Мой сводный Амир. Я тебя укрощу, сестрёнка!

9

Захожу в комнату, закрываю дверь за собой. Не запираю. Просто закрываю. И прислоняюсь к ней спиной, пытаясь перевести дух. Только сейчас до меня доходит весь ужас произошедшего. Тело начинает бить крупная, неконтролируемая дрожь.

Я сползаю по двери на пол, обхватываю колени руками и глухо, беззвучно рыдаю. Слезы душат, разрывают грудь изнутри. Я плачу не только из-за Джихана. Я плачу из-за всего. Из-за папы. Из-за мамы, которая нашла утешение в чужом человеке. Из-за этого чужого дома.

И из-за него. Из-за Амира.

Потому что я хочу его. До потери пульса, до боли в груди. И эта мысль сейчас кажется мне такой же грязной и похабной, как прикосновения того урода. Он мой брат. Сводный, черт возьми, но брат! А он… он не хочет меня. Он видел, в какой позорной ситуации я оказалась. Он должен презирать меня.

Должен. Я в этом уверена.

С трудом поднимаюсь, иду в душ. Вода очень горячая, почти обжигающая. Я тру кожу мочалкой, пытаясь смыть с себя ощущение чужих рук, запах дешевого парфюма и табака Джихана. Я хочу оставить только один запах — запах его кожаной куртки, что висит сейчас на спинке стула. Но и это чувство кажется мне предательством.

Закутавшись в банный халат, я выхожу из ванной и гашу свет. Падаю на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Комната погружается во мрак. Мне кажется. я слышу, как где-то в одной из комнате — в его комнате — скрипнула дверь, шаги. Потом тишина.

Он совсем рядом. За тонкой стенкой. Лежит в своей постели. Дышит. Думает.

О чем? О том, какая я дура? Или…

Нет. Прекрати. Прекрати это, Милана.

Я ворочаюсь, пытаюсь найти удобное положение, но его нет. Все тело ноет от напряжения, а внизу живота стоит тот самый, запретный, сладкий и мучительный ком. Я хочу, чтобы он до меня дотронулся.

Чтобы его руки, большие и сильные, коснулись не только моего запястья. Чтобы его жесткие губы прижались к моим. Чтобы его тело раздавило меня сегодня, стало желанным. Вес его тела.

Стыд обжигает мои щеки. Я зажмуриваюсь, пытаясь прогнать эти образы. Но они настойчивые, яркие. Я представляю, как он раздевает меня. Медленно. Как проводит пальцами по моей коже.

Как его рот находит мою грудь…

Я тихо вскрикиваю от собственной наглости и переворачиваюсь на другой бок, с силой дергая одеяло. Нельзя. Это неправильно. Он никогда не посмотрит на меня так. Только как на назойливую сестренку, которую надо воспитывать.

Время тянется мучительно медленно. Часы на тумбочке показывают три ночи. Я все не сплю. Лежу и смотрю в потолок, слушаю тишину дома. И вдруг… слышу.

Снова скрип. Не в его комнате. А в коридоре.

Мое сердце замирает, а потом начинает колотиться с такой силой, что его стук, кажется, слышен по всей комнате. Шаги. Тихие, почти неслышные. Они приближаются к моей двери.

Я замираю, превращаясь в слух. Мне кажется, я слышу, как он дышит по ту сторону дерева. Проходит секунда, другая. Тишина. Может, мне показалось?

И тогда ручка на моей двери медленно, бесшумно поворачивается.

Ледяная волна страха и дикого, запретного ожидания пронзает меня. Я впиваюсь пальцами в простыню, не в силах пошевелиться. Дверь открывается, впуская в комнату узкую полосу света из коридора. В проеме стоит он.

Амир.

Он стоит молча, и я вижу только его силуэт, высокий и мощный, на фоне слабого света.

— Ты не спишь, — говорит он.

Это не вопрос. Это утверждение. Его голос низкий, хриплый от бессонницы или от чего-то еще.

Я не могу ответить. Могу только беззвучно кивнуть в темноте, понимая, что он все равно видит.

Он делает шаг внутрь и так же бесшумно закрывает дверь за собой. Комната снова погружается во мрак, но теперь он здесь. Я чувствую его присутствие каждой клеткой своего тела. Слышу его дыхание.

— Я не могу, — он говорит срывающимся шепотом. — Я не могу лежать там и знать, что ты здесь. Совсем рядом. Я схожу с ума, Милана.

Он делает еще шаг, подходит к самой кровати. Я откидываю одеяло и сажусь, чтобы быть с ним на одном уровне. Глаза уже привыкли к темноте, и я вижу его лицо. Оно напряжено, мука застыла в каждой черте.

— Амир… — мой голос — это просто хриплый выдох.

— Молчи. Не говори ничего. Я боролся. Боролся до последнего. Но после сегодняшнего… Видеть, как он… — он не может договорить, его рука сжимается в кулак. — Я чуть не убил его. А потом… потом я вез тебя домой, и ты сидела вся такая маленькая и разбитая, и я понял. Что не могу больше. Это сводит меня с ума.

Он опускается передо мной на колени, прямо на пол, и его руки охватывают мои босые ноги. Его прикосновение обжигает даже через ткань пижамы.

— Я хочу тебя. Так сильно, что это больно. С самого первого дня. И мне насрать, что мы сводные. Мне насрать на все, Милана.

Его слова падают на меня, как раскаленные угли. Они обжигают, но это та боль, которой я жаждала. Слезы, которые я пыталась сдержать, снова подступают к горлу, но теперь это слезы облегчения.

— Я тоже… — выдавливаю я, и голос мой дрожит. — Я тоже тебя хочу. Все время. Меня пожирает изнутри, когда я вижу, как ты смотришь на других. Мне больно, что ты не хочешь меня.

— Не хочу? — он издает короткий, горький звук, похожий на смех. — Боже правый. Я чуть не взрываюсь от того, как я хочу тебя.

Одна его рука отпускает мою ногу и поднимается к моему лицу. Большой палец проводит по моей мокрой щеке, затем касается уголка губ. Дрожь пробегает по всему моему телу.

— Ты уверена? — его шепот почти неслышен, но в нем столько напряжения, что воздух трещит. — Если мы начнем сейчас… я не смогу остановиться. Я не смогу быть нежным. Я слишком долго ждал.

В ответ я не говорю ничего. Просто наклоняюсь к нему и своими дрожащими губами касаюсь его губ…