Мой сводный Амир. Я тебя укрощу, сестрёнка!

2

Он не шутит. Его пальцы, сильные и уверенные, дергают за шелковый бант моего платья. Слышу, как лопается тонкая ниточка, державшая всю эту конструкцию. Я замираю, не веря происходящему. Это же мой дом! Моя собственная комната!

— Амир, остановись! Придурок! — вырывается у меня хриплый шепот, но он уже тянет за концы развязавшегося пояса.

Платье, это самое дорогое, самое красивое мое платье, вдруг теряет форму и сползает с плеч. Я инстинктивно хватаюсь за ткань, пытаясь удержать ее, но Амир одним резким движением стаскивает розовый шелк вниз. Он падает к моим ногам бесформенной яркой лужей.

И я остаюсь стоять перед ним. В одном лишь кружевном белье — черном, откровенном, которое я надела назло, чтобы чувствовать себя сексуальной и опасной даже под своим вызывающим нарядом. Теперь эта моя маленькая тайна выставлена напоказ. Перед ним.

Воздух в комнате становится густым и горячим. Я чувствую его на своей коже — каждый сантиметр обнаженного тела горит под его взглядом. Стыд сжигает меня изнутри, заливает щеки густым румянцем. Я пытаюсь прикрыться руками, скрестить их на груди, но Амир хватает меня за запястья.

— Зачем ты прячешься? Ты же сама этого хотела — выставить себя напоказ. Как последняя шлюха. Вот и наслаждайся теперь, — его голос низкий, сдавленный.

Но он не смотрит мне в глаза. Его взгляд, тяжелый и медленный, скользит по моей шее, плечам, задерживается на кружевных чашечках лифчика, едва сдерживающих выпрыгивающую из них высокую грудь. Потом опускается ниже, к поясу трусиков, к бедрам, к дрожащим коленям.

И сквозь весь этот жгучий стыд, сквозь унижение, во мне просыпается что-то другое. Что-то темное и запретное. Щемящий холодок в самом низу животика сменяется теплой волной. Мое тело вдруг неожиданно реагирует на его молчаливый осмотр.

Помимо моей воли. Соски наливаются и твердеют под тонкой тканью, я чувствую, как они упираются в тонкое итальянское кружево. Я ненавижу этого козла в эту секунду! Но еще больше я боюсь признаться себе, что мое дыхание сбивается не только от злости и гнева…

Он отпускает мои запястья, и я тут же обнимаю себя, отворачиваюсь, пытаясь скрыть дрожь.

— Доволен? — шиплю я, глядя в пол. — Всё увидел, что хотел?

Амир не отвечает. Я слышу, как он делает шаг назад. Краем глаза вижу, как он сжимает и разжимает кулаки. Его дыхание тоже неровное. Но когда он говорит, голос снова становится насмешливым и холодным.

— Ничего особенного. Обычная девчонка. Много о себе думаешь, — он отворачивается к моему шкафу и резко распахивает дверцу. — Теперь будешь одеваться прилично. Я сегодня твой кутюрье.

Он начинает рыться в моих вещах, с силой перебирая платья. Я вижу, как напряжена его спина, как играют мышцы под тонкой тканью его рубашки. Он швыряет на стул мое любимое черное платье с глубоким вырезом.

— Слишком вульгарно, в таком только на трассе стоять.

Следом летит голубое, обтягивающее.

— Выглядишь в нём как дешевая проститутка.

Красное, короткое.

— Это для сельского клуба, а не для свадьбы отца.

Каждое его слово — удар. Я стою в центре комнаты, полуголая, униженная, и чувствую, как слезы подступают к горлу. Но я не заплачу. Уж точно не перед ним. Перед этим сраным придурком. Я сжимаю зубы и смотрю ему в спину, ненавижу его!

Наконец он останавливается. В его руках — простое белое платье. Длинное, с высоким воротом, с длинными рукавами. Я купила его когда-то по настоянию мамы, но так ни разу не надевала. Оно висело в самом дальнем углу шкафа.

— Вот. Надевай, — он бросает его на меня, не глядя. Платье пахнет саше из шкафа, запахом чего-то чистого и забытого.

Лаванды и весенних хрупких ландышей.

Я молча поднимаю его. Мои пальцы дрожат. Я не хочу это платья. Я хочу надеть что-то дерзкое, яркое, чтобы все увидели, что я не такая, как они. Я не часть их дурацкой семьи, их клана. Но спорить сейчас — значит проиграть окончательно. Я медленно, стараясь сохранить остатки достоинства, натягиваю платье. Ткань шуршит, скрывая мое тело. Оно оказывается немного великовато, но в нем я чувствую себя… другой. Скрытой. Защищенной. И от этого еще более уязвимой.

Застегиваю молнию сбоку. Подхожу к зеркалу.

И не узнаю себя. Белый цвет делает мою кожу фарфоровой, волосы кажутся темнее, глаза — больше. Я выгляжу хрупкой. Невинной. Девочкой. Словно мне не восемнадцать лет, а всего пятнадцать.

Слышу, как Амир подходит сзади. Он останавливается в шаге от меня, и наши взгляды встречаются в зеркале. Его лицо застыло. В его глазах, всего на секунду, исчезают все насмешки и злость. Я вижу в них что-то другое. Что-то глубокое, потайное. Почти благоговение.

Он смотрит на мое отражение, как на что-то недостижимое и прекрасное. Как на ту самую девочку из своих грез, которую нужно оберегать от всего мира. И от себя самого.

Но мгновение проходит. Он моргает, и его обычная маска испорченного мажора возвращается на место. Он фыркает, отворачивается.

— Ну вот. Теперь более-менее прилично. Не позорь нас на свадьбе.

Он уходит, хлопнув дверью. А я остаюсь стоять перед зеркалом, вся в белом, и чувствую, как по моей спине бегут мурашки. Его взгляд, тот, короткий, настоящий, жжет меня сильнее, чем все его оскорбления. И я понимаю, что игра только начинается. И что я уже не уверена, кто в ней проигрывает.

Но наваждение уходит, и я понимаю, что мне всё это только почудилось.

Проклятый Амир! Теперь мне придётся выглядеть скромницей-монашкой на этой паршивой свадьбе!

Свадьбе, которая не должна была состояться!