Глава 8

Друстан резко повернулся и посмотрел серьезно, даже угрюмо.

– Не могу позволить тебе убегать, Кэт.

Она напряглась: тело стремилось исполнить приказ природы.

– Но ты должен догонять.

– Нет.

Короткое слово вырвалось с трудом, словно преодолев барьер. Друстан тоже мечтал о погоне. Жажда охоты светилась в мужественном лице, застыла в потемневших от страсти глазах. И все же он сумел обуздать желание.

– Я дал обещание не причинять вреда ни тебе, ни младенцу. Рисковать нельзя.

Кэт и сама боялась за ребенка, но в то же время неудержимо стремилась к брачной игре, к погоне.

Двумя быстрыми, почти незаметными, движениями Друстан скинул плед. Внезапно воздух раскололся – так, как раскалывался во время грозы, в момент удара молнии. Воин утратил человеческое обличье и превратился в волка. Прыгнул к двери и приземлился на все четыре лапы, надежно преградив путь. Повернулся к подруге, оскалился и зарычал.

Всю свою жизнь Кэт провела среди оборотней – волков и волчиц, – но ни разу не испытала страха. Лишь сейчас ощутила первобытный, животный ужас. Чувство не имело ничего общего с опасением за себя и ребенка. Оно родилось в вечной борьбе мужского и женского начал, в стремлении к обладанию и жажде наслаждения.

Беременность лишила Кэт способности к перевоплощению, и все же она не испытывала неудобства, оставшись перед волком в облике женщины, а не волчицы.

Кэт шагнула к двери:

– Силой не удержишь.

Сила не понадобилась. Друстан преградил путь, словно каменная стена. Он оказался огромным волком – на четырех лапах почти одного с ней роста.

– И сколько же ты намерен сохранять звериное обличье? – с хитрой улыбкой поинтересовалась Кэт. – Ведь волку не удастся обладать женщиной.

Вот так она сможет победить. Этого можно было и не говорить: намек повис в воздухе.

Зверь снова пошел в наступление. В груди рождалось призывное и в то же время грозное рычание. Прижатые уши, напряженно поднятый хвост, вкрадчиво-пружинистые движения пугали и одновременно привлекали. Сама того не желая, Кэт с опаской попятилась; против собственной воли она продолжала отступать от той угрозы, которую не воспринимала разумом. И все же могучий инстинкт повелевал держаться подальше от необычного волка – он смотрел на нее человеческими глазами, в которых светились разум и решимость.

Друстан не совершит опрометчивой попытки овладеть ею в обличье волка – ведь она не способна измениться. Кэт это знала, и все же поведение зверя завораживало и заставляло продолжить движение. Сейчас уже не имело значения, куда именно она придет. Главное – сохранять хотя бы небольшое расстояние между собой и зверем. Кэт не понимала, куда Друстан загоняет добычу. Осознала лишь тогда, когда оказалась в темной комнате.

Спальня.

Через несколько секунд глаза привыкли к темноте. Рядом, совсем близко, возвышался воин. Образ оказался столь же впечатляющим, как устрашающее волчье обличье… а возможно, даже более угрожающим. Ведь в древнем брачном ритуале человек вполне мог сделать ее своей. На фоне двери в соседнюю освещенную комнату недвусмысленно вырисовывался силуэт обнаженного мужчины в откровенной мощи вожделения.

Взгляд скользнул по телу – любопытство пересилило скромность – и с изумлением остановился на главном. Размеры члена поражали. Да, он больше, чем у Фергюса, гораздо больше и сильнее. Темные, словно сердитые вены нетерпеливо пульсировали на возбужденной плоти и не давали забыть о том, что Друстан явился ей оборотнем, а не простым мужчиной.

Внезапное ощущение влаги между ног красноречиво подсказало, как относится волчица к предстоящему соитию.

Друстан улыбнулся, и зеленые глаза зажглись дерзкой уверенностью. Да, он знал, что подруга жаждет немедленной близости.

– Разденься, Кэт. Познай меня так, как я готов познать тебя.

Она молча смотрела на мужа, и в сердце расцветало необъяснимое, не испытанное доселе чувство. Обладание всегда требовало взаимности и все же зачастую оказывалось иным. И оборотни, и люди нередко видели в женах лишь собственность, а не равноправных партнеров. Слова Друстана означали, что он придерживался иного мнения, признавал ценность и силу женского начала. Руки сами начали срывать одежду, и спустя мгновение Кэт тоже предстала перед супругом в прекрасной и гордой наготе.

Живот заметно выделялся, но не вызывал смущения. Волчицы редко переживали беременность, а потому ребенок доказывал глубочайшую степень женственности – качество, которым следовало гордиться. Изменение фигуры лишь украшало. С этим утверждением с готовностью согласился бы каждый волк.

Пристальный взгляд Друстана красноречиво подтвердил справедливость мыслей.

– Еще ни разу не доводилось обладать женщиной во всей красе ожидания, – признался он охрипшим от волнения голосом.

Кэт взяла мужа за руку и доверчиво приложила раскрытую ладонь к животу. Тепло простого прикосновения пронзило тело. Друстан вздрогнул – ощущение взволновало и его. На глаза Кэт навернулись странные, непонятные слезы. Сейчас все казалось особенным – каждое движение, каждое прикосновение обретало новый смысл.

Друстан взял жену на руки, отнес на кровать и уложил – деловито, по-хозяйски и в то же время бережно.

– Не имею права затевать погоню, но готов доказать, что достоин стать твоим единственным мужчиной.

Кэт пристально смотрела на него, сгорая от нетерпеливой жажды близости.

– Как? – Вопрос прозвучал едва слышно, словно шорох.

– Будешь умолять взять тебя, и мольба докажет право обладания.

Надеется услышать ее просьбы? Но волчица никогда не просит и не умоляет. Такому не бывать.

– Ничего не выйдет.

Кэт не дразнила, а искренне беспокоилась. Муж ставил перед собой невыполнимую задачу, а ей вовсе не хотелось разочарований.

– Сомневаешься в моей силе?

– Я же волчица, – напомнила она, не желая бросать открытый вызов.

– И все же непременно сумею сделать по-своему, поверь. – Друстан глубоко вздохнул и улыбнулся, словно викинг-завоеватель. – Запах твоего желания несказанно волнует кровь. Будешь просить, умолять… будешь с болью призывать меня, прежде чем я по-настоящему возьму тебя.

Он начат гладить ее. Пальцы скользили с неожиданной для сильного воина нежностью и мягкой лаской. Едва заметные волоски на теле Кэт дружно поднялись, а по коже побежали мурашки счастливого ожидания. Каждый уголок существа проникся неповторимым ароматом чувственности. Напряжение, волнение, возбуждение рвались к вершине.

В агонии наслаждения она выгнулась на постели.

– Друстан!

Он тихо рассмеялся. Даже низкий грудной смех казался невозможной, нестерпимой лаской.

– Ну что, хочешь меня?

– Да!

– Настолько, что готова умолять? – Вопрос прозвучал требовательно, почти властно.

Губы сомкнулись, пытаясь сдержать слова согласия, но почти сразу приоткрылись снова, в восторженном вздохе: его пальцы проникли в самый укромный уголок.

– Ты уже истекаешь соком.

Кэт издала невнятный звук. На слова сил не хватало.

Друстан бережно ласкал интимную глубину, однако тщательно избегал прикосновения к таинственному цветку высшего наслаждения. Играл с возлюбленной, дразня, даря удовольствие и в то же время обещая несравненную радость.

Потом поднес пальцы к губам и с удовольствием облизал.

– Восхитительно!

Кэт застонала.

Друстан широко раздвинул ее ноги и с силой дикого зверя приподнял бедра. Припал губами к раскрывшемуся навстречу сосуду желания. Начал целовать сомкнутыми губами, дразня чувствительную плоть. Потом пошел дальше, с шокирующей смелостью пустив в ход язык. Фергюс никогда не делал ничего подобного, так что Кэт даже не подозревала о возможности дерзких ласк. И все же удовольствие оказалось слишком велико, чтобы возражать.

С торжественным, почти молитвенным, выражением лица Друстан пометил интимным ароматом сначала пенис, а потом грудь – в том самом месте, где нетерпеливо билось сердце. Кэт не могла больше терпеть и сдерживать слова мольбы и почти жалобно попросила не томить, поскорее подарить мгновения чистого счастья.

Один мощный толчок – и два прекрасных тела слились в единое целое. Друстан сгорал от желания. Кэт изнемогала в нетерпеливом волнении, ощущала себя бездонной, ненасытной, незаполненной. Он прижался всем телом, осторожно и бережно изогнувшись над заметно выступающим животом. Ароматы смешались, а это означало, что настал миг решающего единения.

– Ты моя, – негромко произнес Друстан, следуя старинному ритуалу.

– Я твоя, – с готовностью прошептала Кэт голосом, исполненным искреннего чувства.

Друстан отстранился – настолько, что в недрах ее тела остался лишь кончик до боли напряженного пениса, – и замер в молчаливом ожидании. Все его существо словно превратилось в натянутую тетиву, готовую в любой момент завершить животворящий акт единения.

– Ты мой, – произнесла Кэт на древнем диалекте, которого не смогли бы понять даже кельты.

– Я твой, – ответил Друстан на том же языке и наконец вонзил клинок по самую рукоятку.

Кэт вскрикнула, выгнулась в исступлении обоюдного обладания и подчинилась уносящему в неизвестность мощному ритму. Волны поднимались все выше и выше, вознося на самый край доселе неведомого обрыва. Друстан безжалостно и в то же время бережно прижимался животом, бедрами, ногами – раз, другой, третий – до тех пор, пока возлюбленная не взорвалась, не взлетела к мерцающим звездам, ослепленная удивительным неземным сиянием.

Когда Кэт наконец спустилась с небес, супруг нежно прижимал ее к себе. В спальне было совсем темно: свеча в соседней комнате давно догорела.

Кэт коснулась груди мужа – в том самом месте, которое он пометил интимным ароматом.

– Теперь мы неразделимы.

– Да. – Короткое слово прозвучало подобно звериному рыку, но Кэт поняла бездонную глубину чувства.

Друстан оказался прав. В этот момент Кэт больше всего на свете хотела, чтобы отцом ее ребенка был он, и только он. Хотя бы потому, что лишь это несоответствие могло их разлучить.


Эмили услышала, как медленно отодвигается и с трудом поднимается тяжелый засов. Кто-то открывал дверь, даже не потрудившись постучать. Судя по всему, сегодня утром экономку сопровождал Ульф – грубый варвар не утруждал себя излишними условностями.

Вчера вечером в качестве конвоира выступал Ангус. Молодой воин вел себя совершенно иначе: не только постучал, прежде чем заняться тяжелой дверью, но даже скромно остался на лестнице и терпеливо ждал, пока англичанка закончит трапезу.

Экономка оказалась приветливой и симпатичной женщиной средних лет, и это обстоятельство заметно поддержало настроение пленницы. Обрадовавшись приятной компании, Эмили так разговорилась, что почти ничего не съела. Зато сейчас просто умирала от голода.

Ночь прошла без сна, в сомнениях и переживаниях за судьбу Кэт. Едва забрезжил рассвет, Эмили встала. Старалась занять себя всеми возможными способами. Тщательно застелила постель и даже пыталась навести порядок в комнате. За отсутствием иных подручных средств пришлось использовать воду из кувшина и маленькое полотенце. Потом расчесала волосы – по всем правилам, сто раз. Хорошо, что Марта – экономка – принесла большой гребень.

К сожалению, дела быстро закончились, и теперь Эмили искренне радовалась любому посетителю – даже если бы за дверью стоял неотесанный и бесцеремонный Ульф.

Дубовая дверь наконец распахнулась и явила взору не ворчливого, вечно недовольного скептика, а самого Лахлана. Вождь не хмурился, смотрел прямо и открыто, но без тени улыбки.

Эмили тоже не испытывала желания изображать радость встречи – еще не стерлись из памяти вчерашние угрозы, – а потому просто и без церемоний обратилась к экономке:

– Благодарю за еду, Марта. Хотела спросить…

Замолчала и искоса взглянула на Лахлана. Может быть, просьбу лучше изложить в его отсутствие? В конце концов, если вождь и властелин заточил ее в этой башне, чтобы наказать, то вряд ли согласится хоть немного скрасить томительную скуку, успокоить волнение и облегчить тревожное напряжение.

– Да, миледи? – с готовностью откликнулась экономка Она, конечно, заметила замешательство пленницы.

А что, если Марта уйдет и вновь появится лишь к обеду? Мысль о долгих пустых часах, которые нечем заполнить, кроме грустных мыслей и бесполезных переживаний о печальной участи подруги, вселяла ужас. Эмили задумчиво прикусила губу и улыбнулась неуверенно, почти робко.

– Может быть, у вас найдется для меня какая-нибудь работа? Чтобы скоротать время?

Экономка вопросительно взглянула на Балморала, но тог лишь едва заметно покачал головой.

– Простите, миледи. Боюсь, вся работа в замке уже распределена. – Глаза доброй женщины светились сочувствием.

Оставалось лишь скрыть разочарование. Эмили кивнула:

– И все же спасибо.

Лахлан небрежно махнул рукой, и служанка послушно исчезла. Пленница подавила вздох: так хотелось поболтать с милой женщиной! Впрочем, что толку жалеть? В присутствии вождя разговор все равно бы не получился. Эмили поправила и без того безупречно убранную постель и украдкой посмотрела на грозного воина. Интересно, долго ли он собирался неподвижно стоять у двери и молча сверлить ее взглядом?

– Каша остынет, – наконец произнес Лахлан.

Если бы проблема заключалась лишь в остывшей каше. Эмили зачем-то взяла гребень и несколько раз провела по волосам – хотя совсем недавно тщательно расчесалась.

– Эмили! – В голосе зазвучали строгие нотки предупреждения, однако пленница предпочла не обращать на них внимания.

Теперь она принялась наводить порядок на столе – тоже не слишком ясно понимая, зачем это делает.

– Не люблю, когда меня не слышат, англичанка. – Лахлан произнес фразу таким тоном, словно действительно считал, что сообщает новость.

Эмили не услышала ни шороха, ни звука, и вдруг на ее плечо легла тяжелая рука. Лахлан повернул пленницу к себе лицом, однако она не захотела взглянуть на обидчика и отвела глаза.

Он вздохнул.

Эмили спросила себя, чего же хочет на самом деле – раздражать и злить вождя или все-таки попытаться что-нибудь разузнать о подруге. Победило беспокойство.

– Вы сегодня видели Кэт?

– Если разговариваешь со мной, то смотри прямо в глаза.

Эмили на мгновение задумалась и упрямо выпрямилась.

– Не хочу.

– А ответ на вопрос хочешь получить? В таком случае придется подчиниться.

Новости казались существеннее гордости, а потому повиновение не заставило себя ждать. Эмили посмотрела на самолюбивого шотландца и вздохнула. Как же он красив! Что за ошибка Создателя? Разве может такой красивый человек обладать черным, жестоким сердцем?

– Нет, – коротко произнес вождь после секундной паузы. В глазах пленницы мелькнуло неподдельное изумление.

Наверное, она ослышалась.

– Вы ее не видели?

– Нет, – спокойно повторил Лахлан.

– И заставили меня смотреть на вас лишь для того, чтобы я получила этот пустой ответ? – Изумление сменилось возмущением.

– Не повышай голос.

– Но ведь вы меня обманули, одурачили.

Лахлан пожал плечами:

– Не следовало вести себя так вызывающе.

– Интересно, почему же?

– Потому что я твой господин.

– Но ведь я не принадлежу к вашему клану. Меня похитили, взяли в плен. Так с какой же стати вы теперь ждете любезностей?

– Ты обязана проявлять почтение.

– Ничего я не обязана.

Странно, но вождь не разозлился. Всего лишь покачал головой и странно улыбнулся. Неожиданная улыбка подчеркнула красоту мужественного лица и вдохнула новое обаяние.

– Самые неустрашимые из воинов не осмеливаются разговаривать со мной таким тоном. А ты, малышка, словно ничего не боишься.

– Не боюсь. Вас не боюсь.

– Что правда, то правда. – Казалось, обстоятельства забавляли грозного воина. – Полагаю, не увижу Кэт и Друстана по крайней мере еще пару дней, – неожиданно добавил он.

– Должно быть, вы шутите?

– Ничуть. Серьезен, как никогда.

– Бедная Кэт. Ее постигла ужасная судьба.

– Ничуть не ужаснее, чем судьба любой другой женщины.

– У Кэт не было выбора!

– Большинство женщин не выбирают, за кого выходить замуж.

– Это совсем другое дело!

– В чем же разница?

– За нее все решали вы.

– Интересно, а первого мужа твоя подруга выбрала самостоятельно? – В голосе звучало откровенное сомнение. – И выбирала ли ты, когда приехала в нашу страну, чтобы выйти замуж за Талорка?

Что и говорить, выбора не было… особенно если она стремилась спасти сестру от неминуемых мучений.

– Нет. – Эмили вздохнула. – Кэт рассказывала о первом замужестве. Супруга ей выбрал брат.

– Ну вот видишь, – удовлетворенно произнес Лахлан. – Первый брак устроил брат – он же вождь и господин. А теперь новый вождь и господин выбрал второго мужа. Никакой разницы.

– Разница огромная! – Неужели он настолько упрям, что сам не понимает? – Она же оказалась в новом клане не по своей воле!

– А в клане Синклеров – по своей воле?

– Она ведь родилась в клане Синклеров!

– Ну и что? А вот теперь оказалась в клане Балморалов.

Вождь хотел показать, что в обоих случаях Кэт не распоряжалась собственной долей. Какая-то логика в странном рассуждении, конечно, присутствовала, и все же Эмили чувствовала изъян, хотя и не знала, как его объяснить.

– Вы пытаетесь меня запутать.

– Ничуть. Просто стараюсь показать правду.

– И в чем же заключается правда?

– В том, что, выдав Кэт замуж, я не сделал ровным счетом ничего предосудительного.

– Но ведь вы сказали, что мое мнение по данному вопросу не имеет значения.

– А я передумал. Хочу, чтобы ты перестала считать меня чудовищем.

– С какой стати?

Балморал посмотрел так, словно собирался прожечь пленницу взглядом.

– Вчера вечером ты не притронулась к обеду, а сегодня отказываешься от каши.

– Ну и что?

– Ты должна есть. Это приказ.

– А если вдруг ослушаюсь? Каким образом вы заставите меня подчиниться? Затащите к себе в постель, как последнюю шлюху?

Эмили и сама не понимала, как смогла вымолвить подобную непристойность. Но вождя, судя по всему, тема нисколько не смутила.

– Моя постель не сделает тебя шлюхой! – прорычал он.

– Неужели? А как же в таком случае в Хайленде называют женщин, доступных не только супругу?

– Таких женщин обычно называют сговорчивыми.

Эмили с трудом верила собственным ушам.

– Как вы могли сказать такое!

– Запросто. Я же не англичанин, чтобы думать одно, а говорить совсем другое.

– И хватило же дерзости!

– Говорю что хочу и делаю что хочу. Я здесь господин.

Лахлан произнес эти слова так гордо и самоуверенно, словно был не вождем одного из множества кланов, а по крайней мере шотландским королем.

И все же ее королем он не мог себя назвать. А потому Эмили презрительно фыркнула и отвернулась.

– Если хочешь увидеть Кэт, ешь как следует.

– И это вся угроза? – Собственно, он мог и не заставлять. Она всего лишь ждала, пока незваный гость уйдет. И все же в чем-то он прав: каша действительно совсем остынет, если ее немедленно не съесть.

– Если этой угрозы достаточно, чтобы заставить тебя поступать разумно, то других не последует.

– А я и не знала, что в тюрьме следует поступать разумно.

Однако Эмили все равно собиралась вести себя хорошо, а потому уселась на кровать и прилежно принялась за еду. Лахлан подошел и не слишком учтиво поставил ногу на край кровати.

– Ты не в тюрьме.

Эмили старалась не смотреть на его мускулистую ногу, внезапно оказавшуюся так близко, и все же ничего не могла с собой поделать. Мужчины-англичане закрывали ноги. Но здесь не помогли бы даже штаны и длинная рубашка. Лахлан выглядел настолько мужественным, что при одном лишь взгляде на высокого статного красавца женская сущность тут же пробуждалась – даже если хозяйка этой сущности была готова швырнуть миску с кашей прямо в голову мужчине.

– Так что же, оказывается, слуги не запирают дверь на засов, когда уходят? – насмешливо уточнила Эмили. – Значит, скрежет мне просто послышался.

– Я вчера предупредил: если попытаешься убежать еще раз, им следует тут же запереть тебя. И ты все-таки убежала.

– А вы выполнили угрозу. Но вот о пытке скукой не предупредили.

Загрузка...