу как пацанка в бесконечных джинсах, футболках и кедах, из которых состоял мой гардероб, и хвостом, который был моей единственной причёской — иногда я могла распустить волосы, но это случалось редко. По темпераменту я тот ещё сангвиник, и всех моих недоброжелателей это безмерно бесило, а их у меня было немало; не потому, что я склочная или отвратительный человек — а потому, что не боюсь говорить людям правду в лицо. Но если девушка, считающая себя первой фотомоделью из журнала «Playboy», на самом деле выглядит как ведьма с тонной штукатурки на лице — да ещё и ведёт себя при этом так, будто делает всем одолжение — кто, как не я, раскроет ей глаза на действительность, верно? J

Единственное, что никак не укладывалось в головах моих знакомых — как мы трое вообще стали общаться. И это вполне логично, учитывая все слагаемые, но вся правда была в том, что нам комфортно вместе; мы никогда никого не осуждаем, не считаем себя особенными и не завидуем — мне кажется, этого достаточно для того, чтобы наслаждаться обществом друг друга. Хотя Элька периодически кривилась в присутствии Дорика, называя его «убогим», но это не заставляло меня отказываться от дружбы с ним: мне парень нравился.

— Знаешь, каждый раз, как ты ешь эту дрянь, мне становится дурно, — притворно ворчит подруга.

Слева от меня из ниоткуда материализуется Дорофей, и мы с ним отбиваем друг другу кулачок — тоже ритуал.

— Я же молчу, когда ты напихиваешься своим шпинатом или — прости, Господи — рукколой, — фыркаю. — Кстати, у нас во дворе кто-то сгрыз половину газона на площадке — не твоих рук дело?

Дорик задорно смеётся — по-моему, впервые в жизни — пока Элька шутливо впечатывает наманикюренный кулак в моё плечо, и мы плетёмся дальше.

Первой парой у нас антикризисное управление, которую ведёт весьма специфичный преподаватель; нет, он не самодур — точнее, не самодура — и не ставит дурацких условий для сдачи предмета в сессию. Как бы так сформулировать… В общем, просто представьте, что мисс Мира однажды сняла свою корону и сказала: «А пойду-ка я в универ преподавателем!». На парах Натальи Эдуардовны Ковалевской всегда была стопроцентная посещаемость — ещё бы, она ведь щеголяет в таких нарядах, в которых лично мне было бы стыдно даже в зеркале показаться. Платья хоть и были до колен, зато с таким вырезом, что даже её коллеги-мужчины, которым «далеко не шешнадцать», в присутствии Ковалевской чистили пёрышки.

Я за глаза называла её Колокольней: и так не маленькая девочка, а уж если каблуки напялит — к ней вообще без стремянки подойти нельзя.

С моими-то ста шестьюдесятью пятью сантиметрами против её ста семидесяти девяти — и это без десяти сантиметровой шпильки.

Все первые ряды в ярусной аудитории заняты парнями — чтоб был лучший ракурс для обозрения «арбузной бахчи» Натальи Эдуардовны; мы с Элькой переглядываемся и прыскаем со смеху: сегодня снова все в слюнях утопнем. Хоть бы тазики с собой таскали, что ли. Наша тройка взбирается на галёрку и занимается кто чем: Эля влезает в Инстаграм, чтобы проверить, сколько человек сегодня оценили её салат из брокколи, сельдерея и помидор-черри — даже произносить противно, не то, что есть; Дорик обложился книгами по антикризисному управлению и заодно шерстил чей-то труд по радиоэлектронике — Костинский у нас мультизадачный парень; ну а я для разнообразия решила послушать лекцию о санации предприятий — прошло уже четыре месяца, как мы изучаем эту дисциплину, а я так толком и не поняла её сути.

Вид первых рядов напрочь отбивал всю охоту даже смотреть в сторону преподавателя.

Сегодня Наталья Эдуардовна была в особенно хорошем расположении духа — настолько, что даже уделила внимание нашей галёрке; назвав фамилию Дорика, который устремляет на неё безразличный взгляд — наверно, единственный из всех парней равнодушен к её внешним данным — она задаёт вопрос по своему предмету. Спроси она об этом меня, я бы просто похлопала глазами, потому что для меня её вопрос — просто набор слов на суахили. Но Дорика это ничуть не смущает; он без заминки выдаёт ей правильный ответ, словно справочное бюро — нужную информацию, на что Ковалевская удовлетворённо кивает и рассыпается похвалами. Костинский остаётся совершенно равнодушен к её словам и возвращается к своей книге, как ни в чём не бывало.

Порой его безразличное отношение меня до чёртиков пугает.

А порой… Кому надо продать душу, чтобы относиться ко всему так же спокойно?

После пар, когда мы втроём счастливые тащимся по домам — ну, то есть, Элька и Дорик домой, а взрослым надо на работу — замечаю у ворот знакомый серебристый кабриолет; чуть присев на капот, осматривался по сторонам тот самый брюнет, которого я вчера самую малость изгваздала бензином.

Резко торможу и хватаю Эльку за руку.

— Кто это? — шепчу ей на ухо, будто парень может меня услышать.

— Ты, мать, с луны свалилась или где? — прицокивает языком подруга. — Да это ж Филипп Воронов, сын влиятельного нефтяного магната. Он и сам владеет сетью очень дорогих мебельных магазинов, хотя всего на два года старше нас с тобой.

— Вот же ж… — чуть прикусываю ноготь большого пальца.

Нет, я, конечно, догадывалась, что он важная шишка, но чтоб настолько… Как это ещё меня не уволили с волчьим билетом за то, что я испортила его наверняка дорогущую рубашку? Так ведь богатеи обычно решают свои проблемы — избавляются ото всех, кто им не угоден? За этим он приехал сюда? Чтобы публично обвинить меня и сказать, что я уволена? Вот уж дудки!

Мысленно закатываю рукава и сама направляюсь в его сторону — нужно сразу расставить все точки над «i», чтоб потом не было никаких неожиданностей.

— Ты что удумала, малахольная?! — пищит за моей спиной Элька. — Стой!

Но я не сбавляю шаг ни на секунду и останавливаюсь только перед лицом «противника»; Воронов окидывает меня безразличным взглядом, явно считая, что серая мышь не достойна его внимания, и отворачивается. Но это нисколько не заглушает мой пыл и желание спустить красавчика с небес на землю.

— Послушайте, мистер, — складываю руки на груди и наконец-то привлекаю его внимание. — Если вы думаете, что я позволю распоряжаться моей жизнью, то вы глубоко заблуждаетесь. Я ведь не специально это сделала и к тому же извинилась за свой поступок — чего ещё вы от меня хотите?

Пару секунд он внимательно изучает моё лицо, а после его собственное немного светлеет — он только понял, о чём я говорю? Да до него, как до утки — на пятидесятые сутки…

— Привет, Фил! — слышу за спиной голос Натальи Эдуардовны; вот она обходит меня, чтобы стать рядом с Вороновым, и я вижу на её лице довольную улыбку. — Я освободилась, так что можем ехать!

Мой рот приоткрывается, когда до меня доходит вся соль ситуации: он не по мою душу приехал, а всего лишь закадрил моего препода.

Вот же идиотка!

— То есть, вы не… — начинаю и тут же тушуюсь под его взглядом.

— В следующий раз думай, прежде чем открывать свой маленький симпатичный ротик, — с высокомерной ухмылкой роняет. — А то, не ровен час, сбудутся все твои самые худшие опасения.

Он чуть отталкивает меня в сторону, чтобы помочь Ковалевской сесть в машину и сам садится за руль; в каждом его движении такая хищная грация, что я испытываю одновременно и восхищение, и страх. Ещё секунда, и машина срывается с места, унося с собой мой позор.

Но не весь.

— Это что сейчас было?! — шипит на ухо подошедшая подруга. — Совсем сбрендила?! Таким тоном с Вороновым разговаривают только раз — потом не могут говорить вовсе! А ты ещё и накинулась на него с упрёками при всём честном народе! Где твой хвалёный ум и выдержка?

Провожу ладонью по лицу и озираюсь по сторонам: в курсе только что произошедшего были не все студенты, но кое-какие отголоски до отдельных индивидуумов долетели, и теперь некоторые девушки снисходительно ухмылялись, а парни откровенно ржали. Пожимаю на это плечами — не впервой — и снова поворачиваюсь к подруге.

— Он вчера был на нашей заправке, ну и я случайно пролила пару капель бензина на его рубашку, — делюсь событиями. — А перед этим он побывал в обществе Селезнёвой, у которой в голове правит бал перекати-поле — подозреваю, что она не хило ему мозг вынесла. В общем, я под горячую руку попала.

— Ну а сегодня ты на него зачем накинулась? — продолжает недоумевать.

— Решила, что он приехал расквитаться.

— М-да, я думала, у тебя соображалка получше работает, — качает головой. — Стал бы он сюда ради какой-то Романовой приезжать! Да у него таких, как ты, вагон и маленькая тележка! Скорее всего, он уже даже забыл о тебе, пока ты сама снова не напомнила ему…

С губ срывается обречённый вздох: и в кого я бываю такой дурой?..

Под неодобрительным взглядом Эльки машу друзьям рукой и спасаюсь бегством на автобусную остановку; машины в нашей семье отродясь не было, а о том, чтобы родители подарили мне её на день рождения, даже речи не шло — мы не Рокфеллеры, чтобы деньгами направо и налево разбрасываться. В транспортном средстве, напичканном людьми, стоял удушливый запах пота — а ведь это ещё только середина мая — вперемежку со слащавым запахом духов. На каждой остановке в меру упитанная мадам с завидной регулярностью топталась по моим кедам, совершенно не реагируя на мои замечания, так что, когда пришло моё время, из автобуса я вышла с ластами вместо конечностей.

Сегодня я стою на камерах — самая спокойная работа, если Селезнёва и её шайка-лейка не болтаются под ногами; Малик второй день подряд работает на колонке, и приветственно машет мне рукой, а Лина заведует кассой. Прохожу мимо, в сторону раздевалки, и киваю ей, а она делает предостерегающие жесты — это значит, что Юлька сейчас тоже там.

Интересно, что она там забыла? Её смена началась четыре часа назад.

Вхожу в помещение как раз в тот момент, когда Селезнёва натягивает комбез с логотипом заправки — прямо поверх лифчика — и делает селфи через зеркало.

— Обязательно выложи это в Инстаграм — хотя вряд ли ты мир чем-то удивишь, — пугаю её. — Знаешь, раньше, когда по земле ещё ходили динозавры, только члены семьи знали, что ты бестолочь, но теперь у тебя есть уникальная возможность сделать эту новость достоянием общественности. Давай, жми на кнопочку — подтверди свой статус, люди же ждут!

Вообще-то, Юлька всего на два года старше меня, но я всегда использую это против неё; она дико бесится, когда я упоминаю её возраст, и пропитанный силиконом мозг девушки выдаёт интересные вещи в ответ.

— Тебя не спросила, — зло фыркает. — У меня-то хоть есть что показать.

— Спорю, что если выкачать из тебя весь силикон, то ты станешь одной большой Марианской впадиной, — усмехаюсь и топаю к своему шкафчику в противоположную часть помещения.

Пока мозг Селезнёвой устанавливает связь с сервером — безуспешно, скорее всего — я успеваю быстренько переодеться и выскользнуть обратно в зал; на немой вопрос в глазах Лины вскидываю два больший пальца, и девушка подмигивает мне.

Мониторы, на которые выводятся картинки со всех камер, располагаются в противоположном от кассы конце зала; камеры висят у нас и снаружи, так что я наблюдаю, как Малик заправляет чей-то чёрный «Ленд Крузер» и по жестам догадываюсь, что он подкалывает стоящую на соседней колонке Лариску, на что та брезгливо отворачивается. Вижу, как Лина пробивает чек расфуфыренной мымре — видимо, владелице того самого «Крузака» — и закатывает глаза на её безразличный взмах рукой в сторону сдачи. Видимо, почувствовав мой взгляд на себе, девушка поднимает голову и машет рукой в камеру.

В заднем кармане вибрирует телефон; вытаскиваю гаджет — на экране отображается неизвестный номер. У меня жёсткое правило на этот счёт, так что я просто блокирую экран и все дальнейшие входящие с этого номера просто игнорю: надоело каждый раз слышать от разных банков, что мне одобрили кредит.

Мне потом за него чем, листьями от сирени расплачиваться?

А вот на входящий от мамы реагирую: не отвечу — будет хуже.

— Привет, мам, — привычно здороваюсь.

— Здравствуйте, Софья, — слышу незнакомый мужской голос и начинаю паниковать.

В голове за секунду проносится куча предположений — одно другого хуже: у мамы украли телефон; её сбила машина, и мне нужно искать ей сиделку; ей стало плохо, и теперь срочно требуется пересадка — у неё давно проблемы с сердцем.

Самую страшную догадку пытаюсь в голову не пускать.

— Кто это? — интересуюсь.

— Ах, да, вы меня ещё не знаете, — извиняется. — Меня зовут Константин.

Страх тут же уходит, зато меня с головой затапливает раздражение: могла бы и сама догадаться, кто так настойчиво названивал.

— Я сейчас на работе, Константин, и у меня совершенно нет времени на разговоры, — раздражённо бросаю и скидываю вызов.

А мама-то в этот раз упрямее, чем когда-либо…

От греха подальше выключаю телефон совсем — с ними у нас довольно строго, может даже до выговора и увольнения дойти. Раньше мы перед началом рабочего дня сдавали их в сейф на хранение и забирали в конце смены; сейчас просто оставляем в раздевалке — не знаю, зачем я взяла его с собой.

Наверно, чисто автоматически.

— Слушай, Романова, — появляется из ниоткуда Лариска. — Там приехал клиент на «Джипе» — может, сходишь и его обольёшь бензином?

Перебиравшая неподалёку стойку с печеньем Света противно захихикала, а Лариска, чувствуя поддержку соплеменницы, самодовольно заулыбалась.

— Я, наверно, лучше к боссу схожу — поставлю в известность о том, что ты свою колонку без присмотра оставила, — выдаю с ангельской улыбочкой.

Самодовольство моментально слетает с её лица; вместо этого она задирает нос и топает в сторону туалетов.

— Когда-нибудь я тебе всё это припомню, — шипит сквозь зубы.

Остаток рабочего дня проходит спокойно — даже скучно, я бы сказала; Малик сегодня явно не настроен на общение даже в свой законный перерыв, так что я просто уплетаю шоколадный батончик в компании Лины. А когда до конца моей смены остаётся не больше часа, меня на «ковёр» вызывает директор.

Вздыхаю и плетусь наверх — никак Лариска выполнила угрозу.

Поднимаюсь на второй этаж и нерешительно застываю перед дверью начальника; уже собираюсь постучать, как дверь распахивается, и из кабинета выходит довольная… Селезнёва. Мои брови удивлённо взлетают вверх, в то время как она самодовольно улыбается и топает мимо, гордо задрав голову к потолку.

— Знаешь, у нас очень маленькие дверные проёмы, — роняю ей вслед. — Твоё самомнение через них не пролезет, сделай лицо попроще.

Юлька недобро зыркает и скрывается на лестничной клетке; вздыхаю и вхожу к боссу.

— Звали, Пётр Никифорович?

Наш начальник всегда производил впечатление мудрого человека; даже когда я пришла обивать порог его заправки полгода назад в надежде получить хоть какую-то должность, он не посмотрел на то, что у меня совершенно нет опыта работы, зато есть усердие, трудолюбие и ответственность — а эти качества он в сотрудниках ценит больше всего. Ему было далеко за сорок, ни разу не симпатичен, почти облысел и обрюзг; обычно зажиточные директора ведут себя высокомерно или вызывающе с подчинёнными, но он никогда таким не был. И, к слову сказать, в его присутствии я никогда не чувствовала себя мерзко и не боялась оставаться с ним один на один.

Его единственная ошибка — это связь с Инфузорией.

— Садись, Романова, — кивает на стул напротив своего стола. — Чай? Кофе?

— Лучше сразу скажите, в чём меня обвиняют, — перехожу к делу.

Босс хмыкает и кивает.

— Юля сказала, что ты мешаешь ей работать — оскорбляешь, придираешься без причины, заставляешь делать работу за себя.

— Она забыла добавить, что на ночь я заковываю её в кандалы в холодном сыром подвале… — возмущаюсь, складывая руки на груди.

— Я не думаю, что ты на такое способна, — снова кивает, и я замолкаю: если не думает — зачем вызвал? — У меня сформировано собственное мнение о каждом сотруднике, но всё же хочу послушать твою версию.

— Вчера Лина попросила подменить её, пока она отлучалась в уборную, — охотно делюсь. — И я попросила Селезнёву постоять вместо меня за прилавком — она ведь всё равно красила ногти в кладовке. А когда я вернулась, обнаружила, что она таскает деньги из кассы, — вскакиваю на ноги, потому что я никогда не была доносчицей, предпочитая свои проблемы решать самостоятельно, но если Юлька играет вне правил — я принимаю вызов. — Если бы она делала это в свою смену, я б и слова не сказала — в конце концов, ей за это отвечать. Но я не хочу зарабатывать себе репутацию нечестного сотрудника, который втихомолку ворует деньги! Я дорожу своим местом.

— Успокойся, Софья, — добродушно усмехается. — Никто тебя увольнять не собирается. На самом деле, я каждый вечер просматриваю записи камер наблюдения — как говориться, «доверяй, но проверяй».

— Тогда зачем я тут распинаюсь? — теряю терпение, но тут же прикусываю язык. — Простите.

— Похоже, тебе не помешало бы отдохнуть, — чуть хмурится. — Может, оформим тебе отпуск?

Приоткрываю рот от удивления, потому что в его предложение явно напрашивалось дополнительное слово «бессрочный».

— Вы же говорили, что не собираетесь увольнять! Да и не могу я в отпуск, мне деньги нужны!

Несколько бесконечно долгих секунд он всматривается в моё лицо, а после поднимается и грузно топает к столу с конфетами, где наливает себе свежий кофе.

— Тогда, может, повысим тебя в должности? — с хитрой ухмылкой спрашивает. — Скажем, станешь старшей заправщицей: будешь делать то же, что и всегда, только к этому ещё присоединятся некоторые дополнительные обязанности — следить за тем, чтобы не пустовали колонки, и каждый был чем-то занят. Если люди, работающие на моём объекте, умудряются красить ногти и сплетничать за спиной — значит, у них слишком много свободного времени. Мне нравится, как ты работаешь — мало кто из работников с такой ответственностью относится к своим обязанностям; все считают, что работа на заправке — это не серьёзно, и можно слоняться без дела, но под моим началом такое не сработает.

— Пов-вышение? — мямлю от удивления.

Я на такое даже не рассчитывала, когда шла сюда.

— Верно. Сколько ты сейчас получаешь? Тысяч двадцать в месяц? — Он прикидывает в уме. — Повысим тебе до тридцати — что скажешь?

Снова вскакиваю на ноги и начинаю нарезать круги, спрятав руки в задних карманах комбинезона — с такими переменами в бюджете я смогу съехать от матери хоть завтра.

— Простите, конечно, мне очень приятно, но разве это не выглядит так, будто вы меня подкупаете?

— А мне нужно это делать? — приподнимает бровь, и я хмурюсь. — Ты единственный человек на моей заправке, который хочет работать и может делать это со всей ответственностью. Или ты хочешь, чтобы я повысил кого-то вроде Селезнёвой?

От ужаса волосы на затылке становятся дыбом.

— Нет, конечно!

— Отлично, значит, договорились, — довольно улыбается и плюхается в своё кресло. — К новым обязанностям приступаешь немедленно — я дам знать бухгалтерии и отделу кадров.

— Я могу идти? — не своим голосом роняю.

— Идите, Романова, работайте.

Словно в тумане выхожу из кабинета, прикрыв дверь, и на ватных ногах спускаюсь обратно в зал; побочно подмечаю ехидные выражения на лицах у Юльки и Крыски-Лариски, но переваривать иду к Лине на кассу.

— Ну?! — тут же накидывается девушка с расспросами. — Что он от тебя хотел?! Тебя увольняют? Я так и знала! Не даром Селезнёва такая довольная спустилась от босса — никак наплела ему с три короба, чтоб тебя подставить…

— Что, Романова? — тут же подходят две «подружки». — А ведь я говорила, что тебе всё это аукнется!

— Да-да, Софи, — подхватывает Амёба. — Недолго твоя музыка играла.

Поворачиваюсь к Селезнёвой — её пассаж как-то активно вернул меня в прежнее состояние.

— Скажи мне, Юль, ты размножаешься почкованием? — наигранно задумываюсь. — Ты пришла сюда работать одновременно со мной, а через две недели появилась Лариска — никак от тебя отпочковалась. Вы же два сапога пара — даже желчь у вас одного химического состава.

— Можешь говорить что угодно, сегодня мне ничто не испортит настроение, — блаженно улыбается.

— А как насчёт такого — меня повысили! — демонстрирую ей идеальное состояние своих зубов. — Теперь за то, что я буду поддавать тебе тумаков, мне ещё и платить будут — правда, здорово?

— Что?! — взвизгивает Селезнёва, заставив меня поморщиться — как ещё стёкла не треснули? — Этого не может быть, ты всё придумала, чтобы меня позлить!

— Да? Ну, так поднимись к боссу и узнай.

Психанув, Юлька направляется прямиком на второй этаж убеждаться в «несправедливости», прихватив с собой обалдевшую Лариску, а я поворачиваюсь к Лине, которая сияет, как медный пятак.

— Я тебя поздравляю! — верещит похлеще Селезнёвой и стискивает меня в объятиях прямо через прилавок. — Ты это заслужила!

— Спасибо, — фыркаю, обнимаю в ответ и тут же выпутываюсь из её рук. — Ладно, повышение повышением, а работу никто не отменял.

Возвращаюсь к камерам, весело насвистывая, и уже на ходу прикидываю, что надо посмотреть объявления о сдающихся квартирах: если мать уже зубами вцепилась в этого Константина — надо делать ноги.

Домой возвращаюсь, второй раз за день мысленно закатав рукава; мама всерьёз взялась за устройство моей личной жизни, но и я без боя сдаваться не намерена. Когда после развода с папой в её жизни появлялись мужчины — ничего серьёзного, просто ей хотелось доказать отцу, что она прекрасно обходится без него и всё ещё способна привлечь внимание противоположного пола — я в во всё это не лезла, потому что это её личная жизнь. Лишь один раз я выказала недовольство — когда она притащила в дом парня вдвое моложе себя — но она в весьма грубой форме меня заткнула и посоветовала «не лезть туда, куда меня не просят».

И что я вижу теперь? Или её личная жизнь — это её личная жизнь и только, а моя — достояние всех и каждого?

Вот уж фигушки с маслицем.

Подхожу к двери и слышу с той стороны нечёткий разговор; мозг подкидывает всего два очевидных варианта: либо родительница сошла с ума и начала разговаривать сама с собой, либо «Костенька» всё ещё гостит в нашем доме, а, значит, встреча неизбежна.

А я так надеялась на спокойный тихий вечер, эх…

— Софочка, — расплывается в улыбке мама, стоит мне перешагнуть порог.

— Ты ведь прекрасно знаешь, что я не люблю твою привычку коверкать моё имя, да? — сразу становлюсь в стойку.

Мать скрывает приступ агрессии за кривой ухмылкой — не хочет терять авторитет перед гостем.

— Как скажешь. Познакомься, это Костя, сын моей подруги, Веры Львовны.

Задумчиво хмурюсь: той сплетницы с четвёртого этажа — боярыни Морозовой? Которая мою одноклассницу из соседнего подъезда называет шалавой только потому, что та в восемнадцать выскочила замуж? На минуточку: она сама как раз за всю жизнь ни разу замужем не была, но при этом имеет сына — о чём это нам говорит? Правильно: в своём глазу «стильного» бревна не видим. Да и кто Вере Львовне виноват, что из-за мерзкого характера все её женихи — это десяток сиамских котов…

В общем, вряд ли от Костеньки можно ожидать чего-то хорошего — с таким-то генофондом.

— Да, мы уже познакомились, — фыркаю. — Он позвонил мне на работу, я отвлеклась, и начальство вызвало меня на ковёр. Ты знаешь, мама, меня сегодня чуть не уволили…

А ведь я практически не соврала; ну и что, что причина вызова была другая, и разговор и близко не касался моего увольнения — родительница ведь ни в жизнь об этом не узнает.

— Но ведь не уволили же, — пытается разрядить обстановку неловким смехом.

— А, то есть, чуть-чуть не считается, да? А если бы уволили — что бы ты тогда говорила? «Ну, Костенька ведь не специально!» — так? Ему всегда будет оправдание в отличие от меня, не правда ли? Иногда мне кажется, что ты даже бомжей с нашей помойки любишь больше, чем меня.

Мать ошарашенно ахает и застывает с раскрытым ртом; а Костю наша перепалка ничуть не смущает: слегка прищурившись, он просто смотрел на меня, и от его взгляда мне хотелось прикрыться и перетянуть по диагонали его морду чем-то тяжёлым.

Весь в свою оборзевшую мамашу.

— Сейчас же возьми свои слова обратно, — предостерегает родительница. — Ты всё ещё живёшь под моей крышей и питаешься за мой счёт — практически сидишь на моей шее! — проявляй уважение!

— Это естественно — я ведь твоя дочь, — закатываю глаза. — Так обычно и происходит — дети живут с родителями до тех пор, пока не станут на ноги.

— Давайте перемотаем время назад и переиграем нашу встречу, идёт? — встревает Костя.

К слову сказать, внешне он был очень даже симпатичен, вот только не нравилось мне его поведение: я бы, будучи в чужом доме и присутствуя при разговоре, который меня не касается никаким боком, молчала бы в тряпочку.

— А давайте без «давайте», — ехидничаю. — Мне на завтра нужно сделать кучу домашней работы по учёбе — у меня нет времени вести светские беседы.

— Кстати, Костенька учился на такой же специальности, — сияет мама. — Думаю, он будет не против помочь тебе.

Морозов с готовностью кивает; мне очень хочется сделать жест «рукалицо», но, видимо, уже ничто не спасёт меня от общения с этим самовлюблённым павлином — а я терпеть не могу ни павлинов, ни ворон: мне соколы нравятся.

— Ладно, сейчас принесу конспекты и учебники, — сдаюсь и плетусь в свою комнату: не приглашать же его в спальню.

Правда, при такой компании у меня вряд ли будет возможность прошерстить объявления. Ещё и мама, поди, будет ошиваться неподалёку и подслушивать или — что ещё хуже — пытаться влиять на ход разговора, поворачивая его не в то русло…

Но и ждать у моря погоды тоже не хочется, поэтому я выкраиваю себе минутку якобы освежиться и образовавшееся время трачу на то, чтобы просмотреть хотя бы парочку объявлений, в которых меня более-менее устраивали бы условия, цена и близость к инфраструктуре и моей учёбе/работе. К сожалению, я требую слишком многого, и предполагаю, что мне придётся выбирать, чего мне хочется больше: нормальные условия плюс цена или приемлемое расстояние до универа и заправки.

И почему в жизни так много несправедливости?

И всё же, я вынуждена была признать, что в темах моих предметов Костя разбирался на «отлично»; вместо того, чтобы тысячу лет составлять таблицу по правовым положениям предприятия и ещё столько же расписывать модели управленческого решения, у меня уходит всего четыре часа на домашнюю работу, и я с удивлением захлопываю конспекты.

— Я закончил универ с красным дипломом, — не к месту роняет Морозов.

После такого комментария он теряет все те баллы, что заработал в моих глазах в процессе помощи; так обычно дворяне рассказывают простым крестьянам, как хорошо жить там, за границей, куда простым смертным путь заказан. Я, может, и филонила на парах Ковалевской, зато на остальных прикладывала максимум усердия; даже без помощи Кости я сделала бы работу как положено — просто это было бы дольше.

— Видимо, это был диплом за самомнение, — насмешливо отвечаю. — Тут тебе точно равных нет.

Собираю свои книги и тетради как раз в тот момент, когда в кухню входит мама — говорила же, караулить будет… — и предлагает «попить чайку», раз уж я освободилась. Но я больше не собираюсь идти у неё на поводу: я хочу, приходя домой, чувствовать себя комфортно, а не наступать себе на горло в угоду кому-то.

— К сожалению, мой лимит на общение был исчерпан — для повторной встречи можете оставить заявку у моего секретаря, — елейно улыбаюсь к вящему неудовольствию мамы.

— Я думаю, тебе пора перестать быть такой эгоисткой, дорогая, — хмуриться родительница.

— А я думаю, что мне надо было съехать от тебя вместе с отцом, — фыркаю в ответ, снова доведя мать до состояния шока, и сбегаю в свою комнату.

Если ей так нравится этот надутый индюк Костенька, пусть забирает себе — в конце концов, ей будет не впервой встречаться с парнем вдвое моложе себя. Я отказываюсь от знакомства вовсе не из вредности — просто мне кажется, что нельзя делать что-то через силу.

Когда поступаешь так или иначе только для того, чтобы угодить другим, обычно всё идёт через одно место, и в итоге страдают все.

Наскоро принимаю душ и закапываюсь в ноутбук с головой; через пару часов хлопает входная дверь, и я мысленно машу рукой Морозову, желая, чтобы в следующий свой визит он заблудился по дороге. Мне везёт: я отыскиваю три варианта, в которых меня устраивают и условия, и цена, да к тому же и расстояние оказывается приемлемым. Не центр города, конечно, но и не окраина. Быстренько переписываю контакты в телефон и кидаю взгляд на часы — почти двенадцать ночи; недовольно хмурюсь — из-за маминой блажи упустила время — и решаю позвонить прямо завтра с утра.

Ночь проходит как на иголках, и в итоге я просыпаюсь разбитая и совершенно без настроения — такое бывает редко, но метко, как говорится. В универе на все вопросы Эльки отвечаю односложное «да/нет», и в итоге она конкретно обижается.

Ну и ладно.

Зато Дорика всё устраивает.

Обзваниваю три номера, но трубку снимают только на последнем, и женский голос соглашается на встречу завтра ближе к вечеру.

За свою домашнюю работу получаю высшие оценки, но в этот раз без удовольствия, и после трёх пар снова качу на работу.

— Я думал, ты не любишь лимоны… — вместо приветствия хмурится Малик, когда я прохожу мимо кассы.

— А при чём тут лимоны? — озадаченно поворачиваюсь к другу.

— Да ты снова кислая, вот я и…

— Молчи, если жить хочешь, — фыркаю и привычно топаю в раздевалку.

Там, дружно рассевшись на низких лавочках, сидели «мы с Тамарой ходим парой» и что-то вполголоса обсуждали — наверняка перемывали кому-то кости. Скорее всего, мне, но да ладно. Нарочно громко хлопаю дверью и прохожу мимо к своему шкафчику. И тут я очень кстати вспоминаю, что меня вчера повысили; ехидная усмешка самовольно растягивает мои губы.

— Чего прохлаждаемся, голубушки? — тут же веселею. — Ваше свободное время будет только через час.

— Тебя спросить забыли, — фыркает Крыска. — Ты не можешь командовать нами.

— Вообще-то могу, — отзеркаливаю со снисходительной улыбкой. — Со вчерашнего дня я старшая заправщица и должна следить за тем, чтобы вы все не страдали от безделья — я же вижу, как вам обеим плохо. Но я знаю, как помочь: вчера вечером нам привезли несколько ящиков с шоколадными батончиками — их нужно перебрать и рассортировать; и, кстати, витрину с печеньем тоже нужно переоформить — не знаю, кто додумался до такого, но разложить его рядом с бытовой химией — это просто верх идиотизма.

— Что? — хнычет Селезнёва. — Витрину Светка оформляла — почему я должна за неё переделывать?!

— Потому что Светка стоит на колонке, которую нельзя оставлять без присмотра, — развожу руками и прихлопываю в ладоши. — Ну, всё, за работу! Чем скорее начнёте, тем скорее закончите!

Поворчав, подружки поднимаются на ноги и покидают раздевалку, дав мне тем самым возможность спокойно переодеться.

Расплываюсь в довольной ухмылке: вот прям чувствую, что руководить — это моё!

Перевязываю хвост, чтоб волосы в лицо не лезли, и выхожу на улицу под тёплые лучи солнца. На третьей колонке, как всегда, стоит Лина и хитро улыбается: никак снова решила затеять спор «Кто больше машин заправит». За моей второй колонкой следит Антон — тот самый второй парень; пока меня не было, он работал за двоих на двух колонках сразу, но после моего прихода вернулся на свою первую. За четвёртой следит Светка, явно пребывающая не в восторге от того, что сегодня она здесь одна, без своей «группы поддержки», которая теперь шуршала в зале.

Мозг просчитывает количество сотрудников со скоростью калькулятора, и от результата я хмурюсь.

— Погодите-ка, а кто тогда стоит на камерах? — интересуюсь, глядя в сторону Светки.

Та недовольно вздыхает.

— Кажется, сегодня Юлина очередь.

Скептически поджимаю губы: стоять на камерах не менее важно, а она в раздевалке прохлаждалась… Возвращаюсь в зал, где делаю рокировку — отдаю Лариске под контроль витрину и склад, а Селезнёву возвращаю на её законное место. Конечно, никто из них не рад, что я так свободно раздаю приказы, но выбора у них нет.

— Ну что, готова принять вызов? — смеётся Лина, когда я возвращаюсь. — Что-то мне подсказывает, что сегодня я тебя точно сделаю!

— Разве что ты специально испортила шланг подачи топлива на моей колонке, — фыркаю в ответ я.

Мы весело переговариваемся, позже к нам присоединяется Антоха, и от моего плохого настроения не остаётся и следа — в хорошей компании жизнь сразу начинает играть яркими красками. Бросаю взгляд в сторону здания заправки и замечаю хмурый взгляд Малика: он терпеть не может торчать на кассе и пропускать всё веселье. Спорю, что он сейчас всё бы отдал, чтобы быть здесь с нами.

После четырёх снова приезжает грузовик — на этот раз с газировкой — и как раз наступает время моего перерыва, которое я трачу на приёмку товара. Помогаю Лариске довозиться с витриной и выставляю на полку свеженькую «Фанту», прихватив одну бутылку себе — просто что-то захотелось. До конца моего перерыва остаётся ещё пятнадцать минут, и я, закинув в кассу деньги за газировку, остаюсь там поболтать с Маликом — парень в одиночестве совсем скис.

— Ну и кто из нас теперь объелся лимонов? — возвращаю ему его же шутку, и он ухмыляется.

Проговорив всё оставшееся свободное время, машу Малику рукой и разворачиваюсь, чтобы выйти на улицу, но моё тело резко тормозит обо что-то крепкое; при этом «Фанта», которую я так и не закрыла крышкой, устремляется на преграду, которая посмела меня остановить. К слову сказать, преграда была одета в безукоризненно белую рубашку — впрочем, ярко-оранжевый напиток это успешно исправил. Предчувствуя нехорошее, поднимаю голову и наталкиваюсь на злой потемневший взгляд.

Знакомый взгляд.

— О Боже… — испуганно пищу.

Вряд ли ЭТОТ проступок сойдёт мне с рук так же легко, как прошлые два.

Блин, блин, блин!!!

Вы представляете, что твориться с быком, когда перед его мордой размахивают куском красной тряпки? Вот примерно то же самое я сейчас наблюдала на лице Воронова, который наверняка превратил бы меня в фарш из мяса и костей, если бы не свидетели. Господи, ну почему я такая неуклюжая?.. Это ж нарочно не придумаешь — столько косячить в присутствии исключительно одного и того же человека!

Вот теперь Филипп меня точно не забудет…

— Это единственная нормальная заправка в городе, — рычит парень. — Иначе я бы перестал сюда приезжать. Но так как это невозможно, в будущем я попрошу тебя держаться подальше от меня всякий раз, как я буду на заправке — особенно, если в твоих руках какая-то жидкость, тебе ясно?

Ясно, ясно, чего же неясного…

Быстро киваю, как китайский болванчик, краснея за свою невнимательность, и отхожу в сторону, застывая столбом; Воронов расплачивается за полный бак бензина — на этот раз для «Ауди» — и выходит из здания мрачнее тучи, брезгливо поглядывая на яркое пятно от «Фанты».

Оно и понятно, я бы вообще рвала и метала…

— Ну ты, мать, и растяпа, — ржёт Малик. — Если б не знал тебя, подумал бы, что ты специально его каждый раз цепляешь!

— Дать бы тебе в бубен, Курбанов! — ворчу в ответ.

Разве я виновата, что Воронов каждый раз вырастает передо мной, словно из-под земли!

Слышу ехидный смех из-за витрины с шоколадными батончиками и от стойки с камерами — Лариска и Селезнёва только что видели короткометражку с моим очередным фиаско, и теперь надрывали животы.

Это что, карма за мой стёб над ними?

Тяжело вздыхаю, дожидаюсь, пока машина Филиппа не скроется из глаз, и выхожу на улицу.

И за что мне всё это…