Мой сводный Амир. Я тебя укрощу, сестрёнка!

6

Время останавливается, превращаясь в тягучую, липкую смолу, в которой я тону без возможности вздохнуть. Крики вокруг кажутся приглушенными, доносящимися из-под толстого слоя воды. Я бегу к тому месту, где стоит его машина, и мои ноги в этих дурацких ботфортах становятся ватными, подкашиваются, я падаю на острый гравий, сдирая кожу на коленях, но не чувствую боли. Единственная боль — это разрывающаяся изнутри пустота.

Его вытаскивают из машины. Не его, а его безжизненное тело. Лицо залито кровью, руки безжизненно болтаются. Кто-то кричит, что вызвал скорую. Ольга рыдает где-то рядом, но ее слезы кажутся мне такими фальшивыми, такими дешевыми. А я не могу издать ни звука. Горло сжато тисками, и я просто сижу на земле, смотря, как жизнь уходит из него, и знаю, что это я всадила в него нож.

Санитары укладывают его на носилки. Я не помню, как оказываюсь рядом. Какая-то сила, сильнее меня, поднимает меня и заставляет подойти.

— Я… я с ним. Я его сестра, — хрипло вырывается у меня, и санитар, пожилой мужчина с усталыми глазами, кивает, помогая мне забраться в машину.

Завывание сирены становится саундтреком к моему личному аду. Внутри пахнет антисептиком и смертью. Я сижу на маленьком откидном сиденьице и смотрю на его лицо, скрытое кислородной маской. Его грудь почти не поднимается. Мои пальцы сжимают край сиденья до побеления костяшек.

Слезы текут ручьями, горячие, соленые, они размывают мой тщательно наведенный макияж, капают на мое короткое платье. Я не пытаюсь их сдержать. Перед этим безжизненным телом все мои обиды, вся моя злость кажутся такими мелкими, такими детскими.

— Прости, — шепчу я, наклоняясь к нему так близко, что чувствую запах его крови смешанный с его собственным, теперь таким хрупким, ароматом. — Прости меня, Амир. Пожалуйста, живи. Живи, и я все прощу. И Ольгу прощу, и твои приказы, и твою ненависть. Только живи. Я отдам все, что угодно. Все.

Я говорю это снова и снова, как заклинание. Моя рука тянется к его руке, я осторожно касаюсь его холодных пальцев, сжимаю их, пытаясь передать ему свое тепло, свою жизнь. Я готова на все. Готова забыть всю боль, которую он мне причинил, всю ревность, которая глодала меня изнутри. Вдруг я понимаю, что все его «воспитание», все его запреты — это не желание испортить мне жизнь. Это что-то другое. Что-то дикое, первобытное, что он так же отчаянно пытался скрыть, как и я.

— Ты не имел права так меня запутывать, — бормочу я, прижимаясь щекой к его ладони. — Не имел права заставлять меня ненавидеть тебя и желать тебя одновременно. Очнись. Очнись и скажи мне что-нибудь грубое, как всегда. Прикажи мне вернуться домой. Кричи на меня. Только не молчи. Пожалуйста, не молчи.

Машина резко тормозит у въезда в приемное отделение. Двери распахиваются, и его увозят на каталке в ярко освещенный коридор. Я бегу за ним, но меня останавливает медсестра.

— Вам нужно заполнить документы. Подождите здесь.

Я остаюсь одна в холодном, безжизненном коридоре на пластиковом стуле. На мне это дурацкое кожаное платье, чулки и ботфорты. Я выгляжу как проститутка, приехавшая прямиком с панели. На меня косится вся смена врачей.

Я закрываю лицо руками и снова плачу. Теперь уже от стыда и бессилия.

Проходят часы. Или минуты? Я потеряла счет времени. Ко мне подходит врач, молодой парень с серьезным лицом.

— Султанбаев Амир? С вами?

— Да! Как он? — вскакиваю я, хватая его за халат.

— Все стабильно. Сильное сотрясение мозга, множественные ушибы и порезы. Но жизни ничего не угрожает. Он пришел в себя. Мы оставляем его на ночь для наблюдения.

Слово «жив» отзывается во мне таким мощным облегчением, что ноги снова подкашиваются. Я падаю на стул, и рыдания снова сотрясают мое тело, но теперь это слезы счастья.

Он жив. Он будет жить.

Мне говорят номер палаты. Я жду еще час, пока его переводят из реанимации. Потом, глубоко вздохнув и пытаясь привести себя в хоть какое-то подобие порядка, иду по коридору.

Дверь в палату приоткрыта. Я заглядываю внутрь. Он лежит на койке, бледный, с забинтованной головой и грудью. Глаза закрыты. Я тихо вхожу и сажусь на стул у кровати. Просто смотрю на него. На его темные ресницы, лежащие на щеках, на упрямый изгиб губ, даже сейчас, в беспамятстве, кажущийся надменным.

Вдруг его рука шевелится, и одеяло сползает с его торса. И я замираю. Он лежит совсем голый, без рубашки. Его грудная клетка, мощная и широкая, перетянута бинтами, но я вижу то, что под ними. Рельефный, идеальный пресс, каждый мускул прорисован, как у античного бога. Загорелая кожа, гладкая и упругая, и темная линия волос, уходящая под край белой простыни, туда, где одеяло лишь слегка прикрывает его пах…

Мой взгляд буквально прилипает к этому месту. К этому треугольнику, скрывающему все, что делало его таким невыносимо притягательным и опасным. Я не могу оторвать глаз.

Я представляю, что там, под тканью. Помню его в облегающих джинсах, помню тот влажный звук в темноте…

Жар разливается по моему низу живота, стыдный, неуместный, но такой сильный. Я смотрю, как завороженная, и не замечаю, что он уже открыл глаза.

— Нравится? — его голос хриплый, слабый, но в нем та же старая насмешка.

Я вздрагиваю и поднимаю глаза. Он смотрит на меня. Глаза мутные от лекарств, но в них уже горит знакомый огонек — дерзкий, раздражающий, сводящий с ума. Он заметил. Он видел, как я разглядывала его, как застыла у его постели, словно завороженная.

Этот взгляд, эта усмешка мгновенно возвращают всю мою боль, всю злость. Он жив. И первое, что он делает, — это снова начинает меня унижать.

— Ты… Ты идиот! — выдыхаю я, отступая к двери. Сердце снова бьется как сумасшедшее, но теперь от ярости. — Ты чуть не убился из-за своей глупости!

— Из-за моей? — он медленно приподнимается на локте, и мышцы на животе напрягаются, заставляя мой взгляд снова непроизвольно соскользнуть вниз, туда, где опасно топорщится край больничной простыни, обнажая тёмный мохнатый треугольник плоти… — Или из-за твоего шоу с этим придурком Джиханом? Ты специально это устроила? Чтобы я свернул себе шею, отвлекаясь на вас?

Его слова бьют точно в цель. Да. Именно так все и было.

— Мне плевать на тебя! — кричу я, чувствуя, как слезы снова подступают, но теперь это слезы бессильной злости. — Трахайся дальше со своей Ольгой в грязных углах! А я буду делать что хочу!

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но его голос останавливает меня. Он звучит тише, но от этого еще более ядовито.

— Куда ты собралась, сестренка? Опять к нему? Доделывать начатое?

Этот вопрос, этот презрительный тон «сестренка» становятся последней каплей. Да. Именно так. Я должна это сделать. Сегодня. Прямо сейчас. Я должна убить это чувство к нему раз и навсегда. Доказать ему и себе, что он для меня — никто.

Я не отвечаю. Я выскакиваю из палаты в коридор, дрожащими пальцами достаю телефон. Джихан отвечает практически мгновенно.

— Милана? Как там Амир? А Ты? Ты в порядке?

Его голос звучит сладко-сочувственно, и мне хочется его ударить.

— Забери меня. Сейчас же. Из больницы, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Конечно, красавица. Буду через пять минут.