Мой бывший враг

1

Говорят, перед смертью вся твоя жизнь проносится перед глазами. За одну секунду. И делать в течение жизни надо все, чтобы ты в эту секунду улыбался…

Все может быть. Но именно сейчас я осознаю, что умирать не собираюсь. И тех нескольких мгновений, что я провожу со своими воспоминаниями, рухнув обратно в кресло, оказывается достаточно, чтобы почувствовать Жизнь.

Не знаю, что меняется в этот момент.

Атмосфера?

Ситуация?

Я сама?

Какой очередной щелчок происходит в моем сознании или судьбе?

Такой же как тогда, когда он решил сделать меня своей? Щелчок, как когда мы впервые встретились взглядами, и я инстинктивно почувствовала, что от него будут сплошные неприятности?

Щелчок… каждый раз, когда на перепутье я делаю свой выбор.

И это меняет мою реальность.

Раз — и я не падаю в обморок с подносом.

Два — он меня не замечает.

Три — я не слышу тот разговор в кабинете клуба и не иду к нему.

Четыре — не говорю ему свое влюбленное «да».

Пять — не подписываю никаких документов. И не делаю сотни других вещей, которые приводят меня в этот кабинет с обвинениями, которых он даже не замечает.

Щелчок — и жизнь, которая казалась мне нашей, но существовала у каждого отдельно, не существует.

Щелчок.

И я снова поднимаюсь с кресла.

Новая я.

Мне кажется, концентрация всех этих мыслей отражается у меня на лице, потому как присевший на стол Каримов стискивает бокал, а в его глазах мелькает удивление. Что он видит? Не свойственное мне прежде осознание права на собственные желания? Или уверенность, что я больше не позволю ничему — ни судьбе, ни кому либо другому — управлять собой? Что я теперь во всех событиях, что произошли со мной, смогу увидеть не только боль, но и возможность, то самое дно, от которого я оттолкнусь?

Мама говорит — мы с ней медные проволоки. Но именно здесь и сейчас я чувствую, что это не скрученные моток, брошенный на свалке. А оголенный провод, по которому течет сумасшедшая энергия.

Смешок.

Почти издевательский.

И с удивлением я понимаю, что это мой, а не его.

Я мягко-мягко, как кошка, смотря прямов в глаза, подхожу к нему, становясь рядом и задираю голову — но не чувствую себя при этом ниже.

— Значит, твоя жена?

Обвожу языком пересохшие губы. Каримов вздрагивает и на мгновение переводит взгляд. Его тело не врет и не врало никогда. Я могу быть уверена, что он последняя сволочь и игрок, к которому не стоит даже подходить, но при этом я также уверена — физически нам было хорошо вместе.

Хорошо настолько, что я предпочитаю не вспоминать об этом…

Он не отвечает ничего, только утягивает одним взглядом в привычный омут, пытаясь снова присвоить полностью — мое тело, душу, мысли, включить в новую, но столь же опасную, как и прежде, игру.

— Значит, я владею всем, что прописано в бумагах и что полагается по закону? Твоими активами, половиной имущества, твоим бизнесом, домом… тобой?

Я говорю неосознанно хрипло, так же хрипло и непристойно, как шептала когда-то в его постели, в его квартире, как кричала, когда он доводил меня до грани, за которой я теряла себя, подчинял, заставляя получать от этого сумасшедшее удовольствие, поглощал своей темной энергетикой и уводил в глубину Тьмы.

Зрачки мужчины расширяются и будто пульсируют в такт биению сердца. Моего или его?

— Значит, в моем старом паспорте все еще штамп, на бумагах только моя подпись, а ты пришел, чтобы заявить на меня свои права?

Его дыхание все-таки сбивается.

На долю секунды, но я чувствую его настолько хорошо, что мне хватает и этого, чтобы понять, насколько сжата пружина у него внутри.

Чертов игрок, который однажды небрежно смахнул неугодную пешку с шахматной доски. Мой бывший, который по каким-то причинам все еще желает оставаться настоящим — но при этом до сих пор не оправдал меня за предыдущие «преступления». Враг, готовый казнить меня за малейшую провинность — и, возможно, приехавший, чтобы привести свой прошлый приговор в исполнение.

Я больше не боюсь и не поддамся.

Потому что дыхание сбивается у него… а у меня достаточно сил, чтобы глядя прямо в его бесстыжие темные глаза и заявить уже ровным и холодным тоном:

— Не интересует.

И добавить, наслаждаясь хмуро сдвинутыми бровями:

— Знаешь, милый, я должна была тебе сказать это еще тогда… но я подаю на развод.

Сколько мы так стоим, глядя другу в глаза? Минуту, вечность? Никогда не любила игру в гляделки и уж тем более никогда не смотрела на альфа-самца с такой наглостью и небрежностью.

Никто из нас не опускает взгляд и больше ничего не говорит — но спустя какое-то время у Каримова оглушающе звонит телефон, и этот звук разрывает темный невидимый кокон, в котором мы оказались.

Он не берет трубку, но отворачивается, а я отступаю. С отстраненной полуулыбкой становлюсь поодаль и жду ответной реплики.

Дожидаюсь.

Илья зеркалит мою позу и тянет:

— Значит, развод…

Мне не очень нравится, что он при этом выглядит довольным. Я уже жду какого-то подвоха — это же Каримов.

— У меня есть три условия.

— Не интересует, — выдыхаю почти с облегчением. Пусть уж лучше играет в открытую.

— Тогда тебе придется не сладко, золотая.

— Ничего страшного, — продолжаю улыбаться. — Уверена, что даже при твоих связях я смогу добиться своего. Хотя какие там связи? Если ты даже не раскопал правду про меня и события трехлетней давности…

Я осознанно давлю. Я до одури хочу признания его вины, рассказа о том, что он все-таки понял, кто на самом деле стоял за всем, повинной, извинений… черт его знает, зачем, просто для того, чтобы дать мне сатисфакцию. Но нет, молчит, смотрит насмешливо и гнет свою линию.

— Даже не узнаешь про условия?

— Уверена, что там будет про железные башмачки, так что нет, — пожимаю плечами.

— А ты попробуй. Не устроит — поднимешь знамена.

Вздыхаю.

Как бы ни была теперь крепка моя крепость и уверены в себе защитники, этот день выпил меня досуха. Я чувствую себя аленьким цветочком, с которого упал последний лепесток… А чудовище?

Чудовище так и не превратилось в принца.

Он не дожидается ответа — не в манере Каримова ждать. Подходит ко мне и передает какую-то записку.

— Приезжай по этому адресу… — смотрит на свои дорогущие часы на загорелом запястье, — через два часа. Заходить даже не обязательно.

Я отрицательно качаю головой, но записку беру. Просто чтобы он не начал впихивать ее мне в руку. И уже держусь за дверную ручку, когда слышу.

— Следующее условие узнаешь, когда выполнишь первое.

— Не интересует, — отвечаю спокойно.

Только в лифте позволяю себе привалиться к стенке и зажмурится. Я одновременно переполнена самыми разными эмоциями и опустошена, а это не самое удачное сочетание, чтобы держать лицо. Но из лифта на первом этаже выхожу ровно.

Записка жжет руку, и я, поколебавшись, читаю незнакомый адрес.

А потом выкидываю бумажку в урну.

Глупости… не собираюсь снова играть по его правилам!

2

Я чувствую себя идиоткой, стоя возле пятиэтажки в спальном районе — но у меня есть причина так поступать.

Каримов… в какой-то мере он честен. И если ценой беспроблемного развода, ценой того, что больше мы не увидимся, будет этот идиотский квест — я попробую. Если у меня есть возможность избавиться от него, вступив в эту странную игру — я попробую. Воевать с ним у меня элементарно не хватит ресурсов, даже если подключить к этому отца.

И потом… почему-то после его слов я почти уверена, что условием будет что-то, связанное со мной. С моей жизнью. С тем, что обязательно эту жизнь испортит.

Илья из тех, кто скинет тебя молча с самолета, если ты не решаешься прыгнуть с парашютом и сделать шаг в бездну сам.

Интуиция меня не обманывает.

Я уже даже почти не удивляюсь, когда вижу машину Дениса, выруливающую к одному из подъездов. В некотором ступоре смотрю на часы — ну да, рабочий день… обычный рабочий день закончен, конечно, но Денис ведь так часто задерживается на работе из-за важных клиентов и дел.

Я даже знаю, что увижу. И все равно это больно. Очень-очень больно видеть его, помогающего выйти из машины светловолосой и довольно миленькой девушке, а потом и вытаскивающего пакеты с продуктами.

Чтобы прикрыть эту боль, в голове начинают крутиться какие-то глупости. Например, что я даже не знаю — до сих пор не знаю — как реагировать на такое. Подскочить к ним с воплями и вцепиться сопернице в лицо?

Уехать домой, порезать все его вещи на лоскутки и ворохом выкинуть их в окно?

Или достать дробовик с заднего сиденья своего пикапа и на хрен разнести здесь все? Хотя у меня ни пикапа, ни дробовика…

Я довольно долго смотрю на подъезд, где они скрылись.

Снова на часы.

У меня достаточно времени. Если вспомнить, во сколько обычно Денис приезжает домой.

Чувствую тошноту. И снова маскирую внутреннюю горечь — теперь горечью кофейных зерен из кофейни на остановке. А потом выхожу прогуляться по окрестностям. Осторожно расспрашиваю бабулек и мамочек на площадке, чувствуя себя то детективом-недоучкой, то обманутой женой. Не сказать, что мне сразу выдают все сведения, но я наталкиваюсь на один понимающий и сочувствующий взгляд и полная девушка с двумя погодками отводит меня в сторону и рассказывает все, что знает.

Всё…

— Год, Денис. Твою ж мать, минимум год… — это первое, что слышит мой… очередной бывший, когда в ступоре замирает, видя меня возле его машины. На данный момент и последнее — несмотря на жадно-осторожное внимание половины двора, устраивать здесь спектакль я не собираюсь.

Прима и так на сцене каждый день, может же у нее случиться выходной?

Он бледнеет, садится в машину, стискивает руль, порываясь заговорить, но быстро умолкает, когда осознает, что я не скажу ни слова, пока мы не попадем домой.

Домой лучше, чем в аварию. Да.

А есть ли у меня дом?

Пытаюсь вспомнить, на кого заключен договор аренды, но всё ускользает и расползается… как и воспоминания, что когда-то я чувствовала себя рядом с ним спокойной и счастливой. Или у меня, как у обиженной стороны, есть преимущество? И купленный вскладчину диван остается тому, кто делил этот диван только с одним мужчиной? Меня передергивает при мысли, что он мог водить её…

— Нет, — говорит Денис хрипло.

Я что, сказала это вслух?

Мы заходим в нашу маленькую прихожую и я, не раздеваясь, прохожу на кухню и щелкаю чайником. Для меня это всегда символ того, что день закончился. И я очень-очень хочу, чтобы этот мой день завершился уже и не повторялся никогда…

— Скажи мне… кто был первым? — спрашиваю у него и опускаюсь на стул, приваливаясь затылком к стене.

Медлит. А потом говорит тихо:

— Она.

— То есть любовница… это я? — начинаю тихонько смеяться. Но это и правда смешно… фарс, в который давно превратилась моя жизнь.

Или ложь.

Какая-то мысль мелькает на краю сознания по этому поводу, но тут же пропадает, потому что Денис встает передо мной на колени и, заглядывая в лицо, начинает говорить.

— Прости, Майя. Прости меня. Я был не прав, но… Я запутался. У нас были с Катькой отношения… да, были. Какие-никакие, мне тогда казалось, что все серьезно. А потом я встретил тебя. Ты оказалась совсем другой. Яркой, светлой, какой-то не от мира сего… Я влюбился! — последнее звучит с вызовом. — Но у Кати случилась задержка, и я метался между вами…

— У вас что, ребенок?!

— Нет, не подтвердилось. Просто… был сложный период. Повышение, Катя, которая уже чуть ли не примеряла свадебное платье, ты, с которой у нас происходило что-то настолько потрясающее, что я готов был все бросить…

— Что ж не бросил? — спросила язвительно.

— Я… не смог. Слабак, да? Ну и хрен с ним, слабак. Ты меня таким и считала всегда.

— Ты еще давай, обвини меня в чем-нибудь!

— Да я ни в чем не обвиняю! — рявкает, встает и начинает ходить по кухне. — Да, я не сделал что должен был! Не смог принять решение! У нас все только начиналось, и я решил подождать… А потом… все как-то устаканилось.

— А потом просто оказалось так удобно, что есть и та, и эта?

— Майя… — выдыхает несчастно.

— Эта твоя Катя… тоже ничего не знала?

— Догадывалась, но…

— Сказать, как было на самом деле? — я вдруг чувствую леденящее спокойствие. Забавно, но с каждым разом, с каждым ударом судьбы оно возникает все легче и становится все сильнее — как-будто в одно мгновение нажатием кнопки на мне, как на супер-герое в мультике, появляется броня. — Ты всегда был амбициозен. А твоя Катерина, наверняка, простая девочка?

Я встаю и смотрю на него, а когда вижу подтверждение моих слов в его глазах, усмехаюсь.

Скидываю верхнюю одежду прямо на стул, и поворачиваюсь к чайнику, начиная методично заваривать свой любимый чай.

Заварник.

Хрупкие коричневые листики.

Горячая вода.

Мята…

— А потом ты встречаешь меня. На приеме. И думаешь, что если поведешь себя должным образом, то вполне можешь завоевать мою симпатию. И симпатию моего отца — а значит перед тобой откроются все двери. Ты не мечешься между двумя женщинами, в которых влюблен, нет, ты как дерьмо в канализации, плывешь по течению… И если сложится, то тебя занесет в богатый дом. Вот только я не тороплюсь помогать, да? Не выпрашиваю у отца несметных богатств, хорошей должности, он не дарит мне — а заодно и моему избраннику — квартирку и миленькую машинку… Я даже не пользуюсь счетом в банке и не поддерживаю твоего намерения влезть в какие-то проекты. Будь все так — давно бы ты свою Катерину бросил. Но ты все пережидаешь, ждешь, когда же меня вдруг потянет в мир больших денег — и никак не можешь понять, почему же я туда не хочу.

Наливаю себе чашку ароматного чая и снова поворачиваюсь к нему.

— Скажи, Денис, тебе хотя бы не приходилось представлять другую, когда меня трахал?

Он выглядит шокированным.

О да… такую он меня не знает. Я сама себя такую не знаю… хотя очень приятно познакомиться.

— Майя…

— Достаточно. У тебя было достаточно шансов. Мы можем часами рассуждать и выяснять все нюансы, но видишь ли какое дело — все это имело бы смысл, если бы мы спасали отношения. Нечего спасать — их просто не было. Уходи.

— Не правда, — упрямится.

— А мне плевать, что ты по этому поводу думаешь.

— Майя, послушай… у тебя только черное и белое, неужели ты не понимаешь…

Господи, да это когда-нибудь закончится?

Я просто хочу остаться одна…

— Это ты послушай, — говорю твердо. — Бери свои вещи — с какими ты там ездишь в свои «командировки», сумка у тебя всегда с собой — и сваливай прямо сейчас. В квартире этой я жить не буду, противно. Но мне нужно время чтобы собраться, значит это время у меня будет. Дальше сам решай, что с квартирой делать. А будешь возражать и что-то пытаться… знаешь, ради наших отношений я к отцу за помощью не обращалась, а вот ради того, чтобы тебя не видеть больше — легко. Вылетишь из Москвы, как пробка из бутылки, понятно?

Отшатывается и бледнеет.

— Ну что, вся любовь позабылась? — кривлю губы.

Денис силится что-то сказать, но сдувается, и торопливо идет за вещами. Только у входной двери останавливается.

— Можешь мне не верить, но я и правда в тебя влюблен.

— Не думаю, что это было так сложно, — усмехаюсь. А потом спохватываюсь. — Ответь только на один вопрос. Мариша невзлюбила тебя потому, что подозревала что-то?

— Твоя говноподружка пристала ко мне чуть ли не при знакомстве, а я ее послал, — передергивается.

Как ни странно — я ему верю. И почти равнодушно переспрашиваю, не обращая внимания на внутренности, залитые кислотой:

— А чего послал? Тебе же не впервой спать с разными девицами?

— Ты… — кажется, он хочет сказать что-то непечатное, но исправляется. — Я может и дерьмо, с твоей точки зрения, но не настолько, — шипит в итоге и выходит.

А я смотрю в окно, как он зашвыривает сумку в машину. Долго стоит, глядя куда-то вдаль, но потом все-таки уезжает.

Уже совсем темно, когда я отхожу от окна. Раздеваюсь, принимаю душ и заползаю под одеяло. Я беру телефон, чтобы поставить будильник, но вспоминаю, что мне, собственно, некуда завтра вставать…

Непрочитанное сообщение в мессенджере со слишком знакомого номера привлекает внимание.

Хмурюсь.

«Условие выполнено».

Отправлено два часа назад…

Рывком сажусь на кровати, чувствуя, как задыхаюсь. А потом нажимаю кнопку звонка.

Каримов берет трубку сразу, будто ждет его, несмотря на время.

— Ты следишь за мной? — спрашиваю хрипло.

— Не за тобой.

С шумом выдыхаю.

— Ты ненормальный.

— Хочешь признать меня несостоятельным? — насмешливо.

— Ты ненормальный, потому что тебе доставляет удовольствие делать больно другим людям! Мне!

— Если больно — значит ты жива, Майя… — говорит он после паузы и кладет трубку.

Я отбрасываю телефон, как ядовитую змею, и зарываюсь в подушки лицом, ловя спасительное беспамятство.

3

— Мам, я дома! — открываю я дверь своим ключом.

Ух!

На меня налетает рыжий смеющийся вихрь, а я бросаю сумку и обнимаю самого дорогого мне человека.

— Когда ты написала мне, что прилетаешь раньше, я не поверила, — мама берет мое лицо в ладони и внимательно смотрит в глаза. Ей много лет, этой привычке… так она проверяет, насколько мне больно.

Раньше это делала я.

— Красавица! — подытоживает с довольной улыбкой, — и как-будто повзрослела.

— От красавицы и слышу, — подмигиваю.

А ведь она и правда расцвела.

Я как-то не задумывалась раньше… но ей только сорок пять исполняется в этом году. На лице почти нет морщин, седину она подкрашивает, а фигура такая же стройная как у меня. Молодая еще женщина, которая вполне может выстроить свою жизнь… и семейную тоже.

Я намекала ей прежде, но мама отмахивалась. Знаю, что у нее было несколько незначительных романов в последние годы — пусть она тщательно их и скрывала — но также знаю, что никто не затронул ее чувств всерьез. А раньше и вовсе не до того было — нелегко ей пришлось, сначала с младенцем и ночной работой, потом с маленьким ребенком и уже двумя работами. И будто мало было ей испытаний, как обрушилась еще и болезнь.

Мне кажется и выдохнула-то она только тогда, когда я в институт поступила…

— Мам… прости, — прошептала, осененная внезапной мыслью.

Она аж замирает. Перестает выкладывать всякие вкусняшки, которые я притащила в чемодане — ну и пусть все уже можно и в нашем поселке купить, мне так захотелось — и смотрит на меня внимательно:

— Майя… ты про что?

— Я ведь тогда, когда вернулась домой раны зализывать после Каримова… Опять тебе вместо нормальной спокойной жизни устроила не понять что.

И сейчас. Сейчас я то же самое делаю. Приезжаю, опустошенная, фактически сбежавшая от проблем… Нет, не навсегда — ненадолго, восстановить равновесие хоть немного. Снова без работы, без квартиры, без мужчины. Черт. Ни слова ей не скажу!

— Рассказывай, — мама становится серьезной и усаживает меня за кухонный стол.

— Да все в порядке… — мямлю.

— Майя!

А вот этот тон я знаю. Добьется же своего… да и врать ей не хочется. Хотя можно не говорить всю правду…

Выдаю ей сокращенную версию. Про увольнение и Дениса, и про то, что выехала со старой квартиры, оставила вещи у отца и пока не знаю, куда мне податься.

Мы грустим и даже плачем немного вместе — разделяя неприятности на двоих, как это делали и всегда, а потом завариваем душистый чай.

— Так живи здесь… — начинает она, но я отрицательно качаю головой.

— Нет. Я только на день рождения, как и планировала, просто раньше… ну и в отпуск, считай, еще. Потом в Москву вернусь и буду искать хорошую работу. Более соответствующую своей специальности.

— Ты решила… решила все-таки делать карьеру?

Вздыхаю.

Мама больше чем кто-либо понимает, почему я не стремилась подняться выше того уровня, где чувствовала себя комфортно, но она, пожалуй, хорошо поймет и другое.

— Когда я сознательно раз за разом отказывалась от «высшего» общества, денег, карьеры, хорошей должности, я ведь отказывалась из страха. И совсем не заметила, что вместе с ненужными, как мне казалось, возможностями, из-за боязни, что снова заберусь высоко и падать оттуда снова будет больно, я отказалась от своей собственной мечты. Которая у меня была до встречи с Каримовым.

— Значит… — она раздумывает, будто не решаясь спросить, но потом все-таки спрашивает, — ты и наследство от отца примешь? Долю в компании, должность?

— А ты бы не хотела? — вскидываюсь.

— Я… — мама порывисто встает и отходит к окну, за которым давно уже темно — долго же мы проговорили. — Не знаю. Хотя нет, знаю. Я считаю, что все это принадлежит тебе по праву. Да, я ненавидела его… за все, что он сделал. Долго ненавидела, и эта ненависть ела меня изнутри — последствия ты и сама знаешь. Хорошо, что я вовремя опомнилась. Осознала, что из-за своей ненависти могла оставить тебя одну, а ты ведь лучшее, что у меня когда-либо было. Обратилась к нему за помощью… наверное с этого мое исцеление началось. А не с операции.

— Но, тем не менее, ты все равно ничего мне не сказала про папу… — я встала и обняла ее сзади, — только потом.

— У моего прощения тоже был долгий путь, — вздыхает.

— То есть… отца ты простила?

— Да, — а вот это звучит уверенно. С улыбкой в голосе. Свободно. — Как только увидела его лицо, когда ты отказалась от его денег, помощи и акций — так и простила окончательно.

Мы хохочем. А потом мама снова становится серьезной:

— Обида приносит больше боли обиженному, чем обидчику. Не дает полной жизнью жить. Я много думала о причинах, почему Саша поступил так. О тех его словах… И многому нашла объяснения — не оправдания, нет, просто лучше его поняла. И в какой-то момент осознала — как бы он ни поступил в прошлом, мне не следовало ему уподобляться. Да, он сделал мне больно — а я долгие годы лелеяла свои обиды и ненависть и с садистским наслаждением отказывала и отказывала ему во встрече с тобой, пока он не перестал просить.

— Он заслужил, — бурчу.

— Ты не заслужила, — возражает мама мягко. — И я не заслужила… быть такой. Я просто хочу, чтобы ты не шла этим путем. Чтобы не строила свою жизнь из страха, ненависти и обид.

— Что ж ты раньше мне это не говорила?

Она оборачивается, обнимает меня и гладит по голове, тихонько говоря на ухо:

— Потому что прежде чем начать подниматься на хоть какую высоту, нужно время, чтобы отскрести себя от асфальта.

И добавляет еще тише:

— И не потратить на это половину жизни.

Мы говорим полночи — я первая спохватываюсь, что маме завтра рано вставать, и застилаю диван. Раньше у меня была своя комната, она же спала в зале, но с тех пор как я уехала у нее появилась уютная спальня, и я ни за что не стала бы ее оттуда выселять.

Мама работает медсестрой в маленькой поселковой больнице и убегает рано, стараясь меня не разбудить. А я долго-долго нежусь в кровати, убираю до блеска нашу маленькую квартирку, наготавливаю всяких вкусностей и иду гулять по весьма живописным окрестностям.

Как ни странно, в душе царит покой. Даже воспоминания о том, как я сидела в своей бывшей квартире, пытаясь уложить в голове все, произошедшее, как собирала вещи и перевозила их в городскую квартиру отца под его обеспокоенным взглядом — я только призналась, что мы решили с Денисом расстаться, но я не хочу пока говорить об этом — не оставляет темных пятен.

Чувствую себя уверенной и довольной, несмотря на то, что в жизни творится какое-то безобразие. Я люблю место в котором родилась и неспешность местной жизни, наши ужины с мамой, сериалы на стареньком телевизоре. Да, у меня есть собственные желания и мечты, которые предполагают другой дом и другой город, другую деятельность и образ жизни, но это не значит, что я не могу испытывать удовольствия и ощущение счастья от простых и привычных вещей.

В субботу, в день маминого рождения, нас будит звонок в дверь.

Уже десять, мы просто разоспались сегодня — накануне мама пришла очень поздно со смены, а я весь день просидела за ноутбуком с тормозящим интернетом, просматривая вакансии и регистрируясь на разных сайтах по поиску работы. Так что к двери ползу всклокоченная и сонная, как и мама.

Курьера за огромным букетом белоснежных лилий почти не видно.

— Ого, — говорю уважительно, — и кто там у нас такой… ранний?

Она краснеет, а я хихикаю, когда дверь за курьером закрывается.

— Поклонник?

— Нет, — берет карточку, но не смотрит на нее. И коробочку не торопится открывать.

— Но ты знаешь, кто это, — наклоняю голову.

— Знаю, — вздыхает и смотрит на меня чуть виновато. — Саша.

— О, — даже теряюсь. — И давно ты… он… Дай догадаюсь — с тех пор, как ты ему позволяешь? С тех пор… как ты начала позволять себе?

Кивает.

А я обнимаю ее со вздохом.

— Это ничего не значит, — бормочет. — Он сожрал меня с потрохами, переживал и выплюнул. И вообще — женат. И у нас нет ничего общего…

— Есть — я. И ваше прошлое. И его вина. И желание хоть немного украсить твою жизнь. Облегчить-то ты не даешь… так и не берешь денег с того счета?

— Не-а, — улыбается.

— Открывай коробку! — мама так краснеет, что у меня изумленно расширяются глаза. — Там что… может быть что-то интимное?! Обалдеть. Нет, я ничего не хочу об этом знать!

— Да нет же, — хохочет. — Просто меня смущает то, что ты можешь обо мне подумать!

Ставит цветы в ведро — вазы такой точно не найдется — а сама в нетерпении разрывает обертку.

— Селективная парфюмерия, Том Форд… — тяну уважительно. — У отца всегда был хороший вкус.

— Наверняка он поручил это кому-то, какому-нибудь своему помощнику…

— Уверена, что нет, — качаю головой.

Мама тянет крышечку, чуть брызгает и втягивает упоительный аромат, закрывая глаза, и мне приходится отвернуться, чтобы смахнуть набежавшие слезы. Она такая чудесная, красивая, ранимая и сильная… Господи, как же я хочу, чтобы у нее все было хорошо в жизни.

Весь день мы проводим в приятных хлопотах — пританцовываем под веселую музыку, укладываем друг-другу почти одинаковые прически, делаем миллион селфи и дурачимся, как девчонки, готовим торт, красимся, а потом я вручаю ей собственный подарок, который привезла из Москвы — летящее платье из шелка до колена.

— Тебе очень идет.

— Ты идеально подобрала… — зачарованно смотрит в зеркало. Какие там сорок пять? Ей не дашь больше тридцати.

— Мне легко делать тебе такие подарки, — смеюсь. — Всего-то надо примерить, что понравилось.

Вечер тоже проходит замечательно — мы ужинаем с ее подругами и много болтаем о всяких глупостях. А всю следующую неделю я сижу, рассылая резюме и отвечая на звонки, в который раз удивляясь, что мобильный телефон и Интернет делает мир таким маленьким.

Отец звонит накануне отлета.

— Как ты, Майя?

— Все хорошо, — улыбаюсь. Мне и правда хорошо: я отдохнула от всего, поставила себе цели и с уверенностью смотрю в будущее. Пусть оно и неясно.

— А… мама?

— Стала на год старше.

Хмыкает. И говорит с осторожностью, как всегда, когда речь заходит о помощи мне или ей:

— Маме ничего не надо?

— Нет.

— А ты… ты уже придумала, где будешь жить? Я вот что хотел предложить, Майя… может у меня поживешь какое-то время? Не в доме, в городе. Я почти не бываю на квартире, а тебе будет удобно, пока ты ищешь что-то более подходящее.

Угу.

Более подходящее жилье, мужчину, работу… про увольнение я отцу так и не сказала — у него и без того было о чем переживать.

— А давай, — решаюсь.

— О, — он как-будто и не ожидал, но явно радуется. — Я и встречу тебя, да?

— Ага. Утренним рейсом прилетаю…

Отец встречает меня сам, без водителя. И меня немного пугает его вид — как-будто похудел на несколько килограмм и не спит совсем. То, что это может быть связано с Каримовым, накрывает волной вины, но я решаю действовать осмотрительно — сначала узнаю точно, что происходит, а потом буду решать, чем могу ему помочь.

— Как твои дела? Как бизнес? — спрашиваю после того как мы обмениваемся общими репликами.

— Все под контролем, — говорит неожиданно жестко, хотя по сжавшимся губам понятно — не всё. — Лучше скажи… ты и правда больше не встречаешься с Денисом?

Око за око.

О Денисе я хочу говорить примерно так же, как он о работе.

— Тебя это расстраивает? — смотрю на него внимательно, решив чуть повременить с ответом.

— Только если расстраивает тебя, — он бросает мимолетный взгляд и отворачивается.

— Ты так был увлечен возможностью нашей свадьбы…

Кажется, я его удивляю.

— Майя… ты влюбленной выглядела. И довольной. Конечно, я рад был бы, чтобы у тебя сложилось все, и считал тебя достаточно мудрой, чтобы сделать верный выбор. И никогда бы не стал… — он запинается, а потом хмурится, сжимая сильнее руль. — Мне стоило получше присмотреться к твоему избраннику?

Я медлю.

Что было бы, если бы отец устраивал проверки тем, с кем я нахожусь рядом?

Мне бы это не понравилось…

«Зато избавило бы от ложных надежд и лживых подруг гораздо раньше», — шепчет внутренний голос, но я отмахиваюсь от него.

— Нет, не стоило бы, — говорю уверенно. — И мы с ним больше не вместе — и не будем.

Мы доезжаем до элитной многоэтажки в полном молчании, но оно вполне уютном.

Отец заносит мою сумку в гостевую спальню. Там уже стоят мои чемоданы и несколько коробок, и меня радует, что никто их не трогал и не распаковывал, давая мне возможность самой решить, что делать с ними.

— После обеда я на несколько дней в область еду, разобраться надо кое с чем, — говорит мне. — Вернусь ближе к вечеру в пятницу — планирую пойти на одно мероприятие… составишь мне компанию?

— Конечно, почему нет.

— У тебя как, отпуск закончился? На работу завтра?

— На работу, — соврать получается легко. Я ведь и правда иду завтра на два собеседования.

Мы прощаемся, и я отправляюсь в душ. А потом берусь за ежедневник — так и пользуюсь бумажным, никак не привыкну к электронному — и просматриваю записи и запланированные дела.

Взгляд останавливается на дате, и сердце пропускает удар.

Пятница.

Двадцать шестое апреля.

Черт… это же не то, что я думаю?

4

— Вы замужем?

Хочется неприлично хохотнуть, но я только с садистким удовольствием, направленным на не слышащего меня Каримова, отвечаю:

— Нет. И не планирую.

Мне задают этот вопрос на собеседовании уже третий раз за последние два дня.

Замужем ли, есть ли жених, планирую ли я в ближайшие годы детей… И я отвечаю неизменно отрицательно, убедив даже себя, что мой паспорт без единой печати — самый настоящий, а тот, старый, не всплывет. Как и наша с Каримовым история.

Не сейчас так точно.

Если бы ему хотелось, он давно бы поставил всех в известность — но по какой-то причине ему нужно, чтобы я оставалась его несуществующей в реальности женой… Значит, мне ничего не стоит «не существовать».

— Почему вы хотите работать в нашей компании?

— Чем вы лучше других кандидатов?

— Что вы можете предложить, чтобы улучшить эти показатели?

— Почему вы решили, что у вас достаточно для этого опыта? Наши клиенты — весьма взыскательная и богатая публика, а вашем случае…

В моем случае у меня были самые изысканные приемы и поездки.

И непрекращающееся воспитание, которое бриллиантовой чешуей покрывало слабую и наивную плоть — чешуйка за чешуйкой. Я это потом поняла, гораздо позже, что Каримов воспитывал меня под себя во всех смыслах. Делал меня покорной и страстной в постели, уверенной и светской — для окружающих. Выращивал… что не сразу, но дало свои плоды.

От многих ростков я отказалась, чтобы только не вспоминать лишний раз, не тянуться наверх, не будоражить все то, что было похоронено в тот вечер, в его доме… но недавно поняла, что зря. Это успело стать моим. Пусть я и не могла подтвердить это… Что там в моем резюме? Приличное образование — но не для Москвы — грамотность, второй язык и желание работать? Вряд ли опыт работой официанткой, затем — дважды — секретарем показывает, что я действительно прийдусь к месту в этом ивент-агентстве, известном своими масштабными праздниками.

— Опыта у меня, возможно, и нет, — отвечаю спокойно. Не тушуюсь. У меня есть где жить и что покушать, значит я могу себе позволить найти действительно достойное место. — Но есть идеи, четкое представление, как себя вести и что можно, а что не следует предлагать в тех или иных случаях. Есть цель…

— Цель? И какая именно? — подается вперед довольно симпатичный мужчина в нестандартно ярком костюме.

— Вряд ли вы обрадуетесь, если я скажу, что хочу занять должность коммерческого директора? — мне вдруг делается весело, когда я вижу, что глаза этого самого коммерческого директора распахиваются от изумления. Я уже уверена, что меня не возьмут. То, что им понравилась моя внешность и умение разговаривать по телефону, не может перечеркнуть недостаточность прошлого опыта. — Тогда не буду. Я хочу… создавать самые масштабные в России мероприятия. Стать частью опытной команды и гордиться тем, что я делаю как эта часть. Реализовывать безумные проекты. Забраться высоко… вот моя цель.

— А вы самоуверены, — он откидывается на кресле, глядя на меня через опущенные веки. Возможно, кто-то сказал ему, что так он выглядит более взросло и проницательно — или он сам так решил. Но я вижу только «казаться, а не быть». Ему идти и идти до действительно выворачивающих тебя взглядов.

Интервьюер задает еще несколько вопросов, а затем говорит стандартную для всех фразу:

— Мы вам позвоним.

Улыбаюсь — вполне даже искренне — киваю и выхожу.

На улице на удивление тепло, и я с удовольствием подставляю лицо солнцу. Прям чувствую, как от прикосновения лучей веснушки становятся ярче…

— А они будут ярче весной, золотая? Я хочу увидеть каждую…

— Прочь из моей головы!

Какой-то мужчина шарахается от меня, а я ускоряю шаг.

В торговом центре немноголюдно — в нем нет масс-маркета, а значит и толп людей. Я иду вдоль витрин, рассматривая выставленные платья и захожу в уже знакомый бутик. У меня несколько вечерних нарядов, но за два года в Москве я не раз и не два надевала их на приемы, куда ходила в том числе с отцом, так что стоит уже купить что-то новое. Пусть некоторые из его знакомых успели сменить жен, всегда найдутся те, кто обсудит — и осудит — прошлогоднее платье.

Этому меня тоже научил Каримов.

Делать вид, что играешь по правилам общества, в котором вращаешься, для того, чтобы за внешними мелочами люди не видели твоего настоящего характера и мотивов.

Я выбираю наряд редкого для меня черного цвета, который контрастирует с по-зимнему светлой кожей и рыжими волосами — макияж сделаю яркий, чтобы не выглядеть бледным пятном. Придирчиво оглядываю обнаженные руки, плечи, спину и прихожу к выводу, что все идеально. И как-то… опасно, что ли. Более агрессивно чем то, что я обычно ношу.

Даже отец этим вечером смотрит на меня недоверчиво, будто не признает. Но потом расплывается в улыбке и шутит:

— Красотка. И все потому, что в тебе ни единой моей черты.

Хохочу.

— Да уж, я мамина дочка.

— Подозреваю, что и через двадцать лет будешь выглядеть как она…

Чуть медлю, но все таки достаю телефон и открываю галерею, где мы с мамой делали селфи.

Он смотрит жадно, а я отворачиваюсь, чтобы не смущаться самой и не смущать его. И в который раз задаюсь вопросом, что было бы… нет, об этом лучше не спрашивать себя. Даже мысленно. Если впустить в мою жизнь сослагательное наклонение, станет совсем туго.

— Что за мероприятие? — уточняю нейтральным тоном, когда мы выходим.

— Годовщина очередной бизнес-ассоциации и благотворительный бал, — чуть морщится, пока я помогаю ему завязать бабочку. — Как понимаешь, всем лучше быть.

Киваю с облегчением.

Годовщину празднуют с размахом, в роскошном отеле. Оркестр, цветы, каскадом свисающие с потолка, официанты в белоснежных перчатках.

Мы переходим от одной группы гостей к другой, пока не сталкиваемся… с Ириной.

Странно, но я даже не задавалась вопросом, почему отец пригласил меня в качестве спутницы, а не свою жену. Так уж повелось у нас — он видел, что я не сближаюсь с его семьей и не настаивал, что мы жили в параллельных Вселенных. Но, судя по напряженному лицу Ирины, и тому, как удивился ее присутствию отец, сегодня что-то пошло не так.

— Какая встреча, — шипит она змеей, покачиваясь, и я понимаю, что женщина выпила — и довольно много.

— Ира? Кажется я не… — начинает отец, но та его перебивает.

— Конечно, ты «не», — даже слюной начинает брызгать — или мне кажется? — Ты не соизволил мне сообщить об этом мероприятии, как и о том, что теперь везде ходишь со своей дочуркой, и живешь с ней, и все хочешь отдать… Я вот думаю — может она вовсе и не дочь тебе, а…

Он подается вперед, хватает ее за предплечье и бросает резко:

— Заткнись немедленно и оставь свои грязные подозрения при себе. Если я пригласил Майю, а не тебя, значит были причины. А тебе следует перестать пить и вести себя как истеричка. Мне по хрен, что ты выставляешь себя дурой — но мне не по хрен, что ты при этом носишь мою фамилию. Поэтому сейчас ты мило улыбнешься окружающим, сходишь в уборную и приведешь себя в порядок, а потом я провожу тебя к машине. Домой поедешь. Понятно?

Я никогда не видела отца таким резким и злым.

Ирина поджимает губы и уходит, не рискуя больше спорить, а я спрашиваю напряженно:

— Что происходит? И о каких причинах ты говорил? Ну… что пригласил меня?

— Достала меня потому что, — рычит и запускает пальцы в волосы. — Домой возвращаться не хочется… уж тем более ходить с ней куда-то. Ну это мои проблемы, не буду тебя ими грузить. Побудь пока здесь, я проконтролирую её, чтобы еще чего не наговорила и уехала. И вернусь.

Киваю.

Мне жаль отца. Несмотря на то, что к Ирине я отношусь настороженно, она кажется мне вполне надежным тылом. Вроде бы и подать себя умеет, и вполне справляется с огромным хозяйством и многочисленными гостями в отцовском доме… Что же там такое произошло у них? Она ведь явно не в себе, мне даже не было обидно за ее слова…

Отступаю к колонне, чтобы не торчать в одиночестве посреди зала, и беру бокал шампанского.

И вздрагиваю от горячего дыхания в области шеи.

Кажется, зря я сделала высокую прическу… волосы, порой, могут служить отличной ширмой.

— Не оборачивайся.

— Это второе твое условие? — уточняю дерзко.

— Было бы слишком просто, Майя… — смешок.

Я не видела Каримова с того дня в офисе, но у меня чувство, что это случилось только вчера — настолько много его в моей жизни.

— Тогда что? — остаюсь уверенной и спокойной. — Может ты ожидаешь получить подарок на день рождения?

— Ты помнишь.

— Я помню все, — тоже усмехаюсь. — День, когда ты родился — потому что именно тогда звезды сложились для меня несчастливо. День свадьбы, который стал самой большой ошибкой в моей жизни и спектаклем, сыгранным ради одного зрителя. День, когда ты вышвырнул меня из дома…

— Забыла добавить «несправедливо вышвырнул».

Если бы не явная ирония в его голосе, я бы напряглась. А так… все осталось прежним, да?

— С днем рождения, Илья, — теперь уже я не скрываю иронии.

— Пожелаешь счастья в личной жизни?

Вот это неожиданно больно. А легкое прикосновение к моей шее — просто неожиданно. Я дергаюсь, но все равно не разворачиваюсь. Почему-то посмотреть в его лицо — страшно.

— Через полчаса будет аукцион.

— И?

— Соглашайся.

— С чем? — хмурюсь.

— Узнаешь.

— С чего ты решил, что мне это интересно? — получается резко.

— С того, что это второе условие.

— Есть много способов и так развестись с тобой. И много возможностей, если я это не сделаю.

Пауза.

— Какая ты, Майя… — звучит на удивление мягко. А потом — снова по-каримовски: — Думаю, что тебе стоит согласиться. Ведь это касается твоего отца.

5

Бесит. Бесит. Бесит.

И снова я — не взрослая, уверенная в себе женщина, а маленькая испуганная девчонка, которую так легко растоптать.

Иду прочь с непроницаемым — надеюсь — лицом в поисках того, за что можно зацепиться взглядом. У каких-то картин останавливаюсь, пытаясь снова взять себя в руки и восстановить равновесие. Что за картины? Что они делают здесь? Ах да… Аукцион. Несколько меценатов представили вещи из своих личных коллекций и продадут их здесь, а все деньги пойдут в благотворительный фонд.

Удивительно, но картины выглядят дорого. Не чем-то ненужным из кладовок — наверное, на таких мероприятиях зазорно выставлять неподходящее.

Я изучаю три полотна так пристально, как будто собираюсь писать по ним статью. Не сказать, что разбираюсь в этом, но я прослушала несколько курсов по истории искусств для общего развития и даже, как полагаю, могла бы обсудить какие-нибудь светотени. Только сейчас слишком напряжена, чтобы чувствовать себя очарованное. Зато это дает мне необходимую передышку до возвращения отца.

— А я тебя везде ищу, — он уводит меня в сторону столов. — Устал как не знаю кто, мне бы в баньку с мужиками и спать, а не вот это светское общество. Еще Ира устроила…

— Может зря ты её так? — спрашиваю осторожно. Меньше всего я хочу, чтобы после стольких лет брака отец чувствовал себя несчастным. — Ирина любит бывать на таких мероприятиях, конечно она обиделась, узнав, что ты появишься здесь, но без нее.

— Поэтому надо было напиться и устроить сцену? Оскорбить тебя и меня? — он смотрит неожиданно жестко.

Иногда я забываю, что отец… он не просто взрослый и обожающий меня мужчина. Но и человек, который когда-то отказался от меня ради мифической свободы и прибыли. Человек, который зубами и когтями выдирал власть и деньги — как Каримов…

Внутренне морщусь. Не хочется их сравнивать… И говорю примирительно:

— Не все могут сдержаться, когда задето то, что они считают важным для себя. У Ирины это статус твоей жены и то, что его подтверждает. А сегодня ты…

— Я понял, — отец морщится более явно. И смотрит пристально. — И откуда ты у меня такая мудрая, Майя? В твои годы я был просто дебилом…

Смеюсь чуть грустно и отвожу взгляд.

Не хочу ни врать, ни рассказывать.

— Снова закрываешься, — кивает понятливо. — Я ведь не лезу, слишком боюсь испортить то, что мы с тобой выстроить сумели. Сумели же? — киваю. — Но чувствую какую-то историю. Не думай, не буду допытываться, захочешь — расскажешь сама. Вот только… мне кажется ты уж слишком склонна к прощению и к тому, чтобы давать людям новые шансы. Сложно тебе с таким характером, наверное…

— Сказать, кому я первому дала этот самый новый шанс? — смотрю ему прямо в глаза.

Папа открывает рот и закрывает его. А потом качает отрицательно головой. Наверное, такие как он видят слабость в этом… в том что я способна прощать. Что ищу в людях хорошее и стараюсь понять причины их поступков. Что готова пробовать снова… даже если человек уже не раз спотыкался на моих глазах.

Им невдомек, что я вовсе не подставляю вторую щеку. Я лишь даю и себе, и им право быть живыми людьми.

Мы берем небольшие тарелочки с закусками — скорее из вежливости, нежели из желания поесть — и отходим чуть дальше. И я решаюсь.

— Пап… Не думай, что будешь меня этим грузить, просто скажи — что там у тебя происходит? Какие проблемы? Мне важно это знать. Что случилось с тендером?

— Этот мудак… — он аж краснеет от возмущения, но быстро берет себя в руки и выдыхает. — В общем, я связался с неправильным человеком. И потерял много денег на подготовку и откаты. К тому же на производстве начались проблемы — был пожар…

— Никто не пострадал? — стискиваю пальцы.

— Нет, слава Богу. Но ситуация и в целом так себе, и тут удар за ударом, еще и по мелочам… — он снова вздыхает. — В принципе, я уже проходил такое. В начале двухтысячных, в четырнадцатом. И всегда получалось вырасти снова. Только знаешь что… Чем больше имеешь, чем выше забираешься — тем сложнее с этим расставаться и больнее падать.

Вздрагиваю.

Как созвучно.

И снова мысленно проклинаю Каримова.

И за отца тоже. Ведь это Илья, наверняка, устроил такой провал. Хочу спросить… и об этом тоже, но отец вдруг разворачивает меня к себе:

— По миру не пойду, не волнуйся. У меня есть… неприкосновенные запасы. Так что тебя и Ольгу я всегда сумею поддержать.

Изумленно распахиваю глаза, забыв даже о собственном вопросе.

— Интересная формулировка, — говорю неожиданно охрипшим голосом. — У тебя же есть жена… пасынок.

Поджимает губы и выдает вдруг, глядя в никуда совершенно больным взглядом:

— Угу. Есть. Только вы… вы обе мои, понимаешь? Даже если отказались от меня навсегда.

У меня перехватывает дыхание. И в который раз я думаю о том, насколько сильно можно пострадать от собственных решений. И насколько… черт, неужели то, что я вижу любовь? И у отца, и у матери?

Но что это изменит?

Гонг, который громким ударом врывается в наш маленький мирок, заставляет обоих чуть ли не подпрыгнуть. Я усиленно моргаю, как человек, вышедший из тьмы на свет, и озираюсь. На сцене стоит неизвестный мне мужчина и что-то говорит, только слова доходят до меня как сквозь вату.

— Аукцион? — уточняю хмуро.

— Вряд ли я что-нибудь куплю, но давай подойдем, — отец явно чувствует неловкость за свою откровенность.

Идти не хочется. В другой ситуации я бы заинтересовалась, но сейчас все, о чем я думаю, так это о том, что меня обязали туда подойти.

— Лот номер один…

Все начинается вполне мирно.

На сцену выходят владельцы лотов — мужчины и женщины, довольные своей тягой к благотворительности, и получают долю внимания, комплименты и благодарности от представителей фонда.

Но я не расслабляюсь.

И не зря.

— Последний лот на сегодняшний вечер… роскошное изумрудное колье от ювелирной компании Каримова Ильи Демидовича… — У него еще и ювелирная компания теперь? Что ж, не слишком удивлена… — Только посмотрите на эти камни! — аукционист жестом фокусника срывает шелковый платок с высокой стойки. — Идеально подобранный цвет, почти отсутствуют масла и искусственная обработка, каждый камень мастерски огранен и окружен настоящими бриллиантами…

Я не могу оторваться от колье-ошейника.

Оно и правда совершенно, но…

— Я сам заказывал этот ошейник для тебя, — муж застегивает на шее белоснежную полоску кожи идеальной выделки, посредине которой, там, где она будет соприкасаться с трахеей, — огромный квадратный изумруд. Он любовно перекидывает волосы через плечо и чуть тянет за золотую цепочку, заставляя меня откинуть голову назад и сжать ноги в приступе внезапного возбуждения. И хрипло шепчет на ухо: — Идеально…

Это тот изумруд?

Самый крупный, что в центре колье?

Меня ведет от всего происходящего, как-будто я много выпила, и, как назло, отец куда-то отходит — очередные переговоры, которые никогда не будут закончены. А Каримов, стоящий на сцене, смотрит на меня. Насмешливо, как мне кажется… хотя что я могу понять по его непроницаемому лицу?

Я хочу уйти, но ноги будто прирастают к полу. Потому беспомощно перевожу взгляд с мужчины на ожерелье и обратно. Ведущий продолжает говорить, нахваливая то колье, то его владельца, а потом вдруг ляпает заискивающе:

— Илья Демидович, у вас же день рождения сегодня? Удивительно, обычно люди в этот день получают подарки, а вы сами их делаете…

Что-то явно идет не по сценарию, судя по тому, что Каримов переводит взгляд на ведущего, а тот тушуется и отступает. Нестройный хор поздравляющих снова прерывается ударом гонга и звучит первая ставка.

Цифры, который называют люди вокруг, кажутся мне сумасшедшими, а я стою в растерянности… что происходит? Условием Каримова было же то, что я нахожусь здесь? Или я должна выкупить ожерелье? Что?!

— Двенадцать с половиной миллиона раз, двенадцать с половиной миллиона два…

— Пятнадцать.

В повисшей гробовой тишине особенно хорошо слышно, какой высокий голос делается у ведущего.

— Илья Демидович… это ваша ставка?

— Я что-то непонятно сказал?

— Нет-нет…

Мне сделалось бы жалко даже этого полноватого мужчину, но я слишком сосредоточена на собственном смятении. Мне кажется, что-то сейчас случится… И я не ошибаюсь.

— П-продано Илье Демидовичу Каримову… — лепечет аукционист. — В-вот это широкий жест… Наверное вы просто не смогли расстаться с этим великолепием?

— О да, — он криво ухмыляется, но взгляд его остается холодным. Взгляд, устремленный на меня. — Не смог. Я нашел, наконец, ту… шею, которую хотел бы им украсить.

Многие уже поворачиваются в мою сторону. Я слышу восхищенные возгласы некоторых женщин, одобрительный гул мужских голосов. Что всем этим людям кажется? Что на их глазах разворачивается волшебная сказка? Или, по меньшей мере, отлично режиссированное шоу?

Я вдруг понимаю, что происходит.

Не сказать, что Каримов или мой отец известны всем, но мир бизнеса не так уж и велик. Делать неожиданные признания, что я уже его жена — зачем бы это ему ни понадобилось, появился же он в моей жизни — не в духе Каримова. Зато выставить нас парой ради нашего же развода — вполне по его. Нестандартный ход, причина которого известна только ему.

Сделать вид, что он увлекся дочерью «друга» и якобы у них роман — потом ведь можно и «пожениться тайно» — и надеть на меня очередной ошейник, теперь уже прилюдно, очень по-каримовски… И унизительно. Для тех участников ситуации, кто в курсе, что на самом деле произошло между отцом и ним.

Я снова — плата за спокойствие. Теперь уже отца. Но я понимаю, что не готова снова расплачиваться. Даже ради отца. И своего давно уже мнимого спокойствия… Есть кое-что поважнее. Например то чувство, что ширится внутри меня, расталкивая сосуды и быстро, гораздо быстрее, чем прежде, покрывая меня сияющими доспехами.

Самоуважение. И желание взять реванш, пусть даже таким способом.

Похоже, второе условие не выполнимо — я не соглашусь.

Ведущий вопит что-то восторженное, типа «Поднимайтесь же скорее на сцену», люди вокруг меня начинают шушукаться, а я… нет, я не делаю вид, что ко мне происходящее не имеет отношения.

Возвращаю Каримову не менее пристальный взгляд и резко разворачиваюсь к нему спиной. А потом иду прочь, спокойно, медленно, не обращая ни на кого внимания, как шла бы королева, знающая что за ней смыкается стена сплетен… пока она всходит на эшафот.

Мой шаг прерывается только раз.

Где-то на краю людского озера из участников аукциона я вижу подходящего ко мне отца, который если и не видел все, но что-то уловил. Он не успевает ничего спросить меня, потому как я говорю тихо:

— Мне надо домой. Прямо сейчас.

Мешкает всего секунду, а потом заявляет:

— Я с тобой.

Мы выходим молча и садимся в машину.

— Майя! Что мне следует знать? Мне показалось что…

— Насколько опасен Каримов для тебя? — перебиваю, и вдруг вижу, что отец теряется.

— Ты о чем?

Теперь уже теряюсь я.

И чтобы не превращать разговор в общение слепого с глухим, спрашиваю:

— Он же… тот человек, который провалил твою сделку. А может еще что…

— Майя, да кто тебе такое сказал?! Именно Илья обратил мое внимание на кое-какие моменты, когда я расстроился из-за сорванного тендера… а потом выяснилось, что те уроды задумали эту историю, чтобы облапошить меня и еще парочку инвесторов… Мы уже с этим разбираемся, — его лицо становится жестким. — Более того, — он наклоняется ко мне, понижая голос, — я подозреваю, что Каримов помог сорваться этой сделке, чтобы защитить меня и мой бизнес. Он открещивается, но ходят слухи… черт, это все из-за тебя?

Вздрагиваю всем телом, как будто в меня выстрелили.

И спрашиваю тихо-тихо.

— Ты про что?

— Что произошло на аукционе? Почему все… вот так? Он помог мне, потому что ты ему понравилась?

Я откидываюсь на спинку, прикрывая глаза.

Боже, какая чудовищная провокация…

Ситуация выворачивается наизнанку, а я просто в шоке о того, насколько хорошо знает меня человек, который, как мне казалось, не интересовался мной вообще.

Знает, что я не буду жаловаться, выспрашивать, рассказывать про свое прошлое. Ничем не поделюсь с отцом.

Знает, что всегда поверю в худшее про него, что поддамся на то, что лежит на поверхности…

Знает, что таким образом с легкостью покажет — я такая же, как и он.

— Майя? — голос отца становится строже, но я от него не отстаю.

— Не сегодня, пап, — говорю уверенно.

— Но…

— Не сегодня.

Мы доезжаем до дома и я, коротко пожелав ему спокойной ночи, ухожу в свою комнату. А там срываю платье — порвать на кусочки готова! — и как есть, в белье, залезаю в душ, под холодные струи, надеясь что они затушат разгоревшийся фитиль. Да гори оно все синим пламенем!

Мне никогда не выиграть в игре, правил которой я не знаю.

Каримов все, похоже, просчитал. А я ни хрена не понимаю, кто он такой. А значит…

Успокаиваюсь.

Все я сделала правильно. Потому что единственно правильные поступки должны исходить из внутренних убеждений и желаний. Из всего того, что я чувствовала на протяжении этого вечера. И плевать на мои страхи. И плевать на то, что развод я не получу так просто. Теперь на самом деле плевать.

Внутри вдруг зреет понимание, что все закончится так или иначе. И будет по-моему — может более кривой дорогой, но будет. Ведь если бы я приняла этот дурацкий ошейник на глазах у публики, уверенная, что таким образом облегчаю жизнь себе и своей семье, я бы снова потеряла себя.

Черт с ним, с легкими путями.

Я в этом мире не для этого.

Долго моюсь, уже под горячей водой, а потом смотрю на свое отражение.

Ни слез, ни сожалений, ни неуверенности.

Усмехаюсь, вспоминая, как смотрели на меня на приеме — и как горячо было между лопатками, потому что он смотрел.

Завтра и правда поговорю с отцом. Уже глупо держать в тайне то, что так и рвется наружу. Не буду убеждать его, какой Каримов козел — судя по произошедшему, это не совсем так. Возможно, он действительно оценил дружбу моего отца — а тот пусть сам решает, как поступать с новыми сведениями.

Да и вообще, во всем произошедшем есть большой плюс — можно не ждать, каким будет третье условие.

Возвращаюсь в спальню, валюсь на белоснежные простыни в позе звезды и… вздрагиваю от сигнала.

Телефон беру даже с некоторой брезгливостью — почему-то я уверена, что это от него. На выдохе открываю сообщение… А потом отбрасываю смартфон, накрываю лицо подушкой и начинаю хохотать. Может и в истерике. А может потому, что осознаю — я не пойму Каримова никогда… или до тех пор, пока он сам не решит мне все объяснить. Хотя вряд ли это время настанет.

Экран давно уже погас, как и свет в комнате, но даже за закрытыми веками, засыпая, я все еще вижу то сообщение.

«Второе условие выполнено».

6

— Майя Александровна?

— Да.

— Это Вениамин из ивент-агентства «Шар». Вы недавно были у нас на собеседовании…

Была.

А еще недавно я была на грани падения в пропасть, и все выходные изгоняла бесов, которые предлагали снова позвонить Каримову или появиться у него на пороге, чтобы выяснить отношения. Ударить. Или просто заявить, что пошел он нафиг со своими условиями и квестом, который он мне устроил, и вручить ему повестку в суд.

Нет уж, не доставлю такого удовольствия. Никакой спонтанности — только трезвый расчет. Хороший адвокат и общение исключительно через третьих лиц.

Отца дома не оказалось в субботу утром, так что пришлось отгонять их самостоятельно… Странно, я полагала, что он жаждет узнать все подробности от меня, но по итогу, когда я проснулась, нашла только записку на кухонном столе. Ему пришлось срочно уехать на несколько дней.

— Я звоню вам сообщить, что мы приняли решение взять вас на испытательный срок помощником одного из наших организаторов.

— Я… рада.

Я и в самом деле рада, просто опешиваю от неожиданности. Почему-то в моей ненормальной немного ситуации такая нормальность как работа и звонки превращаются в что-то необычное.

— Вы готовы выходить завтра?

— Конечно.

Новая работа. Новые знакомые. Новые обязанности.

Новая жизнь.

На секунду мелькает мысль, что, как только у меня появится то, чем я буду дорожить, Каримов заберет это — но тут же пропадает. Я верю, что все будет хорошо.

И чувствую, как лопатки превращаются в крылья.

Остаток понедельника я посвящаю тому, что подбираю себе комплекты одежды на несколько дней, обновляю маникюр и готовлю по кулинарному ютуби-каналу вкусный торт — уж не знаю, зачем папе забитый холодильник и полки, но там находятся даже самые экзотичные ингредиенты. А я решаю отпраздновать. Погружаю ложку в шоколадно-сливочное лакомство и вздрагиваю от какого-то странного скрежета и звонка в дверь. Это точно не отец — у него есть ключи. И не кто-нибудь по его поручению, он бы предупредил меня. И с улицы сюда так просто не попасть…

Сосед пришел за солью?

Ага, в элитной многоэтажке.

Ошиблись?

Прикусываю губу от волнения. Хочется притвориться, что дома никого нет, но это глупо и по-детски. Потому решительно направляюсь к двери и нажимаю кнопку видео-домофона. А потом с удивлением открываю.

— Ирина?

Она врывается в холл, и я подавляю желание отшатнуться.

На американский манер не снимает обуви, и, не здороваясь, идет куда-то в глубину квартиры, где начинает хлопать дверями. А потом возвращается ко мне и шипит обвинительно:

— Его здес-сь нет!

— Кого? — уточняю осторожно.

— Саши! Где твой отец?!

— Я… не знаю. Он уехал пару дней назад, оставил записку, что по делам, а когда я звонила ему, то абонент был недоступен. Наверное в области что-то…

— Вот именно, в области! — демонически хохочет, а потом тяжелой поступью идет на кухню, открывает бар и наливает себе из початой бутылки виски, брезгливо отодвинув торт со стойки, за которой я устроилась первая.

В общем-то, мне не обязательно торчать рядом с ней — пусть я и считаю эту квартиру папиной, она вполне здесь хозяйка. Это я гостья. И торт потом съем…

— Стоять! — рявкает Ирина на мой разворот, и я и правда замираю и возвращаюсь на кухню. Не потому, что мне хочется подчиняться, но женщина снова на взводе и, вполне возможно, мне стоит ее успокоить. — Я звонила его помощнику, он блеет что-то невразумительное, а водитель отпущен до середины недели. Так куда он отправился?

— Я не знаю, я вам уже говорила…

— И когда сменил замки?

— Замки?

До меня доходит.

И верно, она же позвонила в дверь… а до этого, получается, пыталась открыть своим ключом.

Меня осеняет:

— Папа что-то говорил про то, что потерял ключи, и из соображений безопасности поменял здесь все. Ну, когда отдавал мне комплект…

— Тебе… — ярко накрашенные губы кривятся, а змеиный взгляд впивается мне в лицо. — Все тебе, да? Все, что я заработала годами трудов — дворовой шавке только потому, что когда-то он осеменил такую же дворовую шавку?

Замираю лишь на мгновение.

А потом отвечаю с неведомым мне прежде пренебрежением и насмешкой:

— А работали, как я понимаю, в его постели? Видимо недостаточно квалифицированны оказались для повышенной оплаты…

Она срывается с места разъяренной фурией в явном намерении расцарапать мне глаза. Но Ирина на каблуках, пьяна и давно уже упустила эффект неожиданности. А я достаточно зла, чтобы вспомнить приемы самообороны, которым меня когда-то обучили на всякий случай. Даже не могла предположить, что он представится.

Я легко хватаю ее за руки, разворачиваю спиной к себе и толкаю на стойку, заламывая руку. А потом рычу:

— Я не знаю что у вас там происходит, но не позволю оскорблять себя или свою мать. Если есть какие-то претензии — предъявляйте их отцу, это ваши игры. А я и мама ни при чем…

— Да? Уверена? — снова хохочет, а потом всхлипывает. — Это она во всем виновата! Появилась, влезла в нашу жизнь, все испортила…

Я хмурюсь — совсем ничего не понимаю. Бред пьяной женщины? Или здесь другое? Что превратило такую напыщенную «леди», как Ирина, в базарную торговку, выплескивающую каждым своим высказыванием помои?

— Отпусти.

Разжимаю руки и отхожу, готовая, если что, дать отпор снова. Но женщина возвращается на свой стул, выпивает полный бокал, а потом смотрит на меня с мрачной решимостью:

— Я никуда из этой квартиры не уйду.

Морщусь.

Будто я её прогоняю. Или имею на это право.

Спокойно собираю себе поднос — чай, кусок торта, воду — и запираюсь в своей комнате. Ванная у меня отдельная, запасов на вечер хватит, а она… черт, пусть делает, что хочет. Если сама понимает, что хочет.

Звонок отцу ничего не дает — абонент снова не абонент. Я хочу позвонить маме, посоветоваться, но в последний момент одергиваю себя — хватит снова вешать на нее чужие проблемы.

Как ни странно, засыпаю я легко.

А когда выхожу утром из комнаты, не обнаруживаю следов Ирины. Точнее, следы есть — развороченная кухня с кучей еды и пустых бутылок, мусор, какие-то грязные потеки. А её самой нет. И домработницы сегодня не будет… потому мне придется самой этим заняться. А как только появится время, добиться таки от помощника отца, чтобы тот с ним связаться.

Но все это чуть позже.

Я не хочу опаздывать в свой первый рабочий день или производить впечатление человека, который попал в агентство случайно — мне надо сосредоточиться на другом.

7

В креативном отделе агентства царит суета.

Я и когда приходила на собеседование это отметила. И сегодня меня сразу погружает в эпицентр подготовки к двум праздникам, а Станислав, мой непосредственный начальник, закидывает десятком поручений, успев едва ли сказать «Здравствуй».

В кабинете коммерческого директора было намного спокойней…

Но мне нравится все.

Нравится, как бегают незнакомые мне люди с кипой бумаг, что в углу лепят костюм какого-то неведомого животного — пришедший заранее оказался почему-то не годен. Нравится, что все при деле, и у всех горят глаза, что огромная кофемашина изрыгает ежеминутно очередную порцию напитка, что звонки не прекращаются, а за огромными окнами — яркое небо.

По своей сочности это больше напоминает американские мюзиклы, нежели московские будни, и совсем-совсем не похоже на мою привычную жизнь — и ту, что я проводила в поселке или в качестве секретарши небольшой фирмы, и ту, что подразумевала «высокое общество» и не менее высокие запросы.

Забраться высоко ведь можно разными путями… Этот — яркий и активный — мне нравится.

Я вспоминаю о неурядицах своей собственной жизни уже после условного обеда — часа в четыре мы все схватили по свежему сандвичу и уселись кругом для мозгового штурма. Намечалось кое-что грандиозное: выставка, инсталляция, лазерное шоу и концерт, причем на открытом воздухе, что всегда добавляет сложностей. И я наслаждаюсь возможностью участвовать в этом всем, высказывать свое мнение, идеи, быть частью чего-то большего…

И звонок отца принимаю в совершенно отвлеченном состоянии.

— Ты где? — достается мне вместо приветствия.

Я отхожу в сторону и говорю шутливо:

— Впору мне задавать тебе такие вопросы — вся королевская рать не может тебя собрать. Ты был недоступен и…

— Я приеду к тебе. Или за тобой, — он одновременно настойчив и как-то нервничает. Не слишком похоже на отца. Уже успел встретиться с Ириной? Или не может отойти от той ситуации с Каримовым — мы ведь так и не поговорили?

Чего гадать.

— Приезжай за мной в семь. Адрес я тебе скину.

Работа заканчивается в шесть, но, глядя на увлеченность окружающих делами, я сомневаюсь, что кто-то здесь уходит домой, как только бьют часы.

И только когда я отправляю отцу сообщение понимаю — я ему не говорила про увольнение, а у него не возникло вопросов, почему я не на привычной работе по привычному адресу.

Он ждет меня на обочине, рискуя поймать штрафов с мою месячную зарплату. Растрепанный, в расстегнутой рубашке и один. Без привычных помощников, водителя и гарнитуры в ухе.

Косится на меня, но ничего не говорит. Газует с места резко, почти с визгом, и в какие-то рекордные десять минут достигает Павелецкой набережной.

— Прогуляемся.

Я в недоумении, но вечер прекрасный, и я вообще не жду от него никакого подвоха.

От вечера.

У отца явно что есть мне сказать.

И первая же его фраза вводит меня в ступор.

— Я всё знаю.

Аж замираю от неожиданности.

— Что… ты о чем?

— Все знаю про твой брак и чем он закончился. И про увольнение, кстати. И про Дениса…

— Но… — я действительно в шоке, — как? Ты поручил кому-то…

— Расспросил Ольгу.

Какое-то время я иду, ничего не видя перед собой.

— Как? — выдавливаю из себя.

— Не смог заснуть в тот вечер. И сел на самый ранний рейс…

— Но я планировала рассказать тебе!

— Всё? — звучит со злой иронией.

— Смотря что ты подразумеваешь под «всем», — тоже злюсь. — Вовсе не было необходимости узнавать за моей спиной про мою жизнь… Если я сама что-то не сказала, значит тому были причины!

— А еще были причины не рассказать Ольге, что Каримов снова появился в твоей жизни?

Бл…ь.

Я упираюсь руками в каменный парапет и глубоко дышу, стараясь справиться с тошнотой.

— Как вам вообще пришло в голову… лезть… докапываться. Это не ваше дело!

— Еще как наше! — орет так громко, что прохожие отшатываются. — Мы — твои родители! Я — твой отец, который должен был защищать тебя… в том числе от такого! А я сам, лично привел его в свой дом и посадил за свой стол! Да я бы даже знакомиться с ним не стал, если бы знал, что он так поступил с тобой!

— И взялся бы за тендер и прогорел, не так ли? — поворачиваюсь к нему.

Сникает немного.

— У меня вы голове не укладывается… ты. Он. И каким многозначительным становится все, что происходило… Почему ты молчала, почему?

— Может потому, что не хотела снова впускать его в свою жизнь?

Опять отворачиваюсь и смотрю на реку. Впитываю блики и спрашиваю после паузы:

— Ты летал к маме? И провел там…

— Все эти дни.

— В разговорах о том, какая у вас нерадивая дочь? — усмехаюсь грустно.

— Майя…

— Что, Майя? Майя уже выросла… и имеет право скрывать от родителей нелицеприятные подробности собственной жизни. Защищать таким образом и их, и себя.

— Ты беспокоилась… что он может что-то сделать, если ты…

— Если что-то не то сделаю? — вздыхаю. — И это тоже. Но важнее, что я беспокоилась — чем больше буду говорить о Каримове, переживать из-за него, из-за ситуации, тем вернее отравлюсь снова. Видишь, не помогло. Он все равно… везде. Даже в наших разговорах.

— Вот именно для этого я тебе и нужен, — рычит. — Разделить эту тяжесть! Я ведь могу… да много чего могу! У меня тоже есть влияние, возможности. И плевать, что он мне помог.

Перебиваю:

— Пап. Скажи… что мы ценим больше всего во взрослой жизни? Что ты ищешь в бизнесе, в деньгах? Во власти?

Думает какое-то время.

А потом заявляет уверенно.

— Свободы.

— Вот и я ищу свободы…

— От него?

— О нет, — хмыкаю. — Если свобода «от кого-то» — это не свобода. Я ищу ее для себя. Свободы жить своей жизнью, совершать свои поступки и делать свои глупости. Когда все победы — мои победы, и все поражения — тоже. Ты это хочешь забрать?

— Но…

— Даже я признаю, что Каримов помог тебе в бизнесе. Признай и ты. Ты свободен выстраивать с другими людьми собственные отношения.

— А какие отношения у вас с ним?

— Я не хочу подробностей.

— Поясни хоть что-то!

— Мы их пока… выстраиваем, — пожимаю плечами. — В сторону нуля.

— Но моя помощь…

— Если понадобится — я скажу. Что ж, теперь, когда тебе известен прошлый акт этой драмы, а маме, частично, нынешний… — я вдруг замираю и впиваюсь в него взглядом. До меня доходит окончательно. — Погоди, ты сказал провел все эти дни… с ней? А может… у нее?

Кажется мой отец смущается.

— Господи… — зажимаю рот рукой, — только не говори что…

— Вот и не буду.

— Но вы же не…

— Уже не знаю!

— Но ты женат! И Ирина в бешенстве — вчера она появилась в квартире и устроила мне допрос! Похоже она знает о чем-то и доведена до отчаяния.

— Я решу этот вопрос.

— Ч-что значит р-решу? — я аж заикаюсь от удивления.

— Я не хочу больше оскорблять Ольгу своим статусом женатого человека. И буду ухаживать за ней по всем правилам, когда снова стану холост, — смотрит на меня открыто.

Ахаю.

— Мама что… простила? Приняла тебя?

Отец морщится:

— Не совсем… но я все равно постараюсь её убедить.

— А если не получится? — спрашиваю после долгой паузы. — Не пожалеешь, что затеял все это?

— Нет.

Качаю головой.

Кто бы мог подумать… неужели мои родители могут быть вместе?

Это вызывает двоякие чувства. Будь мама моей подругой, я бы первая заявила, чтобы не смела прощать — тогда он поступил отвратительно. Но я же простила… приняла его ошибку. Так почему стоит отказать ей в этой возможности?

— Давай договоримся, что ты не будешь и дальше углубляться в мою ситуацию, — говорю по размышлении. — А что касается вас… Хочу сразу предупредить — в любом случае я буду на маминой стороне.

— Я готов и к этому, — снова трет ладонью лоб. Похоже, он устал также, как я. — Так что… конспиративная квартира раскрыта?

— Угу. И подвергнута «обыску», — показываю я пальцами кавычки.

— Может в ресторан и гостиницу? — спрашивает с надеждой.

— Домой, — качаю головой, — давай закажем только что-то поесть. И позвони уже Ирине… не надо снова исчезать, чуть только проблемы не касаются твоего бизнеса.

Смотрит с изумлением. Но кивает. А потом привлекает меня к себе и прижимает сильно-сильно.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не я тебя воспитывал.

8

За какой-нибудь месяц мой собственный мир опять стремительно меняется. Раньше это меня пугало — необходимость жить в эпоху перемен. Ощущение, насколько все в беспорядке в моей жизни, что так легко и стремительно несется в водовороте судьбы, налетая на каменистый берег и получая вмятины, пробоины, которые надо спешно латать, повреждения, ограничивающие дальнейшее существование каких-нибудь функций…

Но… жизнь-то приобретала при этом все менее идеальные формы и становилась похожа на настоящую.

«Не дай Бог жить в эпоху перемен, если вы не готовы этими переменами воспользоваться».

Немного странно, местами необычно, но я вдруг понимаю, что взрослый человек, если он достаточно уверен в себе и своих действиях, в состоянии навести порядок в большинстве сфер своей жизни не за годы, а за считанные дни.

И у меня есть у кого этому поучиться.

Отец, несмотря на то, что я прошу не вмешивать меня и мое прошлое в его настоящее, разрывает деловые отношения с Каримовым. Уж не знаю, о чем он там с тем говорит — а он говорит, сам предупреждает меня об ужине — но возвращается задумчивым, уверенным в своей правоте и в том, что санкций со стороны Ильи не будет.

А с его…

— Да какие санкции, — морщится. — Подспудно мстить и искать прорехи в бизнесе того, который, по факту, спас мой? А вот за тебя я ему в морду дал.

— Ч-чего? — поперхиваюсь я чаем, который пью в этот момент, и в шоке ищу на лице папы следы боев без правил. Ну не мог Каримов не ударить в ответ — а если не ударил, это хуже. Это может означать, что ударит по другому…

— Он ниже метил, — снова морщится отец, а я только и могу, что сделать жест рука-лицо. А потом хохочу.

— Вы что, и правда подрались? Как мальчишки?

— Немного, — бурчит отец. — Но как мужчины остались без претензий друг к другу.

А он же дорожил этой их дружбой…

Это я понимаю тоже внезапно.

Прежде мне даже в голову не приходило, что с Каримовым можно дружить, я его с этой точки зрения не рассматривала — для меня он был, поначалу, слишком чужим, слишком выпадающим из моей жизни элементом, потому я на него вовсе старалась не смотреть. Потом он оказался так близко, что я видела только крупные детали, которые были у меня перед глазами.

А затем… так далеко, что я жмурилась каждый раз, когда нечаянно смотрела в ту сторону.

Вот только отец выбирает — снова — меня. И я ему за это благодарна.

И с Ириной он разводится. Быстро, тихо — для меня, конечно, у него самого, полагаю, все с шумом происходит.

Он оставляет ей хорошие отступные в виде квартиры в центре, оплаты обучения ее сына и достойного содержания. И даже обещает, что если бывший пасынок возьмется за ум, он поможет ему и с работой, и с бизнесом. Ирину я вижу всего раз и то случайно — прихожу в офис отца и сталкиваюсь с ней в приемной. Я готовлюсь дать отпор, но женщина выглядит так, что хочется не драться с ней, а жалеть. И вряд ли в ее взгляде только боль от потери денежных знаков.

— Она ведь… неравнодушна к тебе, — говорю тихонько, когда подхожу к отцу.

— И они мне не чужие, — вздыхает. — Столько лет рядом. Какое-то время я даже уверен был, что люблю Иру, пусть и с этими ее закидонами и игрой в аристократию… Поэтому я постарался обеспечить их будущее.

— Пап, тебе нет необходимости оправдываться.

— Есть. Вас я оставил ни с чем, — как всегда, к себе он относится без сантиментов.

— Компенсируешь теперь?

— Компенсирую.

Если бы дело было только в этом, я бы, наверное пыталась его остановить. И от развода, и от скоропалительных решений во многих сферах. Но я вижу, что дело совсем в другом.

Вижу, как горят его глаза, когда он разговаривает с мамой по телефону. Вижу как жадно он роется в фотках на моем телефоне. Как осторожно, боясь сделать неправильный шаг, расспрашивает меня о нашем прошлом. И шлет ей подарки, ездит…

Я сама чувствую себя трепетной мамочкой, у которой дети влюбились. И любуюсь по фэйс-тайм счастливым маминым лицом — её глаза тоже сияют, и я так боюсь, что этот блеск потухнет снова, что готова принять даже такую странную правду и выворот судьбы, что происходит в наших жизнях.

— Я не влюбилась, — отрицательно качает она головой на мой вопрос.

— Ой, вот не надо…

— Я и не переставала любить.

Замираю.

Мама смотрит на меня честно и открыто. Молча. Я знаю, что она пока не принимает окончательного решения, но только теперь понимаю, что дело вовсе не в любви. Любит ведь, и правда любит, несмотря на годы ненависти, которой она подавляла эту слишком болезненную любовь, несмотря на все, что ей пришлось пережить — в том числе по вине отца.

— Тогда почему ты не…

— Потому что для совместной жизни еще и доверие нужно. А доверять, оказывается, сложнее, чем любить.

Киваю.

И в очередной раз решаю не лезть. У меня нет на это времени особо, если честно. Как и на поиск квартиры — отец и рад, что хоть иногда меня видит за ужином или завтраком, сам он тоже часто остается в городе. Новая работа захватывает меня с головой. И пусть сверхурочные и занятость в выходные являются частью процесса, я не всегда успеваю пообедать, а зарплата, пока, не сильно выше, чем на моей предыдущей работе, чувствую себя на своем месте.

Вижу перспективу. Рост.

Главное, ощущаю дрыжики внутри от того, что я делаю. И с удовольствием делюсь с родителями — с каждым по отдельности — своими находками, идеями и байками о происходящем, которые у меня тоже появились уже, и очень благодарна, что мама не спрашивает, чего же я так долго ждала и не увольнялась с предыдущего места.

А отец не уточняет, не следует ли ему купить для меня собственное агентство.

Мне хватает и себя для таких вопросов… Их в моей голове множество.

Не на каждый я готова ответить честно самой себе.

Например, как сложилась бы моя жизнь, не встреть я Каримова? Решилась бы на переезд или встречу с отцом? Стала бы настолько сильной?

Чего на самом деле он хочет добиться, выдвигая столь странные условия? И столь уж мне неприятна сам факт его воспитания и методов, если было много моментов в прошлом, когда я этим откровенно наслаждалась?

Действительно ли он «взял меня в жены» исключительно из прихоти и необходимости, а не потому, что увидел что-то во мне? Ведь таких вокруг было множество… почему я?

И если он совсем не любил… что пытается сделать сейчас? Почему не отпускает? Я ведь понимаю — не мстит. И догадываюсь — но только очень осторожно, чтобы с трудом выстраиваемая в моей голове система не рухнула, погребая меня под осколками — что он все-таки знает больше правды, чем тогда, когда вышвыривал меня из квартиры.

И, пожалуй, самый главный вопрос, который я не готова даже задать, не то что отвечать на него.

А что стало с моей любовью к Каримову? Она точно растворилась, как я полагала, в той кислоте, которой меня облили?

И действительно ли я хотела бы никогда-никогда не встречать его? В жизни?

Правда, все эти вопросы не мешают мне найти адвоката — точнее, пойти в ту контору, которую посоветовал отец, верный своему обещанию не расспрашивать ни о чем, но помогать. И взрослый, грузный дядька долго-долго выслушивает меня и мою историю, которую я вполне могу теперь рассказать без эмоций и истерик — и даже вспомнить отдельные пункты всех подписанных мной контрактов — а потом, пожевав нижнюю губу, заявляет, что это будет, долго, дорого и кроваво, но…

Возможно.

А еще можно попробовать оторвать жирный ломоть от активов Каримова.

При этих словах в глазах адвоката появляется алчный блеск, но я качаю головой. Я могу сколько угодно громогласно заявлять, что буду использовать его также, как он использовал меня. Но, по факту, мне никогда не были нужны его деньги.

Зато теперь я чувствую себя уверенней. Раз у меня есть план Б — пусть даже и решила дождаться третьего условия.

Мне ведь и правда делается интересно, что он придумает… Показал, как легко поверить в плохое о человеке, «удалил» лживое окружение — уверена и с подругой он постарался — убедился, что я могу сопротивляться, и что теперь?

Но Каримов будто уехал. Или дает мне время осмыслить происходящее.

Или я опять слишком раздуваю свою роль в его жизни и он вернется тогда, когда случайно вспомнит о «жене»?

Букетище бесподобных, розово-оранжевых пионов приносят в конце очередной рабочей недели. С краткой запиской:

«Суббота. Восемь вечера. Третье условие».

И адрес с названием компании.

Я забиваю его в поисковике и замираю в недоумении. Квесты-перформансы?

До меня не дошло это увлечение, но в голове возникла картинка из телеигры Форт Боярд.

— А ты ходил на какие-нибудь квесты? — спрашиваю Степу, который вживую лепит неподалеку от меня макет зала для свадьбы, чтобы оценить степень будущей головной боли декораторов.

— Конечно, — он кивает, — был у друга на «Мальчишнике» — нам надо было за час выбраться с того притона, в котором мы якобы уснули накануне «свадьбы» и на эту самую свадьбу не опоздать. Ну и на парочке детективных историй с маньяками. Мой совет — одевайся достаточно удобно, мало ли куда придется залезть.

Хмурюсь.

Каримову это зачем? Решил во взрослую игру добавить детскую?

Нет, мы остаемся на взрослом поле… это я понимаю, когда после яркого холла с компаниями людей, предвкушающих новые впечатления, меня провожают в боковой вход, и там оставляют ждать администратора.

Да, я здесь. Выполняю его последнее условие.

И зачем я это делаю… оставляю в тех вопросах, на которые не буду искать ответа. Пусть будет точка. Над всеми прошлыми и настоящими «и».

— Майя Александровна?

Мягкий голос вырывает меня из раздумий.

Блондинка в коротких кожаных шортах мило улыбается, но выглядит настолько не соответствующе моим представлениям о квесте, что я хмурюсь.

— Добро пожаловать в ваш персональный квест-перформанс «Приват». Как только вы зайдете в эту дверь, у вас будет всего час, чтобы вызволить дорогого вам человека из западни элитного клуба. Там вас ждут неожиданные встречи, помощь… и противостояние. И вам придется постараться разобраться в хитросплетениях местных интриг и обыскать достаточно помещений, чтобы найти ключи. Учтите, в комнатах практически нет не играющих элементов и деталей. И у квеста возможно несколько финалов, все будет зависеть только от вашего решения. Так что прошу внутрь фантазий…

Я вздрагиваю.

— Чьих?

— Своих собственных, — открывает блондинка скрытую за бархатной шторой дверь.

И я, как завороженная, шагаю в темноту…

Сыграем?

Кто это? Судьба-злодейка или Фортуна?

Рыжая недоуменно смотрит на женщину в красном корсете с кроваво-красными губами — два ярких пятна на общем блондинисто-блеклом фоне — но садится за игровой стол, стараясь не коситься в сторону.

Там в клетках рычат…

Отводит глаза.

Там — мужчины. Гладкие, накаченные, намасленные тела. Почти обнаженные, если не считать блестящих шорт и масок. Не звери, хотя… Они явно потеряли человеческий облик, и теперь ожидают приказов своей Госпожи, которая не торопится выбирать судьбу для рыжей девушки.

— «Казино Рояль»?

— Я не знаю правил.

— Придется догадаться. Иначе…

Хозяйка не договаривает, что именно произойдет. Но девушка догадывается — ничего хорошего. Для нее. Эти люди-звери способны загрызть — заласкать? — до потери сознания… Или ей это все мерещится в утонченной галлюцинации?

Тонкие пальцы мелькают, танцуя свой собственный танец, выщелкивая рождение, полет, смерть, забвение, вторя им воркующим голосом, будто на иностранном языке, раздавая карты, четыре втемную, четыре лицом, и девушка сносит, добавляет, пристраивает чуждые ей масти, стараясь взять определенные карты и набрать максимум очков, чтобы…

Победа отдает горечью пепла на губах.

Уж слишком довольно выглядит женщина напротив — она хотела этой победы.

А у гостьи теперь не остается выбора, только принять приз-поводок и войти в одну из дверей.

Там тени.

Много знакомых теней. И деталей. Их надо разгадать, подчинить, перекрутить, а может и просто сломать. Она неловко осторожничает, особенно потому, что рядом трется и крутится совсем не нужный, как ей кажется, элемент непонятной игры, навязчиво трогает за ноги, мурлычет, порывается лизнуть, ничуть не возбуждая этим, а только раздражая. Зато загадки с каждой минутой подогревают интерес все больше, их пикантная логика заставляла то смеяться, то удивленно вскрикивать, и вот уже все разгадано, дверь на следующий уровень открывается… но там так темно и глухо, что хочется отшатнуться прочь. Спрятаться.

Или взять с собой вот это живое и уже почти терпимое, только бы не оставаться наедине со своей темнотой.

Но она вдруг чувствует, что это не правильно.

Или одна — или никак.

Отбрасывает прочь насильно врученную цепь — ей не нужно так, она хочет к людям! — и втягивается в эту темноту, полную скользящего шелка и мягкого бархата, льнущего к телу меха и гладкости кожи…

Она пропадает.

Пропадает в остро — пряных и мускусных ароматах, в прикосновении тканей, которые сменяются руками, ей кажется, что она сейчас задохнется под их весом, а в следующее мгновение — что взлетит слишком высоко, но потом снова растворяется в собственных ощущениях и почти забывает о цели своего путешествия.

Зачем? Зачем идти куда-то, если все уже хорошо? Если здесь тесно, сладко, волнительно и безопасно? Зачем, если темнота уже обернулась забвением, а страх — тишиной?

Она готова остаться здесь навечно… почему должна кого-то искать и спасать, если…

Если только…

Замирает.

А потом с утроенной силой отбивается, ползет, бежит, втискивается в последний вагон, чтобы оказаться в совершенно аскетичной комнате, полной болезненного света. В той как-будто пусто — нет ничего, кроме железного трона посередине, поставленном загадочным персонажем. Ни других дверей, окон, подсказок, ключей — замков даже нет!

Без тепла человеческих, пусть и чужих, тел, всё здесь кажется еще более странным и холодным, выбеленным до ненастоящей стерильности. Но постепенно зрение проясняется, и она видит надпись на полу.

«Вечность».

А потом проявляются и другие детали.

Крючки на потолке.

Острые иглы на подлокотниках.

Прячущийся под днищем кожаный ремень.

Несколько изогнутых железных деталей, при взгляде на которые она краснеет и чувствует ненужное сейчас возбуждение.

Классическая загадка на открывание двери помноженная на отвлекающую обстановку.

Пальцы дрожат, когда она ощупывает иглы, уже понимая, куда необходимо нажать, когда соединяет ремень с крючьями, когда примеряет друг к другу части головоломки… И, постепенно, дыхание становится ровным, а действия — точными до скупости. Появляется и азарт — азарт действительно достигнуть поставленной задачи. Но азарт холодный, подкрепленный уверенностью, а не эмоциями, ведущий строго прямо и никак иначе…

Щелчок открывающейся двери, которую до той поры заметить было не возможно, воспринимается не как награда, а как закономерное развитие событий.

И роскошь следующего помещения — тоже.

И поклонение подданных, умопомрачительный аромат блюд, сотни тысяч цветочных лепестков и кубки, кубки, кубки, каждый из которых обещает власть, деньги, счастье, любовь, долголетие, успех, удовольствие…

И есть среди них один. Особенный. Ключ ко всему.

Она чувствует — если выпьет из него, то откроется последняя дверь. Она выберется, наконец, отсюда.

Хватает, пьет, наплевав, что кроваво-красный напиток течет по ее пересохшим губам, по шее, заливается в ложбинку, щекочет соски, собираясь огненной лужицей на бедрах…

Растерянно моргает и оглядывает идеально чистую рубашку, такую же свежую и отглаженную, как и когда она пришла.

Ставит бокал и отодвигает бархатную ширму.

Там и правда — конец всему.

А еще зеркало.

Какое-то время она смотрит на себя — шумно дышащую, чуть бледную, с блестящими глазами… А потом мотает головой и делает несколько шагов назад, возвращается в ту комнату… которой уже нет…

— Майя Александровна? Вы уложились в пятьдесят восемь минут. Поздравляю.

Любезный голос администратора, отдаленный шум чужих голосов, привычная обстановка.

Я какое-то время моргаю, как человек, вытащенный на свет из темноты, а потом заторможенно киваю.

— И вам просили передать это, когда вы выйдете, — она протягивает свернутую бумажку.

— Не стоит. Я знаю что там.

Я и правда знаю.

И даже осознаю, что вообще все это было.

Потому отодвигаю от себя лепечущую блондинку, выхожу в общий холл, потом дальше и дальше, останавливаясь только на улице, где, наконец, глубоко вдыхаю вечерний свежий воздух и достаю телефон.

«Ты где?».

«В офисе».

«Скоро буду».

9

Я понял, что люблю ее именно в тот момент, когда осознал, что ненавижу.

И когда понял — возненавидел еще больше. Во всё свое своего несуществующего сердца.

Рыжая и раньше пробивала мою оборону: сначала мощными ударами, затем просачиваясь в трещины.

Быстро — будто я не наращивал броню годами.

Не вызывая даже сомнений, что она честна в своем проникновении — хотя я сомневался во всех и всегда.

Почти без усилий, потому что была слеплена для меня. Даже в мелочах. И в мыслях. И в том, как она реагировала на мои действия. Превращалась в огонь и воск, когда я доставал дорогостоящие атрибуты игр для взрослых, застывала предметом роскоши, когда я демонстрировал ее окружающим, сверкала радужными, живыми брызгами, когда болтала о всякой ерунде и делала то, что ей нравилось.

Изменчивая, живая, яркая.

Изменщица, нацеленная на одну жертву, прикрывающая за красным бархатом занавеса неприглядную суть…

Думал ли я о своих чувствах на протяжении нескольких месяцев, прошедших с того момента, когда Майя впервые отдалась мне с любопытством и мурчанием возбужденной кошки?

Нет. Вряд ли.

Я вообще старался ни о чем таком не думать — слишком сильно было удовольствие. И сколько бы ни убеждал себя и окружающих, что мне она нужна для дела, что ее, такую наивную и невинную, удобно держать под рукой и переводить на нее часть активов, что я просто пользуюсь тем подарком, который мне вручила судьба, в глубине души понимал — хрен мне, а не соскочить с золотого крючка.

На этот раз предохранительные системы не сработали — а может и перегорели от первого ее прикосновения. И вялые мысли, что она слишком вовремя появилась в моей жизни, были затоплены прорвавшей плотиной… нет, не чувств, пожалуй, а новых ощущений, которые Майя привнесла в мою жизнь.

Желание защищать.

Учить.

Поддерживать.

Помогать взлететь… и не скидывать, как я делал прежде, со скалы.

Я не показывал этого ей. Мне казалось, что Майя и так слишком много понимает в отношении меня.

Берег и себя, и ее от собственных мыслей. Я сам к ним оказался не готов — куда уж доносить до окружающих. И на нашей свадьбе, которая предполагалась грандиозным спектаклем, вдруг понял, что для меня это — навсегда. Вот эта вот затеянная мной частично на спор, частично по необходимости игра — это то, что мне нужно.

Подумал об этом и запрятал мысль еще глубже, чем прочие. Послал нафиг липнущую ко мне администраторшу, выслушал все идиотские тосты, станцевал положенный танец… а потом утащил её в свою пещеру. И, наверное, первый и последний раз любил ее медленно, почти нежно, до мольб в срывающемся голосе.

Именно любил, хотя не понял тогда… назвал это «экспериментом».

— Знаешь, Каримов, обычно люди «экспериментируют» наоборот, — сообщила мне непосредственная рыжая, когда отдышалась несколько часов спустя.

— А кто сказал, что мы обычные люди, Каримова?

Мне понравилось, как это прозвучало.

И вот за это «понравилось», за то, что она так умело притворялась — а я так легко поверил, за мои собственные чувства, каждое из которых было неправдой, потому как являлось ответом на ее ложь, я решил наказать её в тот день, когда окончательно понял, что она предала меня.

Наказать нас обоих.

Майю — за то, что подобралась ко мне слишком близко.

Себя — за то, что что позволил ей это.

Но кто сказал, что судьи не ошибаются никогда?…

Встаю из-за стола и иду к бару. Я не злоупотребляю алкоголем, бар держу для других дельцов — это принято в этом мире — но до восьми часов еще почти целый час, а мне слишком тоскливо, чтобы справиться с этим в одиночку.

И зачем я придумал этот квест?

Я уже добился, чтобы в окружении Майи больше не было ни лживой шлюхи-подружки, ни Дениса, который имел еще одну девицу. Убедился, что она достаточно сильна и уверена в себе, чтобы противостоять, даже прилюдно, и даже таким ублюдкам как я. И готова идти вперед, заниматься тем, что действительно нравится и к чему у нее есть талант, да и защитник у нее появился…

Невольно потер челюсть, на которой еще были следы кулака отца Майи. Саша меня удивил… но тем лучше.

Так что квест был ни к чему.

Жалкой попыткой объясниться и рассказать о том, о чем я не мог сказать вслух. Потянуть время, как-будто это что-то исправит… А может еще более жалкой попыткой напиться последний раз из живого источника — камеры с тех комнат будут транслировать происходящее на мой ноутбук, и я не собираюсь отказываться от этого.

В конце концов, кто узнает, насколько я слаб перед ней и её окончательным вердиктом, в котором я был и так уверен? Знаю только я сам. Но я умею закапывать эти знания так глубоко, привалив сверху таким тяжелым камнем, что даже перед смертью у меня не получится вспомнить.

Камеры…

Хмыкаю невесело.

С камер все и начинается. Именно они три с половиной года назад становятся кончиком, по которому удается распутать весь клубок колючей проволоки, связавшей, сначала, мне ноги, и добравшийся, фактически, до горла.

Несколько месяцев спустя после того, как Майя исчезла из моей жизни — я сам её исчез — я прошу паренька в клубе принести мне записи последних вечеров. Хочу вычислить одного человека, не привлекая внимание, потому делаю это в отсутствие партнера и начальника охраны.

Записи-то я смотрю.

Но как-то вяло, потому как меня не оставляет ощущение, что что-то странное в этом.

Кручу эту мысль и так и эдак, пока до меня не доходит — компьютер потребовал скачать программу для просмотра. Тогда как для предыдущих видео, что я отсматривал лично снова и снова, надеясь найти таки доказательства, что меня обманывают в моем собственном клубе… надеясь оправдать вероломную рыжую хотя бы в этом, этого не потребовалось.

Мелочь.

Как и маленькое воспоминание, кто всегда увлекался техническим шпионажем и подтасовкой различных видео и аудио данных.

Именно та мелочь, на которой и сыпется карточный домик, выстроенный моей старшей сестрой Ниной…

Даже виски не перебивает горечь, возникающую от воспоминаний.

Холодный, чопорный дом. Мать и отец, которые требовали от нас беспрекословного подчинения. Игры, в которые они с нами играли, в стремлении показать, насколько бестолковы и не достойны доверия люди, даже они сами. Готовили нас так ко взрослой жизни. Постоянные соревнования, которые осознанно устраивались между детьми, в уверенности, что воспитывают таким образом дух здорового соперничества и способность вести дела. Удушающая атмосфера. Моя неоднократная попытка объединиться со старшей сестрой «против родителей». Её жестокость и подставы, за которые я не раз был наказан отцовским ремнем — она еще в детстве приняла эти правила и с удовольствием пользовалась тем, что маленьким я был слаб.

Под влиянием своей семьи я очень изменился.

Психологи наверняка найдут какие-нибудь отклонения, но кто им даст это сделать? Даже я уверился в итоге в собственной правоте. И убрался из дома как только мне исполнилось шестнадцать. Но мы с Ниной не ужились даже в одном городе. Хваткая, резкая, хладнокровная, как наша мать, и жестокая, как наш отец…

Я оставил «наш» город ей, иначе пришлось бы идти на открытый конфликт, на который она нарывалась — а я тогда не был готов. Решил, что пусть подавится. Вычеркнул родителей, её из списка контактов — во всех смыслах — и переехал в Красноярск. У меня уже были за спиной кое-какие деньги и связи, так что здесь я развернулся полностью. И был уверен, что выстроил заново свою жизнь по собственным законам. А оказалось… оказалось что я всего лишь подготавливал игровую площадку для сестры.

Похоже, спустя какое-то время Нине стало скучно без меня.

Два замужества, два развода, которые сделали ее еще более богатой, чем до браков, наследник, которого она воспитывала в том же духе, и несколько лет подготовки к тому, чтобы захватить мой бизнес.

Я выцеживал по каплям всю эту историю в течение нескольких месяцев — слишком поздно, но выцедил. И тут мне снова помог Мальховский.

Теперь, когда я твердо уверен, кого надо искать, он сработал еще эффективней.

Как и мои люди.

Мы раскопали, наконец, все — и её договоренности с Андреем, уже бывшим на тот момент партнером. А потом раскопали и превентивную дымовую шашку, тот разговор, который они «подсунули» Майе — чтобы я бросился проверять, решил, что тот кристально чист, и уже не мешал ему воровать.

Рыжая попалась им удивительно вовремя.

И про домработницу раскопали, которая работала у меня полгода, прежде чем рискнула влезть в компьютер в то же время, что дома была жена — перед этим развернув камеру.

И нового любовника Нины нашли, которому та напела про свою чудесную идею строительства отеля.

Много чего. Я даже готов был поверить, что сестра подкупила однокурсников Майи, чтобы те устроили и засняли ту сцену, но то оказалось лишь роковым совпадением.

У Нины оказался ум преступника и обстоятельства ей были на руку… Она нашла, на кого все скинуть, и как максимально обездвижить меня. Переоценила немного реакцию — вместо того, чтобы замереть, я взбесился, как только снова стал «холостым» и с еще большим рвением вгрызся в дела — но воспользовалась Майей по полной.

В этом она от меня не отставала. И знала, по чему бить. Как мне будет больнее. Знала даже раньше, чем это понял я. Употребила деньги, знакомства и влияние, свое тело, лишь бы не оставить мне ничего. Больная, зависимая от моих проигрышей тварь…

Впрочем, я ли здоровее?

Когда я окончательно разложил по полочкам, что произошло, сутки, наверное, просидел, отсматривая в собственной голове сцены, в которых я угрожаю Майе… я ведь тогда и правда с катушек едва не съехал. Кислотой, булькающей у меня в крови, выливал на нее всякую мерзость. И только это нас обоих и спасло от пропасти. Потому что до какой-то еще работающей части моего мозга дошло — раз мне так хреново, спихнув её туда, улечу следом.

Гордился собой даже, что сумел «просто отпустить».

Мудак.

Они все расплатились за то, что сделали с рыжей. Себя я тоже наказал самым изощренным способом.

С исполнителями было просто, как и с девкой из института — болевые точки этих людей я вычислил быстро. А с Ниной… с Ниной пришлось повозиться. И она получила от меня худшее, что могла ожидать.

Проиграла.

Я не только вернул себе все, на что она покусилась, но и то, что отдал в далеком прошлом. Подчистую. А потом то, что она строила и чем упивалась — продал и обанкротил. И плюнул еще вслед, когда она отправилась в Тмутаракань зализывать смертельные почти раны. Но присмотр за ней оставил.

Как и за Майей.

И вот теперь финальный аккорд…

Я откровенно любуюсь нечеткими изображениями. Майя уже не раз доказала, что способна со всем справиться без меня и моих денег, без моей помощи — и сейчас я просто смотрю.

И понимаю, что ни о чем не жалею — пусть и веду себя как маньяк. Слежу — и уже давно — провоцирую, играю… Перед смертью не надышишься? Но никто не заберет у утопленника права сделать последний вдох и даже насладиться им.

А когда золотая выходит из квеста и пишет мне, удовлетворенно киваю.

10

— Зачем надо было показывать мне, что творится в твоей… голове?

Я хочу сказать «сердце», но вовремя вспоминаю, что у Каримова его быть не может.

В офисе никого кроме охраны, но те пропускают беспрепятственно и исчезают быстро, проводив до кабинета, где Каримов ждет меня. И эта сцена, это место до боли знакомо.

Было уже. В этой комнате, в этих позах. Он, сидящий за столом и смотрящий на меня внимательно. Я, стоящая перед ним… Вот только кроме оболочки изменилось все. Меня не распирает больше от злости, а он совсем не смеется. Я точно знаю, зачем я пришла — получить ответы на оставшиеся вопросы. И почему-то уверена — теперь скажет.

Раз уж «Третье условие выполнено», как было в той записке.

— Хотелось, чтобы ты лучше меня поняла? — звучит вопросом.

Каримов чуть склоняет голову набок, а я вдруг думаю, что полумрак и боковое освещение кабинета делает тени резче, а его лицо — состоящим из острых граней. Он будто изменился за тот месяц, что я опять его не видела…

Встряхиваю головой.

— И зачем тебе, чтобы я поняла лучше?

Смешно, но это все похоже на сказу «Красная шапочка». Когда наивная девочка спрашивает серого хищника, зачем ему такие большие зубы.

Я почему-то уверена, что он думает о том же. Откидывает голову и тихонько смеется.

— Присядешь?

В его голосе больше мягкости, чем я слышала когда-либо. Может потому я, не возражая, сажусь в кресло напротив стола и отрицательно мотаю головой на предложенные напитки.

Илья же встает и отходит к окну. Он высокий, гибкий и какой-то усталый и одинокий, но я выбрасываю из головы эти мысли… Угу, одинокий властелин мира.

— Думаю, раз ты поняла, что было в квесте, ты должна была понять, зачем это мне.

Он смотрит меня через отражение в стекле.

А я… я медленно киваю.

Я ведь и правда поняла. Что он игрок. Для которого игра в жизнь и есть смысл этой жизни. Который может чувствовать жизнь только через эту игру, и чье сердце, скованное цепью «вечности», бьется только тогда, когда бьются сердца окружающих его людей.

Трепещут в волнении.

Глухо ударяются в паническом ужасе.

Взвиваются от восторга.

Замирают от любви.

И что мое сердце… оказалось для него самым вкусным. Мои чувства, эмоции, удовольствие…

Он рассказал мне свою историю, чтобы приблизиться. А приблизиться ему надо было для того, чтобы рассказать свою историю — разве можно говорить о таких вещах, стоя на другом берегу? Странно, но меня это больше не бесит и не злит. То, что он опять отмалчивается и дает мне возможность сделать свои выводы самостоятельно.

Илья Каримов умеет подавлять одним только своим видом, а уж если решит, что ты — враг, впору убираться из города. Но если он доверяет…

Я вздрагиваю. Значит, все-таки доверяет.

— Как давно ты знаешь, что я не причастна к тем случаям?

— Около трех лет, — отвечает быстро.

Шумно выдыхаю.

— Ты подружился с моим отцом…

— Специально.

— А в тот вечер, когда мы якобы впервые встретились…

— Хотел вывести тебя на эмоции.

— Получилось.

Мой голос чуть срывается, и я недовольно морщусь.

— Получилось, — повторяет он спокойно и оборачивается ко мне.

— У тебя все получается, Каримов? — спрашиваю сердито.

— Не все, золотая.

Мы смотрим друг на друга.

И несмотря на полумрак, я тону в его глазах, а не в тенях в углах кабинета.

Хорош. Слишком хорош для того, чтобы быть забытым. Какие бы светлые обои я ни покупала и каких-бы ванильных отношений ни искала, в глубине души я знала всегда, что я по ту сторону. На свету мне слишком скучно…

Я против воли втягиваю его запах, от которого раньше сходила с ума и который не могу почувствовать в нескольких метрах.

Или могу?

— Кто? — говорю после паузы.

— Моя сестра.

А вот здесь я действительно шокирована. Я не просто не подозревала о существовании какой-то сестры, но я поверить не могла, что кто-то, кто является его семьей, может действовать по настолько изощренному плану и… победить?

— Она тебя обыграла, — прикрываю глаза и откидываюсь на кресле.

— Да, — он не стесняется той своей слабости и ошибки. Сильные люди не стесняются этого. — Тогда-да. И забрала у меня что-то действительно ценное.

Губы невольно кривятся в усмешке. Мне самой эта усмешка неприятна, но я не могу не поддаться настроению. От Каримова не дождешься слов прощения — он просто физически не способен их произнести. Вместо этого он придет и перекроит твою жизнь по какому-то одному ему ведомому идеальному образцу. От Каримова не дождешься слов любви — он их никогда не скажет. Но устроит персональную вендетту и уничтожит всех, кто помешал ему подумать в этом направлении. Вот только…

Поздно. Слишком поздно уже для одного усталого хищника и одной сильно выросшей рыжей девочки.

— Расскажи мне.

И он рассказывает.

А я слушаю его, вцепившись в подлокотники кресла заледеневшими пальцами. Слушаю, не открывая глаз. Я слишком боюсь увидеть на его лице даже отголоски той боли, которую чувствую внутри.

Когда он рассказывает о своем детстве. Когда рассказывает о Нине. О том, как она это все провернула. И о том, как он вернул ей все это сторицей… Слушаю и понимаю вдруг, что в какой-то части себя так же жестока, что и Каримов. Потому что я считаю правильным то, как он поступил с этой дрянью.

Правильным, что он отомстил… в том числе за нас.

Пусть даже «нас» было очень-очень мало.

— Мне очень-очень жаль… — говорю тихо, и он не возражает, хотя не приемлет жалости к самому себе. Понимает, что я жалею не его, а маленького мальчика с искалеченным детством. Который нашел в себе силы выстроить собственную жизнь, но так и не нашел иного пути в этой жизни, кроме игры.

— А мне жаль, что ты оказалась задета рикошетом.

В его словах снова нет извинений. Только — констатация факта.

А я злюсь.

— Три года, Каримов… три чертовых года, — наверное, мне нужна эта злость, чтобы справиться с другими чувствами. — Три года ты знал, но никак не проявлял себя до последнего времени… Какого хрена?!

Распахиваю глаза и подаюсь к нему.

А он, оказывается, все это время стоял напротив и смотрел на меня.

И морщится сейчас…

— Тебе не идет ругаться.

— Хватит играть в долбанного Пигмалиона! — рявкаю. — Надоело!

— И то верно, — хмыкает. — Ты уже идеальна.

Закатываю глаза, осознавая, что он снова взял верх — вытащил меня из глубины и вышвырнул на более пологий берег. И осознаю, что мне это даже нравится. Его способность манипулировать — и моя способность замечать манипуляции.

Его забота о моих эмоциях — ну да, таким странным способом. И моя способности это оценить.

Я встаю и приближаюсь к столу. Теперь этот кусок дорогостоящего дерева — единственное, что нас разделяет. Кусок дерева и долгие годы… Века. За которые каждый из нас сделал много шагов вперед… и друг от друга.

Мы и раньше были похожи на две параллельные прямые, которые не должны были пересечься, и сейчас остаемся ими. Вот только теперь эти прямые идут на одном уровне.

И я чувствую себя оленем, получившим власть над тигром. И удовольствие тигра… который тоже это чувствует.

— Что же ты делал эти годы, Илья? — подаюсь вперед.

— Решал очень сложную задачу, золотая, — и он подается в ответ, и я, наконец, вдыхаю его запах. — Достаточно ли я благороден и достаточно ли хочу сделать тебя счастливой, чтобы больше не попадаться тебе на пути.

— Оказался… не достаточно?

— Ну что ты… Напротив. Решил окончательно развязать тебе руки.

— Я даже не знала, что они связаны. Ты просто мог сжечь и контракты, и брачный договор.

— И твой паспорт? — столь редкая улыбка мелькает на его лице, но я не позволяю себе отвлечься и зависнуть на ней. — Мог бы, но сначала я должен был убедиться, что у тебя есть кому защитить.

— Отец? — хмурюсь в недоумении.

— Ты сама, золотая.

Последнее он выдыхает.

И эти губы… близко-близко.

Я знаю, что будет, если я подамся чуть вперед.

Я снова попробую его вкус, его уверенность. Вопьюсь, как новообращенный вампир, в его желание и страсть. Снова стану на колени во всех смыслах, и буду дрожать в ожидании, что он обрушит на меня свою власть…

Потому я отступаю.

Нет, я не боюсь всего этого. Но я пришла сюда поставить точку, а не многоточие. Уже ничего не исправить — он слишком исковеркал то место, где две параллельные прямые могли по волшебству пересечься.

— Так почему именно сейчас ты появился? И затеял все это?

А он вдруг отдаляется. Уходит в тень, во всех смыслах, и из этой тени пожимает плечами.

— Может понял, что в нашей игре хэппи-энд не возможен?

Вздрагиваю.

Что-то горькое во всем этом, темное и будто неправильное, хотя я и сама приняла это решение. Может мне хотелось, чтобы он сопротивлялся? Чтобы умолял остаться?

— Это должна была быть моя фраза, — говорю с ненатуральным смешком.

— А моя — «Game over»?

Вздыхаю. Нет, я не буду спрашивать…

Черт. Я спрошу. Я должна знать.

— Если бы я сейчас сказала… что готова попробовать снова… Что бы ты ответил?

— А ты готова попробовать?

Я не могу понять, что с его голосом.

Он делается металлическим, будто с привкусом крови…

— Нет, — говорю после паузы. И горжусь тем, что сказала это. Горжусь, но…

— Тогда и ты не жди от меня ответа, золотая.

Киваю.

Справедливо.

Справедливо!

И ведь это именно то, что я хотела, не так ли?

Так почему же так плохо…

Меня покачивает от всего того, что я узнала, что чувствую в себе и в нем, но я все-таки собираюсь с силами и выдаю сиплое и краткое:

— Документы…

— Папка на столе, — он небрежно кивает на кожаный закрытый органайзер. — Мои юристы подадут все заявления и вскоре ты официально станешь свободной.

— Мне следует тебе верить? — получается не холодно, а сдавленно.

— Ты можешь обратиться к своим юристам и сделать все сама, — все-таки в искусстве владения собой он на порядок выше. У него лучше получается показать, что его ничуть не волнует эта ситуация. — Но золотая… одна просьба.

Вскидываюсь в удивлении. Я не помню, что он когда-либо просил меня. Приказывал, да, а вот с просьбами у него как с извинениями и признаниями…

— Не афишируй пару месяцев происходящее.

— Не афишировать развод, тогда как никто и не знал про наш брак? — я и правда не понимаю.

— Именно так.

Киваю. И разворачиваюсь к двери.

Как-то неправильно все это. Но что — понять не могу.

Я вроде должна быть рада, что все закончилось… игра, его влияние на меня, мое постоянное смятение… Почему я не рада? Я все-таки не преодолела свою зависимость от него?

— Прощай, — говорю тихо, когда берусь за ручку.

— Майя, — он редко меня так называет, да и голос его странный. Опять. — Скажи, ты будешь вспоминать обо мне?

Почему у меня слезы на глазах?

Почему, черт возьми, я хочу ответить, что никогда и не забывала?

— Я тоже умею не отвечать на вопросы, — выталкиваю совсем не то, что хотела бы сказать, и ухожу.