Королева бензоколонки (СИ)

Глава_3. Софья

Вот уже месяц я живу на съёмной квартире; период переезда хочется забыть как страшный сон, потому что, узнав о нём, мать закатила такой скандал, от которого наверняка оглохли даже крысы в подвале; она испортила свою карму такой нецензурщиной, что борщ, который она в этот момент варила, покраснел без томатной пасты. Мне были присвоены почётные звания «предательницы» и «неблагодарной нахлебницы», но я всё снесла стойко, потому что это того стоило. Теперь каждый день я мечтаю о том, чтобы оказаться дома и в компании маршмеллоу и горячего шоколада завалиться перед телеком с каким-нибудь сериалом — если не нужно делать домашку, разумеется.

От Воронова, как и обещала, стараюсь держаться подальше, хотя он и сам принимает меры безопасности: сперва долго оглядывается перед тем, как выйти из машины, а после постоянно держит меня в поле зрения — не дай Бог и всё такое. Вот это я его выдрессировала, аж гордость за себя берёт! А ещё научилась автоматически делать жест «рукалицо» от поверхностных шуточек, которые каждый раз роняют в моём присутствии Амёба и Крыска — но не от самих шуток, а от тупости тех, кто их отпускал; а вот от моих их настроение моментально испаряется, так что я ещё парочку дней могу наслаждаться спокойствием.

— Эй, Романова, там Филипп приехал, — слышу насмешливый голос Лариски. — Тебе «Фанту» нести или «Колу»?

Вспомни, как говорится…

Инфузория поддерживает подругу натяжным смехом, а я закатываю глаза к потолку и оставляю вопрос без комментариев — если игнорить, раньше отстанут. Но на всякий случай отыскиваю взглядом фигуру Воронова, чтобы быть как можно дальше от него. Вот он входит в здание заправки, обводит глазами помещение и замечает меня у камер; машу ему рукой — просто жест, типа «Эй, я здесь, всё нормально». Парень криво усмехается — кажется, он сегодня в хорошем расположении духа — и направляется в мою сторону, отчего мои брови резко ползут вверх от удивления.

Это что-то новенькое.

— На острые ощущения потянуло? — хмурюсь в ответ на его оценивающий взгляд.

Ей Богу, если он не перестанет так глазеть, я забуду о том, что и так уже достаточно с ним напортачила, попав в его чёрный список, и врежу по причинному месту.

К тому же, он сам подошёл ко мне, так что вряд ли кто-то посмеет меня обвинить.

— Просто хотел извиниться за то, что дважды наорал на тебя, — неожиданно слышу в ответ.

Вот те раз…

— Ваши извинения приняты, — складываю руки на груди — от его слов мне почему-то стало некомфортно. — Могу я вам ещё чем-то помочь?

Он снова проходится внимательным взглядом по мне, и я не сдерживаю возмущённого сопения; Филипп замечает моё недовольство и фыркает.

— Очень может быть, но не сейчас.

Воронов удостаивает меня обаятельной улыбкой и оставляет, наконец, в покое, а я снова хмурюсь: что ему было надо-то?

И что значит это его «не сейчас»? «Не сейчас» — это когда? Может, всё-таки воспользоваться предложением Петра Никифоровича и взять небольшой отпуск за свой счёт? Ну так, мало ли…

Оглядываюсь в поисках свидетелей, но к счастью все заняты работой, так что наш странный разговор вроде как остался в тайне. Делаю в голове пометку в следующий раз вообще скрыться где-нибудь в кладовке или раздевалке, а то ещё, чего доброго, дружить со мной захочет. Не надо нам такого счастья.

Всматриваюсь в камеры и провожаю глазами уезжающий кабриолет Воронова; его серебристое крыло пускает зайчик прямо в камеру, отчего я на мгновение слепну и недовольно цокаю. Переключаюсь на другие камеры и замечаю, как Малик машет мне в одну из них рукой, привлекая внимание. В зале пока что нет клиентов, так что я оставляю свой пост и подхожу к прилавку.

— Подежурь за меня у кассы, — упрашивает Малик. — Босс к себе вызывает.

Киваю и меняюсь с другом местами, привычно пересчитывая кассу: зная Курбанова, могу предположить, что он снова забыл это сделать. Пока занимаюсь подсчётами, до моего слуха долетает шушукающий шёпот двух неразлучных подружек у холодильника с пивом — незаполненного до конца холодильника. Если честно, я уже устала удивляться человеческой безответственности, так что просто подхожу к кумушкам ближе.

Лариска хвастается Селезнёвой, что в субботу записалась на жутко дорогой маникюр.

— Не понимаю, зачем тебе идти к косметологу, — притворно хмурюсь и делаю задумчивый вид. — Стоит ли переплачивать, если маляр с валиком и банкой краски сделает всё в десять раз дешевле?

Лариска корчит недовольную гримасу, бурчит себе что-то под нос и возвращается к своей работе — наконец-то. Селезнёва старательно поддерживает подругу, но молчит — видимо, босс пригрозил лишить её премии, если она будет распускать язык и отлынивать от работы.

Вот это я понимаю стимул, давно бы так.

Во всём остальном день выдаётся скучным и однообразным: Малик на кассе — интересно, зачем его всё-таки вызывал к себе начальник? — Лина на колонке, а я достаточно далеко от обоих, чтобы иметь хотя бы банальную возможность поболтать; даже перебранки с Селезнёвой и Лариской не поднимают настроение. Неожиданное и нежданное повышение и переезд должны были, как минимум, вселять уверенность в стабильном будущем, но на самом деле лишь ещё больше убеждали в его изменчивости.

С того самого дня, как Воронов обронил то своё непонятное утверждение, мы больше не виделись: то ли он всё-таки нашёл себе другую «приличную заправку», то ли настолько мастерски научился меня избегать. В любом случае, за прошедшие полторы недели я получила долгожданный покой, и это должно было меня радовать, но почему-то наоборот огорчало; я делала ставку на то, что наши встречи и стычки были своего рода ритуалом, а теперь из моей жизни исчезло и это.

Попытки наладить отношения с матерью ни к чему не привели: она по-прежнему недовольна моим переездом и всё так же настойчиво пытается навязать мне Константина, которого уже окрестила моим женихом. Любой наш телефонный разговор — видеть её вживую и оставаться с ней один на один мне пока не хотелось — заканчивался ужасной ссорой, после которой я всегда мучилась бессонницей, а родительница наверняка мирно засыпала с чувством выполненного долга. Да и Костя не отставал от моей матери: я то и дело получала уведомления о его пропущенных звонках, потому что начала каждый день перед работой отключать телефон. Меня очень раздражало его навязчивое внимание, которого я не искала, но моё молчание почему-то не отбивало у него охоту добиваться меня. Кажется, всё было наоборот: его лишь подстёгивала моя неприступность, и он относился ко всей этой ситуации как к азартной игре.

Но всем известно, что азартные игроки плохо заканчивают.

На протяжении последней недели я старалась отвлекаться, как могла, и с удивлением стала замечать лихорадочное сияние на лице Малика; такого не случалось уже… В общем-то, такого никогда не случалось, и мне стало интересно, в чём причина такой перемены настроения.

— Эй, Курбанов, — окликаю его, когда в обеденный перерыв застаю их с Линой в подсобке за обедом. Мы часто обедали втроём, если позволяло расписание, но в последнее время такое удавалось нечасто. — Скажи мне, чего это ты сияешь, как начищенный пятак?

Они с Линой как-то заговорщически переглядываются, и внезапно покрасневшая Лебедева отворачивается.

— Ты умеешь хранить секреты, Романова? — хитро подмигивает друг, улыбаясь от уха до уха.

— Да какие секреты! — неожиданно смеётся Лина. — Об этом знают уже все, кроме неё, но она слишком занята своими накладными и Селезнёвой, чтобы замечать что-то ещё.

Понимаю, что это была шутка, но я действительно мало на что обращаю внимание в последнее время, так что замечание подруги очень даже актуально. Только когда Малик слишком уж ласково заправляет прядь волос Лине за ухо, до меня начинает доходить вся суть «секрета».

— Вы меня разыгрываете! — пищу на всю подсобку, стискивая при этом обоих в объятиях. — Поздравляю!

Факт в том, что Курбанов и серьёзные постоянные отношения — вещи не совместимые, но я оставляю это знание при себе: не хочу портить их общее хорошее настроение и уверенность Лебедевой в том, что это всё всерьёз. Впрочем, быть может, на этот раз Малик действительно одумается и поймёт, что Лина — его единственная. Да и кто я такая, чтобы давать оценку чьим бы то ни было отношениям? Сама не могу с собственной жизнью разобраться…

Я искренне стараюсь радоваться отношениям друзей, но когда замечаю их игривые переглядки и вижу, как они каждый день в обеденный перерыв запираются в раздевалке, не могу отвязаться от мысли о том, что я им завидую. В моей жизни из постоянных мужчин есть только Костя — и то вряд ли, если я смогу, наконец, от него отвязаться. Очень не хотелось верить в то, что в конечном итоге маме удастся заставить меня связать свою жизнь с этим самовлюблённым павлином: я скорее предпочту одинокую жизнь в окружении сорока кошек, чем стану его женой.

В общем, Воронов снова появляется в моей жизни, когда от зависти и давления со стороны матери и Константина я уже готова сойти с ума.

Я только что закончила приёмку шоколада и на ходу просматривала накладные; вскрывать коробки Лина принялась без меня, и теперь я не могла досчитаться пары плиток шоколада, хотя подруга и уверяла, что она здесь ни при чём. У меня не было причин подозревать её в воровстве, но и подобная ситуация на моём веку случалась впервые, так что я просто не знала что делать: предъявить Лине счёт или исправить одну цифру в накладной.

В общем, за чересчур внимательным изучением документов и собственными мыслями я снова вовремя не заметила, куда иду, и со всего маху врезалась в преграду. Листы выскользнули из пальцев, разлетевшись по полу, и я с шипением прикладываю прохладную ладонь к ушибленному носу: грудь у Воронова оказалась бетонной.

Кевларовый бронежилет он в этот раз надел под рубашку, что ли…

— Жива? — насмешливо интересуется, заставив меня нахмуриться.

Кажется, сегодня он в отличном настроении… Это не к добру.

— Может быть, ты перестанешь вырастать передо мной, словно из-под земли? — недовольно ворчу, потирая нос, не обратив внимания, что перешла на «ты».

Парень выпускает меня из капкана цепких пальцев — надо же, а я и не заметила, что он предотвратил моё падение.

— Может быть, ты начнёшь смотреть, куда идёшь? — отзеркаливает он, сверкая белозубой улыбкой, хотя в его глазах читается лёгкая настороженность: кажется, он не знает, чего ждать. Что ж, это справедливо. — Хорошо, что в этот раз у тебя хотя бы нет жидкостей в руках.

Мы оба переглядываемся и одновременно прыскаем со смеху, будто давние приятели, между которыми не было неприятных ситуаций.

— Вообще-то, тебе действительно повезло, — прячу за высокомерной улыбкой своё смущение, вызванное внезапной переменой его отношения ко мне. — Появись ты здесь на двадцать минут раньше, я бы наверняка окатила тебя горячим кофе с головы до ног.

— В следующий раз я буду более осторожен, — снисходительно кивает, а я совершенно теряюсь: в какой ещё следующий раз? — Но, вообще-то, я здесь, чтобы поговорить с тобой.

Оглядываюсь по сторонам, ловя на себе удивлённый взгляд Малика, заинтересованный — Лины, и завистливо-презрительный — Селезнёвой, и чувствую, что во мне борются все три эмоции каждого из свидетелей.

— И о чём же?

— Станешь моей женой? — с улыбкой интересуется.

С этим выражением лица он с таким же успехом мог спрашивать у прохожего дорогу. Или узнавать у администратора, есть ли свободное место на кладбище. Но это я воспринимаю побочно, потому что разум стопориться на самом вопросе.

Он что, шутит?

Внимательно вглядываюсь в его лицо, и от удивления мои брови улетают куда-то на затылок.

Он не шутит.

— Ха-ха, очень смешно, — неловко пытаюсь съехать с темы и принимаюсь собирать раскиданные по полу накладные.

Филипп приходит на помощь, собрав в мгновение ока всё в одну аккуратную стопку, и берёт меня за руки, которые сейчас больше похожи на безжизненные плети.

— Я говорю совершенно серьёзно, — привлекает моё внимание, и в его лице я действительно не вижу ни одной смешинки, но это, скорее, пугает, чем радует. — Мне срочно нужна фиктивная жена, но я не знаю никого, кого хотел бы быть рядом только для вида — кроме тебя. Большинство девушек смотрят на меня, как на кусок мяса с туго набитым кошельком, а мне нужна жена, которая будет лишь иногда проводить со мной время.

— Это какой-то бред, — качаю головой с нервным смешком. — Ты ведь совсем меня не знаешь и… С чего ты вообще взял, что я соглашусь?

— Я подумал, что мы сможем договориться, — лукаво улыбается. — У меня достаточно денег, я могу хорошо тебе заплатить за помощь — не думаю, что ты здесь получаешь больше тридцати тысяч, а в наше время эта сумма ни о чём.

— Думаешь, что меня можно купить? — негодующе вырываю руки из его ладоней и хмурюсь.

— Что ты, вовсе нет, — тут же идёт на попятную. — Я думаю, что мы оба можем помочь друг другу; если деньги для тебя неприемлемы — назови другие условия.

Несколько бесконечно долгих секунд я смотрю на него, как на душевнобольного, а потом задумываюсь: вообще-то, из такого договора можно извлечь пользу — например, представить матери и Косте своего «мужа», чтобы они оба наконец-то отстали от меня. Конечно, мама будет в шоке и окончательно обидится на меня за то, что я ей ничего не сказала и не позвала на свадьбу, но лучше это, чем слушать её бесконечные разговоры о «Костеньке».

— Не верится, что я вообще думаю об этом, — качаю головой и на всякий случай отхожу на пару шагов. — Но, если мы на мгновение представим, что я всё же сошла с ума и согласилась: какова будет моя роль во всём этом маскараде?

— Мои родители хотят, чтобы я женился на какой-то дочке партнёра отца, которую я в глаза не видел, — охотно делится информацией Воронов. — Насколько я знаю, она прилетает сюда через две недели, и я хочу к тому времени уже быть женатым. Но я совсем не ищу серьёзных отношений — ты вольна делать всё, что тебе захочется, и жить там, где ты сейчас живёшь.

— И это всё, что тебе нужно? Штамп в паспорте? — недоверчиво фыркаю. Филипп кивает. — Никто никогда не поверит в то, что наш брак настоящий — если конечно ты сам не хочешь жениться только для вида.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Я предлагаю тебе найти другую девушку, которая согласиться жить с тобой под одной крышей и при этом ничего от тебя не требовать, — мило улыбаюсь и топаю в сторону камер.

Жить с ним, как его законная жена я точно не стану — делать мне нечего.

Но Воронов с моим предложением явно не согласен — он догоняет меня, хватает за плечи и разворачивает к себе лицом.

— Боюсь, у меня нет времени искать другую претендентку, — удручённо качает головой. — И да, ты права — тебе действительно лучше жить со мной. Но я могу поклясться, чем хочешь, что и пальцем к тебе не прикоснусь, если тебе этого не захочется.

— Конечно, не захочется! — импульсивно отвечаю, и Воронов улыбается.

— Значит, ты согласна?

Господи, сама себя загнала в угол и окончательно запуталась.

— Почему я должна тебе помогать? И вообще, ты сам сказал, что в глаза не видел навязанную тебе невесту — а вдруг ты влюбишься в неё, когда увидишь?

— Почему тебя это так беспокоит? — веселится парень. — Даже если всё получится так, как ты говоришь, тебе же лучше — мы разбежимся, и я женюсь на другой.

— А если я влюблюсь в тебя? — ляпаю, не подумав.

Лицо Воронова снова становится серьёзным.

— Это станет проблемой.

Вздыхаю и снова отстраняюсь от него; что, если я действительно влюблюсь в этого самоуверенного засранца, а он возьмёт и оставит меня ради другой? Это предприятие, которое он затеял, может плохо для меня закончится, но действительно ли я так рискую? Какова вероятность, что он станет мне хотя бы симпатичен настолько, что я не захочу разводиться?

— Если тебе нужны гарантии того, что ты не останешься ни с чем в случае развода, мы можем составить брачный контракт — может, тебя это подбодрит.

Ну, он, по крайней мере, старается быть вежливым и не безучастным — это радует.

— Мне не нужны твои деньги, — тру лицо руками: может, я сплю? — Но у меня всё же будет одно условие: так совпало, что моя мать тоже хочет сосватать меня за человека, который мне не нравится, и я могла бы представить тебя как своего мужа — просто для того, чтобы меня, наконец, оставили в покое.

Филипп не сдерживает смешка.

— Похоже, все родители одинаковые… Я согласен отстоять твою свободу, и всё же настаиваю на брачном договоре.

— Боишься, что при разводе я оставлю тебя без гроша в кармане? — смеюсь.

— Вовсе нет. Я понял, что деньги тебя не интересуют, и всё же я хочу поддержать тебя ещё и материально. Это единственная правильная вещь, которой я научился у отца — быть ответственным за свою женщину и обеспечить её всем необходимым.

Смотрю на Воронова другими глазами: может, он и не так плох, как я о нём думала раньше?

— Ладно уж, — протягиваю ему руку для закрепления сделки.

Его ладонь оказывается немного шершавой, когда он сильнее, чем нужно, сжимает мою руку и притягивает меня к себе, отчего мои глаза становятся похожи на блюдца. — Чего это ты удумал?

— Эй, это была твоя идея — показать, что наш брак настоящий, — улыбается. — Чтобы всё выглядело правдоподобно, окружающие должны быть уверены в наших отношениях.

— Но ведь я имела в виду совсем другое… — испуганно блею, но меня не слышат.

Его поцелуй не был похож на поцелуй «для вида»: он и впрямь серьёзно отнёсся к моей идее — по крайней мере, чувственности здесь было предостаточно.

Настолько, что я сама забыла, где нахожусь.

— Предупреждать же надо, — пытаюсь восстановить дыхание.

По сторонам смотреть страшно — мало ли, на какие взгляды могу нарваться, а терять самообладание совсем не хочется.

— Ничего, привыкнешь, — улыбается так, будто не целовал меня секунду назад, а вёл светскую беседу о погоде. — Во сколько заканчивается твой рабочий день? Нам нужно всё обговорить и продумать, а здесь слишком много свидетелей.

Так, сегодня у нас какой день недели? Из головы совсем всё повылетало: приходят тут всякие — свадьбу им подавай да целуй так, будто всю жизнь любила…

— Сегодня до восьми, а по выходным я работаю в ночную смену, — отчитываюсь по полной программе — мало ли, что ему в голову взбредёт.

— Отлично. Тогда в восемь я за тобой заеду.

Он снова меня целует — на этот раз это больше было похоже на чмок, чем на поцелуй — и уходит, оставляя меня на растерзание стервятникам.

Тоже мне, рыцарь блин…

Не успеваю повернуться, как уже наталкиваюсь на ошалелый взгляд Малика. Не вижу смысла оттягивать неизбежный разговор и подхожу к другу.

— Не понял, я что-то пропустил? — спрашивает и внимательно наблюдает за мной, пока я думаю, как ответить на этот вопрос.

Если отвечу честно — признаюсь, что это всего лишь постановочный фарс, сыграющий на руку и мне, и Филиппу — то мне определённо станет легче, но скорее всего, Селезнёва неподалёку и греет уши в ожидании хорошего фундамента для сплетен, так что лучше держать язык за зубами.

То есть, говорить то, что не нарушит наши с Вороновым планы.

— Вообще-то, я и сама не уверена, что всё происходящее — правда, — делюсь лишь частью истины. — Но Филипп мне нравится, поэтому думаю, мне стоит дать нам шанс.

— Если честно, я думал, что ты помрёшь старой девой, — ржёт Курбанов. — Тебе только платочка пухового на голову и сорока кошек для полной картины не хватало.

— Во-первых, я предпочитаю собак, — резонно замечаю. — А во-вторых — да пошёл ты! — роняю беззлобно и возвращаюсь на свой пост.

Весь день, пока продолжается моё рабочее время, я не нахожу себе места; сейчас, когда адреналин от поцелуев Воронова схлынул, я смогла ясно посмотреть на ситуацию и ужаснуться тому, как вообще позволила себя втянуть в такую авантюру. Я за всю свою жизнь ни разу никого не обманула, а тут собираюсь обманывать сразу две семьи — и свою, и Филиппа. По большому счёту ещё и себя, любимую, но кого это волнует? Конечно, это небольшая ложь, которая не причинит никому вреда, но я сама теперь чувствовала себя неуютно. Смогу ли я врать в глаза людям, пусть и ради нашего с Филиппом блага?

Не знаю.

— Ты чего такая хмурая? — спрашивает на обеде Малик, тиская при этом Линку.

Смотреть в их сторону не было никакого желания, потому что мне снова становилось завидно тому, что у меня нет человека, который будет любить меня, просто потому что это я.

— Я вовсе не хмурая, — не слишком уверенно бурчу в ответ и на всякий случай покидаю подсобку.

Не хватало ещё в сердцах разболтать правду всему честному народу.

К восьми часам я от волнения уже готова лезть на стену; во-первых, меня мучило сомнение, что Воронов вообще сдержит своё слово и приедет; а во-вторых, если он всё-таки окажется человеком слова — как вести себя с ним? Он хочет, чтобы мы были парой, а после мужем и женой только при свидетелях — во всё остальное время я буду просто Романовой Софьей, которая коротает время в компании своего пекинеса. То есть, по сути, я буду замужем — и по-прежнему предоставлена сама себе и так же одинока.

До чего меня это доведёт?

Ровно в восемь, когда мои нервы уже достигают пика своей выносливости, я замечаю на одной из камер знакомый кабриолет — на этот раз с поднятым верхом. Не могу сдержать облегчённого вздоха, и мой блаженный вид не укрывается от зоркого глаза Малика и Лины, которая тоже шла в раздевалку, заканчивая свою смену.

— Между вами что-то происходит, не так ли? — интересуется девушка с лукавой улыбкой. — Это точно химия — в самом первобытном его проявлении.

— Замолчи, — нервно перебиваю.

Все эти разговоры не вселяют в меня уверенности ни на йоту, потому что как раз-таки химия между нами отсутствовала.

— А что здесь такого? Я видела, как он на тебя смотрит — точно так же, как Малик на меня.

— Это как же? Так, будто хочет тебя взять и отправиться дальше? — Лина на мгновение замолкает и поджимает губы, и по этому отрывистому движению я понимаю, что обидела её. Делаю глубокий вдох и мысленно себя ненавижу. — Прости, я не это имела в виду. Я почти уверена, что ты и Малик уже были близки, но он по-прежнему остаётся с тобой, а я не уверена в том, что Филипп задержится рядом со мной надолго — думаю, это будет продолжаться ровно до тех пор, пока ему это нужно.

Лина тоже тяжело вздыхает.

— Знаешь, что я думаю? Ты делаешь из мухи слона. Я знаю, что у тебя была парочка неудачных отношений, но это не повод мести всех парней под одну гребёнку.

Очевидно, так и есть.

— Наверно, ты права, — вздыхаю. — Скорее всего, мне нужно перестать накручивать себя раньше времени.

— Ты засиделась в четырёх стенах, подруга, — улыбается Лебедева, приобнимая меня за плечи. — Выдохни, и позволь случиться всему, что должно — наша судьба уже всё давно решила за нас.

Немного нервно смеюсь, переодеваюсь в свою привычную одежду — джинсы, футболку и кеды — и выскакиваю на улицу, на ходу прощаясь с Маликом: он уже нацелил глаз на свою вторую половинку и меня замечал постольку поскольку. На улице перед «БМВ» торможу, неуверенная, что правда могу сесть в салон; наверно, Филиппу надоедает меня ждать, потому что он сам выходит на улицу, обходит машину и подходит ко мне вплотную.

— Привет, красотка, — мурлычет в мои губы, сразу же запечатывая их поцелуем, от которого у меня на лбу снова горит неоновая вывеска «Сбой в системе». — Мне нравится наш ритуал, так и привыкнуть могу.

— Лучше не надо, — прохладно шепчу, восстанавливая потерянный было контроль над разумом. — Потом будет сложно остановиться.

Парень несколько секунд внимательно изучает моё лицо, а после снова впивается в мои губы — правда, ненадолго.

— Прости, это именно та вещь, которую я не могу тебе обещать, — бодает меня лбом, заставляя поднять голову чуть выше и смотреть в его глаза. — Это приятный бонус, от которого я не собираюсь отказываться. И если ты перестанешь сопротивляться — тебе тоже понравится.

Поднимаю глаза к небу: этот невозможный смутьян, чувствую, ещё не раз заставит меня почувствовать неловкость — причём намеренно.

Машина Филиппа мчит нас через весь город, и я понятия не имею, куда мы едем; Воронов упорно молчал, и я лишь иногда ловила на себе его хитрый взгляд, который заставлял меня чувствовать себя мышью, загнанной в угол котом.

Лишь бы не было худого.

Вообще меня ставили в тупик его резкие перепады настроения: ещё недавно рычал на меня так, что сотрясались стены, а теперь мы вроде как вместе, и я собираюсь стать его женой — пусть и фиктивной — и жить с ним под одной крышей. Не знаю, о чём я думала, когда слушала его предложение, и что заставило меня согласиться, потому что прикрытие перед матерью и способ отвязаться от Кости — так себе аргумент. При желании я могла бы переводить тему при каждом разговоре с мамой, а с Костей не разговаривать даже когда он звонит с её телефона — это всё не так уж сложно.

Так что же всё-таки заставило меня согласиться? Любопытство? Азарт? Симпатия? Желание узнать, каково это — быть чьей-то женой?

Что?

— О чём ты думаешь? — вторгается в мысли голос Филиппа — пора перестать звать его по фамилии. — Такое ощущение, что ты хочешь передумать.

Его интуиции можно только позавидовать; не скажу, что бы я прям сидела и ждала удобного момента, чтобы отказаться от этой авантюры, но кое-какие сомнения всё же одолевали.

— Не знаю, — даю самый честный ответ. — Я никогда раньше ничего такого не делала и никогда не обманывала, и мне слегка не по себе.

— Мы можем сделать наш брак настоящим во всех смыслах этого слова, — сияет белозубой улыбкой. — Только скажи.

Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду, и от этого мои щёки покрываются густым румянцем; Филипп замечает и улыбается ещё шире, если это возможно, и теперь я чувствую себя в одной клетке с волком — он разве что хищно не облизывается, но, думаю, и до этого недалеко.

— Я совсем не это имела в виду, — прячу лицо в руках и слышу смех Воронова — красивый, грудной, вибрирующий на кончиках нервных окончаний. — Просто это ведь странно — выходить замуж за человека, которого толком не знаешь?

Из-за неуверенности утверждение звучит скорее как вопрос, и я хмурюсь: я ведь в самом деле ничего не знаю о человеке, которому, по сути, собираюсь доверить свою жизнь.

— Так, стоп, — командует он. — Останови свой мыслительный процесс, пока не навыдумывала себе то, чего нет. Сейчас мы приедем туда, где нам никто не будет мешать, и поговорим; ты узнаешь обо мне всё, что захочешь — я обещаю. Я знаю, для тебя это может быть сложно, но я прошу мне довериться.

Это и в самом деле сложно, но не сложнее, чем согласиться выйти за него замуж; послушно киваю и весь остаток пути старательно сосредотачиваю взгляд и мысли за проплывающими за окном домами. Быть может, это, в конце концов, окажется единственной правильной вещью в моей жизни — не знаю, каким образом, но утешаю себя именно этим и вроде как успокаиваюсь.

Правда, с трудом достигнутое спокойствие рушится карточным домиком, стоит мне понять, что мы едем не в ресторан, кафе или какое-то другое публичное место; вместо этого Филипп заворачивает во дворы, окружённые многоэтажками, и тормозит возле девятиэтажного здания.

— Ты куда меня привёз? — голос против воли повышается на две октавы.

Воронов лишь легкомысленно фыркает.

— Хочу показать тебе твой будущий дом, только и всего. — Он выходит из машины, обходит её кругом и открывает дверцу с моей стороны. — Позвольте вашу руку, сударыня.

Я всё ещё выбита из колеи, но его доброжелательность и лёгкое дурачество разряжает обстановку; вряд ли человек, замысливший какую-нибудь гадость, будет вести себя так раскованно — что-то его всё равно бы выдало. Поэтому я вдыхаю тёплый вечерний воздух и вкладываю свою ладошку в широкую лапу Воронова. Моя конечность тонет в его, напоминая о том, что он намного сильнее, но сейчас я его почему-то не боюсь.

Может, дурочка совсем?

— Да не жмись ты так, не съесть же я тебя собираюсь, — закатывает глаза, когда мы входим в освещённый подъезд.

— А что собираешься со мной делать? — подозрительно щурюсь.

Прежде чем успеваю сообразить, парень заталкивает меня в раскрывшийся лифт и прижимает к стене.

— А чего бы тебе хотелось?

Его голос был невероятно низким, обволакивающим, как патока; он гипнотизировал и будто пытался заставить потерять концентрацию, но я непонятно каким образом продолжала не терять головы.

— Ты ведь обещал, что не тронешь меня и пальцем, если я не попрошу, — растерянно пищу.

В его глазах зажигаются хищные огоньки, а я ловлю себя на мысли, что ему не подходит его фамилия, лучше бы он был Волковым.

— Так ведь мои руки тебя и не касаются.

Я мотаю головой по сторонам и замечаю, что обе его ладони упёрлись в кабину лифта с двух сторон от моей талии, но настолько близко, что, стоит мне шевельнуться, и я сама создам прецедент. Но с его аргументом не поспоришь, и я просто смотрю на него во все глаза, пока лифт с характерным звуком не тормозит на его девятом этаже. Филипп берёт меня за руку и выводит в коридорчик мимо двух старушек, которых мои горящие щёки наверняка наводят на весьма однозначные мысли. И пока парень открывает ключом дорогую железную дверь, я ловлю себя на том, что даже не постаралась дать ему отпор.

Этак и вообще можно начать ему во всём подчиняться.

В квартире Филиппа просторно и уютно; она не захламлена ненужными вещами, но и не пустует — мне остаётся только мечтать о том, чтобы научиться так же удачно планировать пространство в доме. Понятия не имею, откуда он что умеет, но вышло у него очень здорово. Здесь повсюду чувствовалась рука хозяина: в клетчатом пледе, небрежно брошенном на большом шоколадном диване в гостиной; в заваленном маленькими подушками подоконнике; в больших напольных цветах — кажется, это пальмы; в аккуратно сложенных вещах в шкафу; даже в плетёной корзинке с приправами, которая стоит на кухонной тумбе.

Он определённо любит уют, таким не многие мужчины могут похвастаться.

— Ну как, сойдёт? — слышу за спиной его насмешливый голос.

Поворачиваюсь к нему и пытаюсь понять, что заставило его поменять своё ко мне отношение, и почему он в последнее время в таком отличном настроении. Буквально несколько дней назад он просил меня держаться от меня подальше и сам придерживался своих слов; теперь же он был совсем не против стоять практически вплотную и оставлять на моих губах совсем не невинные поцелуи.

— Почему я? — спрашиваю первое, что приходит в голову. — Ты был так зол на меня в тот день, когда я пролила на тебя бензин… И после, с той дурацкой газировкой — было просто чудо, что ты сразу меня не убил. А теперь ты буквально повсюду, куда бы я ни посмотрела.

Лицо парня моментально становится серьёзным — даже искорки из глаз исчезают; он несколько минут что-то старательно ищет в моих глазах, а после протягивает руку. Такой простой жест, но вместе с тем я чувствовала, что от моего решения зависит исход ситуации. Несколько секунд медлю, а потом неуверенно вкладываю свою ладонь в его — снова. Он гладит большим пальцем тыльную сторону моей ладони, и от этого прикосновения по всему телу разбегаются мурашки.

— Ты просто оказалась рядом не в то время и не в том месте, — немного виновато улыбается. — У меня хватает проблем со своей семьёй, а ты просто первой попалась под руку, вот я и вспылил. Прости меня за это.

Его голос действует на меня обволакивающе, успокаивающе, и я, наконец, перестаю волноваться.

— Я думала, ты просто ненавидишь таких, как я.

— Это каких же? — озадаченно хмурится.

— Ну… Обычных. — Под его взглядом я почему-то теряюсь и начинаю мямлить, не могу подобрать слова. — Мне казалось, что ты — обычный мажор, который не хочет делить кислород с простыми смертными.

— Ты меньше всех похожа на простую смертную, — с чувством возражает, и я снова вспыхиваю. — Сейчас я не могу подобрать адекватное основание своему поведению и понять, почему я раньше не обратил на тебя внимания — не ради фиктивного брака, а просто так. Ты совершенно не похожа на всех остальных.

Я окончательно обескуражена; очевидно, Филипп без труда читает мои эмоции, потому что уже в следующую секунду он улыбается и мягко тянет меня на себя. Подхожу с опаской, но, в общем-то, не сопротивляюсь, потому что он действует на меня как магнит: притягивает и гипнотизирует, лишая здравого смысла. Когда его мягкие губы проходятся по моей щеке от уголка губ до уха, я втягиваю в себя воздух со свистом; прежде никто из парней, с кем я ходила на свидания, ничего подобного со мной не делал и уже тем более не вызывал таких ощущений. Робко дотрагиваюсь до его груди, прикрытой тонкой тканью рубашки, и мышцы под моими руками моментально напрягаются; мне приятно осознавать, что именно я заставляю его испытывать напряжение, и вместе с тем верится в это с трудом.

— Ты ведь помнишь, что я обещал не прикасаться к тебе, если ты сама не будешь против? — Его голос словно проникает под кожу сотней иголок. — И раз уж я не слышу ни одного слова возражения, могу я не опасаться получить перелом чего-нибудь, если не перестану это делать?

Я прислушиваюсь к своим ощущениям и не чувствую ничего, кроме приятного удовольствия; качаю головой, перемещая свои руки на плечи Филиппа, и обнимаю его за шею. Парень улыбается — я слышу его усмешку — и сдержанно сжимает руки на моей талии, слегка задевая открытые участки кожи; моё дыхание учащается, будто я только что пробежала стометровку, но мне нравятся те ощущения, которые вызывает во мне Воронов. Я льну к нему, как кошка; до сегодняшнего дня я и подумать не могла, что мне настолько не хватает мужского внимания — хотя здесь дело, скорее, в конкретном человеке: сомневаюсь, что Костя вызвал бы во мне что-то подобное.

Сейчас мы оба как будто привыкаем друг к другу; прислушиваемся к ощущениям, которые вызываем, и, кажется, нам обоим по душе полученный результат. Конечно, на одном только физическом влечении далеко не уедешь, но это всё-таки лучше, чем ничего.

— О чём ты думаешь? — слышу его тихий голос.

Он не пытается меня соблазнить — просто обнимает, мягко, но уверенно прижимая к себе, и я не чувствую себя некомфортно. Мне нравится, что он тоже хочет изучить меня не только через секс, но и понять, что я за человек. Если честно, по дороге сюда я сомневалась в том, что наше пребывание наедине закончится хорошо; мне казалось, что он захочет сделать меня своей через силу, но я рада, что ошиблась.

Правда, теперь за такие мысли мне было немного стыдно.

— Я не собираюсь ломать тебе руки, если ты об этом, — тихо смеюсь в его плечо, чтобы скрыть свою неловкость.

Мне так спокойно и уютно, словно я после долгих скитаний наконец-то попала домой; наверно, наивно думать так, обнимая человека, с которым знакома всего ничего, но по-другому описать свои ощущения не получается.

— Это радует, — отвечает таким же смехом, обнимая меня ещё сильнее, и я просто таю. — Ты боишься меня?

От удивления даже отстраняюсь от него; он хмурится на мои сведённые брови, и я разглаживаю складочки на его лбу пальцем.

— Почему я должна тебя бояться?

Филипп фыркает.

— Не знаю, — признаётся честно. — Ты всё время такая напряжённая, будто ждёшь, что я в любую минуту могу накинуться на тебя и изнасиловать.

Морщусь от его прямоты; конечно, я и сама допускала такие идиотские мысли, но Воронов не производил на меня впечатления маньяка.

— Я так не думаю, — задумчиво прикусываю губы. — По-моему, если бы ты хотел чего-то подобного, то уже давно нашёл бы время меня испортить.

Парень смеётся, и его гортанный смех отзывается во мне еле заметной дрожью; правда, это длится недолго: оборвав себя, Филипп опускает на меня озадаченный взгляд.

— Что?

Что?

Я прокручиваю свой последний ответ и понимаю, что в нём привлекло его внимание; мои щёки в который раз покрываются густым румянцем, и я отвожу глаза в сторону.

— Не думаю, что это такая уж новость, — смущённо роняю. — Мне кажется, об этом запросто можно было догадаться.

— Прости, я не имел в виду… То есть, я не считаю, что твоя невинность — это плохо. — Кажется, он тоже немного смущён, потому что отводит взгляд и потирает ладонью шею. — Это не говорит о том, что… Чёрт!

О Боже… Да ему неловко больше, чем мне!

Это слегка выветривает мою неуверенность, и я начинаю громко смеяться; Филипп, видя мою реакцию, тоже улыбается и снова притягивает меня к себе.

— Вот уж не думала, что ты умеешь краснеть! — подначиваю парня.

— Я этого тоже не знал, — смеётся.

Внимательно смотрю в его лицо. Филипп замечает мой взгляд и отвечает тем же; из его глаз исчезают все смешинки, и вместо них я замечаю на дне его глаз настоящие искры.

— Мне страшно, — слетает с языка прежде, чем успеваю подумать.

Губы парня мягко касаются моих.

— Я ничего с тобой не сделаю, — шепчет в перерывах между поцелуями. — Но твоя невинность точно всё меняет.

Хмурюсь и снова отстраняюсь.

— Что ты имеешь в виду?

В его глазах мелькают самые настоящие черти.

— Я тебе потом расскажу.

Собираюсь потребовать от него внятного ответа сейчас, но у Филиппа другие планы: его губы снова находят мои, и под его напором я теряю связь с реальностью.

Не знаю, что могло бы произойти дальше, если бы его карман не разразился громкой трелью входящего звонка; прикусываю губы и поправляю волосы, которые Воронов взлохматил пальцами, пока он с чертыханием поднимает трубку. Выражение его лица меняется в мгновение ока, будто щёлкнули пультом; не знаю, кто ему звонит, но он совершенно точно не рад слышать своего собеседника. Филипп выходит в другую комнату, чтобы поговорить без свидетелей, а я принимаюсь изучать кухню, и чувствую себя неловко, слыша его рык: такое ощущение, что я подслушиваю.

Набираюсь смелости и щёлкаю электрический чайник; на полке над ним нахожу чёрный листовой чай с бергамотом, а в шкафчике слева — чистую кружку. Это нехитрое дело в виде заварки чая отвлекает меня и даёт возможность собраться с мыслями. Во-первых, мы с Вороновым из разных миров; во-вторых, он позвал меня замуж не для того, чтобы жить со мной «долго и счастливо»; в-третьих, я должна держать себя в руках, если не хочу потерять свою репутацию хорошей девочки: негоже прыгать в койку по первому зову кого бы то ни было и отклику собственного тела.

Кухня наполняется вкусным ароматом чая, который прочищает мою голову от ненужных мыслей; разговор Филиппа заканчивается буквально через пять минут после щелчка чайника, и вот он, наконец, снова появляется в поле моего зрения. С лицом, мрачнее тучи.

— Это был отец, — машет телефоном у себя пред лицом. Собираюсь спросить, каким образом это касается меня, но вспоминаю про наш договор — притвориться семьёй для общественности — и киваю, ожидая продолжения. — Он хочет, чтобы я встретил Лизу в аэропорту через две недели.

Мне не нужно объяснять, кто такая Лиза; без слов понятно, что это и есть та самая дочь партнёра его отца, на которой его хотят женить, и свадьбы с которой Воронов всеми силами пытается избежать.

Вот тебе пункт номер четыре: если бы не нежеланная свадьба, Филипп вряд ли бы заметил меня как девушку, а не оператора автозаправки — раньше у него это неплохо получалось.

— И в чём же дело?

— К тому времени мы с тобой уже должны быть женаты, — отвечает, и я вижу, как ходят желваки на его лице.

— Ты мог бы просто сказать «нет» этой свадьбе: вряд ли кто-то может заставить тебя жениться без твоего согласия.

— Ты не знаешь мою семью! — повышает голос, и я крепче сжимаю в руках кружку. — Прости, не хотел тебя пугать.

Что ж, с моей стороны было весьма опрометчиво соглашаться на брак с человеком, который настолько эмоционально неуравновешен.

— И что же не так с твоей семьёй? — осторожно спрашиваю: не хотелось бы вызвать у него ещё одну вспышку ярости, с него уже хватит.

Да и с меня тоже.

— Поверь, мой отец сумеет устроить нашу с ней свадьбу даже без моего присутствия, не то, что согласия, стоит ему только пальцами щёлкнуть — при его уровне авторитета любая регистраторша ЗАГСа за приличную плату поставит штамп в мой паспорт.

— И ты думаешь, что свадьба со мной спасёт тебя от его способностей? — скептично интересуюсь. — Что остановит его от того, чтобы развести нас и довести свой план до конца?

— Он не сможет ничего сделать, если наша с тобой свадьба будет освещена в СМИ.

Мой рот шокированно распахивается.

— Вот это уже перебор.

— Только не говори, что камер боишься, — фыркает парень. — Тебя ведь никто не заставляет давать интервью каждый день — просто пригласим парочку журналистов, чтобы засвидетельствовали нашу свадьбу, вот и всё.

— И меня не будут преследовать на улицах?

— Вряд ли — я не такой лакомый кусок в отличие от моего отца; а вот он может связаться с тобой, чтобы запугать или попытаться тебя подкупить.

— Подкупить? Зачем?

— Чтобы ты подала на развод или сделала заявление прессе о том, что наш брак ненастоящий — не знаю, что взбредёт в его голову. А может просто попросит тебя пропасть с радаров в обмен на собственный дом где-нибудь за городом и материальную обеспеченность до конца твоих дней.

— Я не продаюсь, — выпускаю иголки. Предложение, конечно, заманчивое, но я не продажная стерва. — Если он предложит мне что-то подобное, я не соглашусь.

— Это радует, — выдыхает Филипп. — Большинство согласились бы.

— Не нужно ставить меня вровень со всеми.

— Я уже понял.

Сомневаюсь, но говорить об этом вслух не решаюсь: я помню, что и он сам предлагал мне деньги за помощь.

Мы оба несколько минут стоим в полной тишине: он пытается справиться со своим гневом, а я просто не хочу лезть в его душу. Стараюсь представить, что бы я чувствовала, окажись на его месте, и у меня, в общем-то, неплохо получается, потому что моя мама тоже давит на меня своим Костей. Только моей маме было бы достаточно и того, что у меня просто появился парень, а в случае Филиппа такой номер не прокатит — там ставки намного выше личного счастья сына.

Следующие пару часов мы проводим за беседой с детальным разбором жизни каждого из нас: кто чем болел; что любим или ненавидим; всех бывших, с которыми даже просто за ручку держались — мало ли; где были или куда бы ни за что не поехали; кого потеряли; с кем были близки… Это был самый откровенный разговор за всю мою жизнь — я даже с матерью столько не общалась — и мне нравился тот портрет парня, который получался благодаря новым данным. Мы проболтали практически до утра — пока меня не начало клонить в сон — и я не могла отделаться от мысли, что готовлюсь к какому-то важному экзамену. И, несмотря на все мои протесты, мы всё же обсуждаем детали брачного договора — Воронов говорит, что ему так спокойнее. Не знаю, обижаться мне или радоваться, поэтому пока просто принимаю всё, как есть.

Мне в любом случае кажется, что из всего этого маскарада не выйдет ничего хорошего.

Радует, что завтра суббота: если б был будничный день, я бы попросту не смогла сейчас подняться и идти на пары, когда в голове такой туман от недосыпа. Меня совершено не смущает, что я в чужой квартире, и я просто вырубаюсь прямо в кресле, в котором сидела и минуту назад вела разговор по душам. Последнее, что я помню — это как Филипп накрывал меня чем-то тяжёлым, но приятным на ощупь, а после проваливаюсь в сон.