Мы (не)возможны

Глава 15. Счастливый брак

— Нет.

Герман опережает меня с ответом. Одно слово из его уст звучит твердо, как сталь. Я не ожидала, что Герман ответит бывшей жене вместо меня. Да еще отрицательно и таким жестким тоном. Лена в шоке. Я тоже.

— Нет? — переспрашивает она у бывшего мужа. — Почему нет?

— Потому что у тебя нет компетенций в маркетинге.

— Я быстро учусь.

— Лена, нет, — Герман повторяет с нажимом.

Ух, у меня аж мандраж по телу прошел от его твердости, бескомпромиссности‚ категоричности. Лена потерянно моргает большими глазами. Затем от Германа поворачивает лицо ко мне. В ее взгляде отчетливо читается крик отчаяния: «Ника, помоги мне!». Но я лишь виновато улыбаюсь. Если начальник сказал «нет», то кто я такая, чтобы перечить?

— Герман, в отделе корреспонденции тоска и мрак. Мне там не место.

Лена предпринимает еще одну попытку.

— Узнай в отделе кадров, где еще в компании есть вакансии.

— У Вероники есть.

— Нет, Лена. Я слишком долго мучился с департаментом маркетинга, чтобы набирать туда людей без профильного опыта и образования.

— Я могу пойти учиться маркетингу. — А она упертая. И целеустремленная. — Много разных курсов про маркетинг.

— Курсы нам не подходят, — возражает Герман. — Нам нужны люди с полноценным высшим образованием в сфере маркетинга. И со степенью магистров. Но самое главное — с опытом работы в маркетинге от трех лет.

Лена злится. Видно, она хочет наехать на Германа, но сдерживает себя. Очень интересное кино, но мне пора отсюда убираться, пока я не стала свидетельницей разборок бывших супругов. Нет, на самом мне очень интересны все подробности взаимоотношений Германа и Лены, но я не хочу навлечь на себя подозрения со стороны сводной сестры. И я не хочу быть участницей склок.

— Ладно, мы уже все обсудили, так что я пойду. Приятного вам аппетита, — беру со стола мобильный телефон и встаю.

— Девушка, счет, пожалуйста, — кричит Герман Кате.

Он свой английский завтрак не доел и кофе тоже не допил. Неужели останется полуголодным из-за Лены?

— Увидимся, — говорю сводной сестре. Она чуть ли не плачет.

Я быстро направляюсь на выход из «Косты». По дороге к лифтам встречаю Соколова.

— Привет. Как дела?

Он, видимо, направляется в кафе.

— Привет, нормально, втягиваюсь потихоньку.

— Я только что от Самсонова. Пять моих сотрудников, которые занимались чисто маркетингом, переведут к тебе. Я думаю, в течение недели кадры проведут этот перевод.

— О, отлично! Только где они будут сидеть?

— Ты имеешь в виду рабочие места?

— Да.

У меня есть свой кабинет и пустая приемная без секретаря. А вот где должны располагаться мои будущие сотрудники, я не знаю.

— Ну, у нас же опен спейс. Я думаю, за теми же рабочими местами и останутся.

— А, тогда отлично.

Артем пробегается быстрым взглядом по моему деловому платью-футляр до колен.

— Кстати, потрясно выглядишь, — выгибает губы в хищной улыбке.

Какой же он жук.

— Спасибо. Я побегу работать.

У лифтов стоят три человека. У всех в руках стаканы кофе из «Косты». Металлические двери открываются, но в маленькой кабинке яблоку негде упасть. Эти трое с кофе втискиваются кое-как, а мне места не остается. Ладно, поеду на следующем. Когда лифт уезжает, нажимаю кнопку.

Я чувствую, как на меня надвигается что-то большое и величественное. Я поворачиваю голову, когда Герману остается до меня два шага. Несколько минут назад я сидела напротив него и вела беседу‚ но сейчас у меня все равно захватывает дух, а в кровь выбрасывается адреналин. Он останавливается возле меня. Смотрит. Я перевожу взгляд ему за спину, ищу

Лену, но ее нет. Тогда возвращаю взор к Герману.

— А Лена? — спрашиваю.

— Она осталась в кафе.

— А почему ты не остался с ней?

Наверное, я задала странный вопрос, потому что на красивом мужественном лице Германа мелькает тень удивления.

— Пора работать.

Мы ждем лифт. Герман стоит слева, и у меня снова появляется ощущение, что он окутывает меня своей аурой, словно кокон. Секунды тянутся мучительно медленно. Удивительно, как легкость, которая была между нами в кафе‚ улетучилась. Появилось гнетущее ощущение недосказанности. Приезжает лифт. Как назло пустой! Мы заходим в кабинку, Герман нажимает кнопку нашего этажа.

— Лена сильно тебя достает? — внезапно спрашивает.

Качаю головой.

— Вообще не достает.

— Если начнет доставать, говори мне.

Удивленно гляжу на него.

— Будешь меня защищать?

У меня вырывается скептический смешок.

— Иногда Лена может быть навязчивой и переходить границы.

Вот не хочу делать отсылку к нашей ночи, а не могу удержаться.

— Извини, но я должна задать этот вопрос, иначе он и дальше будет меня мучить. Ты говорил мне, что жена — это личность. В отличие от содержанки. Это Лена личность, что ли? Серьезно?

Лифт приезжает на наш этаж. Мы выходим, но не идем в сторону своих приемных. Останавливаемся в коридоре.

— Я видел Лену иначе, чем ты. У нее много хороших качеств. Жена не обязана быть карьеристкой. Особенно если муж зарабатывает много.

— Никто не говорит о том, чтобы быть карьеристкой. Но иметь какую-то работу, какое-то занятие ведь можно было.

— Можно, но не обязательно. В браке с Леной для меня было ценнее, что она встречает меня с работы, создает в доме уют и такую атмосферу, в которую хочется возвращаться. Я каждый день после работы с радостью спешил домой. Лена была замечательной женой, и у нас был счастливый брак.

От последних слов меня пронзает такая боль, как будто тысячи иголок впились под кожу.

— Ну и что же ты тогда с ней развелся? — зло спрашиваю. Мне не удается скрыть агрессию.

— Я тебе говорил: любовь прошла, и оказалось, что нас больше ничего не связывает.

У меня еще миллион вопросов. Первый — как любовь могла пройти, если брак был таким идеальным, а Лена такой замечательной? Но я не успеваю спросить. Герман опережает меня со своим вопросом.

— Ты сегодня снова допоздна будешь работать?

— Не знаю, как получится.

— Если задержишься, я отвезу тебя домой.

И прежде, чем я успеваю удивиться, он уходит в сторону своей приемной.

Глава 16. Традиция

Это становится традицией. Очень странной традицией. Утром мы с Германом завтракаем в «Косте», а вечером он отвозит меня домой. За завтраком мы более раскрепощены. Дневной свет в окне — пускай и тусклый из-за ноябрьских туч — благоволит деловому настрою. Мы оживленно обсуждаем дела, я докладываю о проделанной работе, Герман высказывает свое мнение. Может похвалить, может немножко покритиковать. Дает идеи, подсказки. В кафе постоянно кто-то входит и выходит, в нашу с Германом сторону никто не смотрит. Рабочий завтрак вице-президента и директора по маркетингу не вызывает ни у кого подозрений.

К счастью, Лена больше не приходит в «Косту» по утрам. Дома я слышала, что она наняла репетитора по английскому и занимается с ним прямо в офисе весь первый утренний час. Начальник разрешил ей. Это нужно для работы. Так что больше она не ловит нас с Германом в кафе. А вот поздним вечером, когда Герман отвозит меня домой, мы оба словно скованы тисками. Ночь, тесный салон автомобиля, и только мы двое. Мы даже не пытаемся говорить о работе‚ потому что оба понимаем: ничего не выйдет. Насколько легко мы общаемся утром за завтраком, настолько тяжело нам друг с другом в двенадцать ночи, когда Герман везет меня в Подмосковье. Это странные поездки. Наверное, мне следует уходить с работы в шесть часов, только чтобы избегать поездок с Германом. Я не знаю, с чего вдруг он решил поработать моим персональным извозчиком. Просто в районе девяти вечера он пишет мне сообщение на телефон:

«Скажи, когда будешь сегодня заканчивать. Я тебя отвезу».

И я говорю. В десять, в пол-одиннадцатого, в одиннадцать пишу ему:

«Я на сегодня все».

И Герман отвечает:

«Жду тебя на парковке через десять минут».

Иногда мы встречаемся у лифтов и едем на парковку вместе. А иногда я спускаюсь на минус первый этаж и направляюсь к одиноко стоящей черной «Тесле», за рулем которой Герман уже ждет меня. И после тяжелого трудового дня он еще целый час везет меня в Подмосковье, а потом столько же возвращается назад в Москву. У меня нет ответа на вопрос, зачем ему это.

По моей просьбе Герман не довозит меня до дома, а высаживает за несколько коттеджей до нашего. Но пока я иду по хорошо освещенной улице, его машина стоит у меня за спиной и дополнительно светит фарами. Тяжелый взгляд Германа давит на затылок и лопатки. Я кожей чувствую, как он внимательно смотрит мне в спину. И только когда я скрываюсь за воротами дома, «Тесла» уезжает.

Когда я прихожу домой, обычно свет горит только за закрытыми дверями комнат. Папина полоска света, как правило, под дубовой дверью кабинета на первом этаже. У мачехи и Лены в их комнатах. Никто не выходит меня встречать, и это невероятно радует. Мне не хочется отвечать на вопрос, как я добираюсь в столь позднее время. Конечно, у меня заготовлена и отрепетирована ложь, что на такси. Но вот что отвечать, если внезапно спросят, почему такси никогда не подъезжает прямо к дому, я не могу придумать.

Каждая такая поездка с Германом проходится по мне дорожным катком и превращает нервы в оголенные провода. Весь путь до дома мы молчим, и наше молчание громче крика. По крайней мере у меня точно рвутся барабанные перепонки. Что происходит внутри у Германа, я понятия не имею. Внешне он спокоен и непоколебим как скала. Сосредоточен на дороге. Пропускает всех пешеходов. Останавливается на каждом светофоре.

Периодически на меня волнами накатывает желание отстегнуть ремень безопасности, повернуть на себя лицо Германа и поцеловать. Это желание быстро сменяется другим — так же отстегнуть ремень безопасности, но уже не для того, чтобы наброситься на Ленца, а открыть дверь автомобиля и убежать подальше. А утром как ни в чем не бывало мы завтракаем в «Косте» и говорим о текущих делах. Как будто не ехали вчера целый час в звенящей от напряжения тишине. Как будто не дышали в тесном салоне одним воздухом, накаленным до предела. При этом с каждым днем недосказанность между нами накапливается, накапливается. С ужасом жду того дня, когда произойдет взрыв.

Глава 17. День сурка

Герман

Какой-то сплошной нескончаемый ебучий день сурка. Совещания, переговоры, контракты, срыв контрактов... Где-то во всем этом мраке ровно дважды загорается свет. Первый раз — утром за завтраком с Вероникой. Второй раз — поздним вечером, когда везу ее домой.

Я сам себе объяснить не могу, какого хуя сделался ее извозчиком. Но кажется неправильным, если молодая девушка будет возвращаться домой одна поздно. А мне вроде как не сложно ее отвезти. К тому же она мне не чужая: младшая сестра бывшей жены, дочка моего босса. Блядь, я трахал ее в рот и кончал...

Самое ужасное, что по прошествии времени я об этом не жалею. Ну, то есть, конечно, плохо и неправильно, что я лишил Веронику девственности, занимался с ней сексом, но... я не жалею. Вот такой я мудак.

Поздно вечером в пятницу я, как обычно, отвожу Веронику домой. В гробовой гнетущей тишине салона моей машины. Это стало традицией. Запах ее духов наполняет пространство, и я, как наркоман, дышу им всю дорогу, ловя флешбэки. Я даже не пытаюсь завязать разговор, хотя вижу неловкость Ники. Она каждый раз нервно ерзает на сиденье. Ищет тему для разговора, но не находит. Мы могли бы обсудить работу. Но я не хочу портить наши поездки работой. Ночь — слишком интимное для этого время. Ника в полуметре от меня, шумно дышит, неловко покашливает, вертит головой от бокового окна к лобовому и обратно. Достает телефон, печатает сообщение, убирает его обратно в сумку.

Кому она пишет? Этот вопрос колет в самое сердце. В Веронике чувствуется полное отсутствие опыта отношений с мужчиной. Другая, более опытная девушка, на ее месте бы так не нервничала. Она бы флиртовала со мной, кокетничала. А Ника же испуганно вжимается в кресло. Глядя на поведение Вероники, я склонен поверить, что она отдалась первому встречному, чтобы «избавиться от тяжкого бремени девственности в двадцать два года». Кажется, как-то так она мне сказала, когда я прижал ее к стенке в день встречи в доме ее отца. У меня только один вопрос — как такая сногсшибательная девушка могла быть девственницей? Куда смотрели все пацаны в ее универе?

Улыбнувшись напоследок, Вероника прощается со мной и выходит из автомобиля. По ее просьбе я не довожу ее до ворот дома, а останавливаюсь на несколько домов раньше. Я согласен с Никой, что никому не следует видеть нас вместе. Пока она идет к дому, я свечу ей в спину фарами. Кашемировое пальто благородного бежевого цвета идеально обрамляет тонкую фигуру. Длинные светлые волосы разбросаны по спине. Ника идет уверенно, не оглядываясь. А мне кажется, я слышу, как громко тарахтит ее сердце. Мое тарахтит так же. Я откидываюсь затылком на подголовник и продолжаю смотреть на удаляющуюся фигуру Ники. Член ломит так сильно, что выть хочется. Всю дорогу от работы до дома мой член пульсирует и ноет. И так каждый гребанный день. Хорошо хоть пальто его прикрывает.

Тем больше у меня недоумения, на хуя я себя так мучаю и каждый день вожу Нику домой. Чтобы что? Чтобы мой член стоял на нее колом? Чтобы яйца взрывались от напряжения? У меня нет ответа на вопрос, почему я такой мазохист. А может, я просто хочу контролировать жизнь Вероники? Ну же, Герман, признайся себе. Ты хочешь отвозить Веронику домой, чтобы это не делал кто-то другой вместо тебя. Чтобы точно знать, что Вероника направляется в свою теплую кроватку в ядовито-розовой комнате, а не на член другого мужика. У нее не было никого после меня? Хочется, чтобы не было. До одури хочется, чтобы не было.

Вероника скрывается за воротами дома, так и не посмотрев в мою сторону. Я разворачиваюсь и еду обратно. Гоню в два раза быстрее. Когда везу с работы Веронику, сильно не спешу, хотя мог бы. Мне хочется, чтобы она дольше оставалась рядом. А сейчас я гоню, превышая допустимый скоростной режим. И так опоздал. В бар к друзьям я приезжаю на два часа позже, чем мы договаривались встретиться.

— Ты пьешь штрафной! — сразу тычет в меня пальцем Севастьян.

Плюхаюсь на кожаный диван перед столом, усыпанным стаканами с алкоголем и закусками. Марк, мой второй приятель, сидит в обнимку с девушкой. Молодой двадцатилетней брюнеткой. Это точно не его жена.

— Герман, познакомься, это Эвелина, — представляет мне спутницу. — Хотя вы уже знакомы. Помнишь Эвелину?

Как ни странно помню. Она была в числе девушек, севших за наш столик в тот вечер, когда я встретил Веронику, представившуюся мне Асей. Не знал, что Марк тогда нашел себе любовницу. Любовницу — потому что жена у него уже есть.

Перевожу взгляд на руку, которой Марк обнимает Эвелину. Золотое обручальное кольцо блестит, как новое. Я был на свадьбе Марка и Анжелы кучу лет назад и помню, как Анж надевала его на палец моего друга. Значит, Эвелине известно семейное положение Марка. И, очевидно, ничуть ее не смущает.

— Помню, — одариваю брюнетку улыбкой.

Что в башке у девчонки, которая крутит роман с женатым мужиком вдвое старше? Она хоть понимает, что он никогда не разведется? У Марка и Анжелы нет детей, но их союз крепче, чем у пар с тремя детьми. Я переглядываюсь с Севастьяном. Очевидно, он думает о том же, о чем и я. Марк наливает мне виски в стакан.

— Опоздавшие пьют штрафной.

— Я за рулем.

— Я оплачу тебе такси до дома, — иронично.

Смотрю на прозрачный стакан с янтарной жидкостью. Пожалуй, мне действительно следует выпить и немного расслабиться. Залпом осушаю виски. Крепкий алкоголь горячим комком проваливается по пищеводу в желудок и через секунду бьет в голову. Откидываюсь на спинку дивана. То, что мне нужно. Эвелина уводит Марка танцевать. Мы остаемся с Севой. Указываю ему глазами на сладкую парочку.

— Что думаешь?

Сева посмеивается.

— Похоже на бунт богатенькой папиной дочки.

Еще раз смотрю на Эвелину. Да, пожалуй, она не похожа на содержанку. Те смотрят на мужиков голодными глазами. Даже находясь со своим спонсором, оценивающе разглядывают других мужчин, в том числе друзей спонсора. Эвелина смотрела на меня и на Севу безразлично. Мы ей неинтересны, даже если мы богаче Марка. Она не ищет запасной аэродром на случай разрыва с моим другом. Так что я склонен поверить, что она просто развлекается с Марком. Перевожу взгляд на сумочку Эвелины, брошенную на диване. Прада. Может, Марк уже успел подарить. А может, и ее. В любом случае видно, что девчонка при бабле.

— Как бы Маркуша не нарвался потом на злого папашу, — тоже смеюсь.

— Ага, я его предупреждал. А то зубов не досчитается.

— А он что?

— Сказал, его не ебет, кто у нее отец.

Это в стиле Марка.

— А ты чего один сидишь? — смеряю Севу взглядом. — Дай угадаю: операция по возвращению бывшей жены продолжается? И как успехи?

— Отъебись, — Сева запивает свой ответ глотком виски.

Очень емкий ответ. За ним скрывается: «Бывшая жена ненавидит меня, сына дает через силу, продолжает встречаться с каким-то ебланом».

Я сижу с друзьями в баре почти до трех ночи. Марк и Эвелина уезжают первыми. Затем Сева. Я знакомлюсь с какой-то шатенкой и задерживаюсь с ней примерно на час. Потом предлагаю ей поехать со мной, и она соглашается.

Она опускается на колени и начинает делать мне минет сразу, как только мы входим в мою квартиру. Я даже свет включить не успеваю. Приваливаюсь спиной к стене и прикрываю глаза. Без света лучше. Я могу представлять у своего паха другую девушку. Шатенка — не запомнил ее имени — расстегивает ремень на брюках, спускает их вместе с боксерами и сразу берет член в рот.

С первой секунды не получается представлять на ее месте Веронику. У шатенки другие губы, другой язык. Она делает минет слишком профессионально. В отличие от Ники, в действиях которой чувствовалось отсутствие опыта. Но мой член все равно встает. Потому что, блядь, он уже измучился без нормальной разрядки. Я возбуждаюсь от одного взгляда на Веронику, с шеи до ног закрытую в деловой костюм. А сбросить напряжение не могу.

Шатенка лижет, сосет, дрочит. Старается. Не знаю, сколько времени проходит. По ощущениям много. Возможно, мой пьяный мозг потерялся во времени. Член стоит колом, но разрядки не предвидится. Еще через сколько-то времени шатенка нетерпеливо спрашивает:

— Ну ты скоро?

Разлепляю веки и смотрю на девушку сверху вниз. В темноте прихожей блестят ее глаза. Она держит во рту мой член, заглатывает его глубоко до горла. Потом выпускает, проводит языком по стволу.

Я не могу с ней кончить. Не то. Не тот рот, не те губы. Не та, блядь, девушка. Охуеть. Приплыл.

— Поднимайся, — рывком ставлю ее на ноги. — Я вызову тебе такси.

В темноте лицо незнакомки загорается возмущением.

— Ты охуел!? Я зря, что ли, тащилась к тебе!?

Застегиваю брюки, достаю из заднего кармана бумажник и сую ей в руки все пятитысячные купюры, что там есть.

— В качестве моральной компенсации.

— Импотент, — бросает обиженно, убирая деньги в сумочку.

— Какой у тебя адрес?

Называет улицу и номер дома.

— Такси приедет через три минуты. Желтая «Камри» с номером 786, — открываю входную дверь. — Всего доброго.

Проводив шатенку, плетусь в ванную. Долго стою под холодной водой, рискуя заболеть. Но только так можно угомонить взбесившийся член, упорно желающий только одну девушку.

Всю субботу я сплю. Все воскресенье работаю. Смотрю черновик стратегии, подготовленной Вероникой. Она умна. Талантлива. Она молодец. Убийственное сочетание красоты, ума и сексуальности. Я снова хочу ее. Представляю, как прямо сейчас Ника сидит верхом на мне и плавно двигает бедрами.

Я кончаю в штаны. Даже не притронувшись к члену. От одной только фантазии о Веронике. Как сопляк, впервые увидевший порно. Пиздец.

Утро понедельника начинается не с завтрака с Никой, а с совещания с ее отцом. Кунгурцев злой, как черт, раздает всем пиздюлей и курит без остановки. Я в шоке, как он до сих пор не накурил себе рак легких. У всех вице-президентов, даже курящих, есть негласное соревнование: на совещаниях с Кунгурцевым занимать места, как можно дальше от него. Некоторые реально за сорок минут приезжают, чтобы сесть в конце стола подальше от его ядовитого табачного дыма. Мне сегодня не повезло. Я приехал последним и сижу рядом с Кунгурцевым, по правую руку от него.

— Можете идти, — завершает планерку. — Герман, задержись.

Я встаю с кресла и жду, когда выйдут остальные вице-президенты. Кунгурцев тушит сигарету в полной пепельнице и тоже встает.

— Слушаю, Валерий Валерьевич. — Мне хочется поскорее выбраться на свежий воздух.

— Я запросил у охраны коттеджного поселка записи с камер видеонаблюдения.

Я недоуменно гляжу на Кунгурцева, не сразу понимая, о чем он. Я думал, он мне что-то по работе сказать хочет.

— Ника каждый день поздно возвращается, мне было интересно, кто ее возит, — поясняет. А я чувствую, как ноги свинцом наливаются. — Чутье меня не подвело. Нику каждый день возишь ты.

Молчу. Если честно, не знаю, что сказать. Я почему-то чувствую себя шестнадцатилетним пацаном, который стоит перед злым отцом понравившейся девушки.

— Гера, у меня нет к тебе претензий как специалисту. Но с бабами ты полный мудак. Ты одной моей дочке жизнь испортил. Теперь второй хочешь испортить?

Кунгурцев замолкает и смотрит на меня. Он ждет ответа? Или это риторический вопрос? Я молчу, поэтому Кунгурцев продолжает:

— Если ты засунешь в Нику свой хуй, я тебе его отрежу вместе с яйцами. Понял меня?

Я бы кивнул, но у меня шея задеревенела. Не дождавшись от меня реакции, Кунгурцев уходит. У двери переговорки оборачивается:

— Я предупредил тебя, Гера. Держи свой хуй в штанах, если не хочешь остаться без него.

Глава 18. Корпоратив

Вероника

— Ника, на чем ты ездишь в офис и обратно?

Спустя почти месяц моей работы в папиной компании, он внезапно решил поинтересоваться, на каком транспорте я езжу. Очнулся, блин. Но все равно его вопрос настолько неожиданный, что я на мгновение теряюсь.

— На такси, — выпаливаю.

Это полуложь. На такси я езжу только утром. По вечерам меня возит Герман.

— Так я и думал. Я купил тебе машину и нанял водителя. Уже сегодня он отвезет тебя домой. Черный «Мерседес», водителя зовут Владимир. Запиши его номер, только не звони ему, а пиши сообщения. Он глухонемой. Он будет работать с понедельника по пятницу.

Папа диктует цифры. А я в таком шоке, что даже телефон из кармана пиджака не достаю. Сегодня понедельник, у отца десять минут назад закончилось совещание с вице-президентами. Он вернулся к себе в кабинет и сразу вызвал меня.

— Папа, но мне не нужен водитель, — слабо протестую. — Тем более глухонемой.

Отец закуривает сигарету и сканирует меня взглядом, как аппарат рентгена. Мне становится не по себе.

— Ника, не спорь со мной. Это для твоего же блага.

Последние слова задевают меня за живое. Я не припомню, чтобы папа когда-то сильно беспокоился о моем благе. Я десять лет жила с бабушкой. Отец безлимитно давал нам деньги, раз в месяц навещал меня, но это было скорее выполнением долга с его стороны. Мы духовно не близки, как часто бывают близки дети со своими родителями. А теперь он для моего блага нанимает мне водителя, о котором я не просила. Зачем-то глухонемого.

— Пап, мне не десять лет.

— Вероника, запиши номер водителя и иди работать. Не раздражай меня еще больше.

— А почему он глухонемой?

— Родился таким.

— Я спрошу по-другому: зачем мне глухонемой водитель?

— А, ты об этом. Чтобы не подслушивал рабочие разговоры и не продавал информацию конкурентам. А теперь, Вероника, запиши его номер.

Что-то в приказном тоне отца заставляет меня подчиниться. Я достаю из кармана телефон и записываю цифры. После этого разворачиваюсь и ухожу, хлопнув дверью громче, чем следовало.

В своем кабинете я порываюсь написать Герману. Но что я ему скажу? Пожалуюсь на папу? Как будто возить меня домой — это обязанность Ленца. Вообще-то он и сам говорил, что мне нужен водитель. А что, если это он надоумил папу? И вообще, мы будем завтракать? Уже половина одиннадцатого.

Герман словно читает мои мысли через разделяющие нас стены этажа.

«Привет. Жду тебя в «Косте» через десять минут».

Я прихожу раньше и сажусь за наш столик. Да, у нас уже есть свой столик. Герман появляется через несколько минут. Деловой и строгий. Сходу начинает про черновик моей стратегии. Я записываю его замечания, отвечаю на вопросы, спорю по нескольким моментам. Но мыслями я не здесь.

Мне до ужаса страшно потерять вечерние поездки с Германом. Эти неуютные поездки, когда мы оба молчим и тонем в собственных мыслях. Когда думаем об одном и том же, но не озвучиваем вслух.

— Постарайся переделать до среды, — заканчивает речь.

— Хорошо.

И смотрю на него. Я не притронулась к своему завтраку. Герман к своему тоже. Только сделал несколько глотков черного кофе. Сегодня он попросил без сливок. А я и кофе выпить не могу. Как будто внутри всё смёрзлось и заледенело.

— Что-то еще? — спрашивает меня.

— Папа купил мне машину и нанял водителя. Сказал мне об этом после вашей утренней планерки.

Я замолкаю, ожидая реакции Германа. Я хочу увидеть на его лице протест и возмущение. В крайнем случае тоску или грусть. Но на его лице нет ничего. Вообще ничего.

— Это правильно. Давно пора было.

Всего две фразы — и мое сердце со звоном разбивается. Легкие стягивает спазмом — вдохнуть больно. Герман смотрит на меня прямо и серьезно. В его глазах ни капли сожаления. Он рад такому раскладу? Его задолбало меня возить? Ну так мог сказать бы. И вообще, я не навязывалась. Он сам предложил. А выходит, его это тяготило.

— Да, — выдавливаю из себя, не подавая вида, как мне больно. — Мне и самой было неудобно тебя напрягать. Но ты зачем-то сам каждый раз проявлял инициативу.

— Ты мне не чужая. Я переживал, как ты добираешься до дома. Лена на своей машине ездит, а у тебя же нет машины.

Боже, я хочу расхохотаться в голос. «Ты мне не чужая». Еще бы сказал, что мы родственники. И Лену свою зачем-то приплел. А если бы у нее не было машины, тоже бы ее возил?

— Ладно, хорошо, я пойду работать. Увидимся.

Вымучиваю из себя прощальную улыбку и убегаю поскорее из кафе. Ну как убегаю. Спокойно иду к дверям с гордо поднятой головой, как будто мне не больно. А как только выхожу в коридор, сразу срываюсь на бег. Мне нужно поскорее остаться одной. В своем кабинете падаю в кресло и несколько минут пялюсь в одну точку. Тело пробила дрожь. Почему я ощущаю себя так, будто Герман меня предал?

Мне требуется полчаса, чтобы убедить себя: все к лучшему. Для чего эти поездки с Германом? Ну вот для чего? Только еще сильнее себя мучить и строить иллюзии насчет того, что между нами что-то возможно. Герман, вероятно, нашел себе настоящую содержанку, живет и не парится. Я никогда не была ему нужна.

Мы сводим наши контакты к минимуму. Даже завтраки в «Косте» перестают быть ежедневными. Теперь они проходят два раза в неделю. Этого достаточно, чтобы обсудить дела. К слову, стратегия почти готова. Остались последние штрихи, и можно будет представить ее папе. На этом наши с Германом пути разойдутся. Так-то работу маркетинга курирует не Ленц, а другой вице-президент.

***

Близится день рождения папиной компании. Не просто день рождения, а юбилей — двадцать лет. Папа очень любит этот день. Сколько помню, он всегда отмечал дома. Сначала с мамой, потом с мачехой. Но двадцать лет — круглая дата, поэтому будет большой корпоратив. Плюс не за горами Новый год, так что сделают одно торжество для двух праздников.

Корпоратив организует специально нанятое ивент-агентство. Мероприятие состоится вечером в субботу, приглашены все сотрудники компании. Я знаю, как для папы важен этот день, поэтому собираюсь на корпоратив, хотя не очень хочется. Последние десять дней были морально тяжелыми. Я презентовала отцу маркетинговую стратегию по работе на внешних рынках, и...

Она ему не понравилась. Не то чтобы полностью, но многое он раскритиковал и велел переделать. При том, что до этого проект стратегии утвердили Герман и мой непосредственный руководитель Самсонов. А папа встал в позу. То не так, это не эдак. Переделать. Я-то надеялась побыстрее отделаться от стратегии, чтобы свести к минимуму общение с Германом. Но, видимо, нам еще предстоит какое-то количество совместных завтраков в «Косте».

На корпоратив я еду со своим водителем. Он реально глухонемой. В прямом смысле. К слову, это удобно. Никто не отвлекает меня по дороге разговорами. Корпоратив проходит в модном лофте. Арендован огромный зал вместительностью несколько сотен человек. Большие круглые столы с белыми скатертями, когда я приезжаю, уже сервированы напитками и закусками. Я должна сидеть за столом номер один — с папой, мачехой, Леной, Германом и парой других ключевых сотрудников.

Я не сажусь с ними, а занимаю место за столом номер десять. Этот стол для моих новых сотрудников. У меня не было времени близко с ними познакомиться, поэтому я решаю использовать для знакомства корпоратив. Ко мне перевели трех человек из департамента Соколова, еще троих нашел отдел кадров. Когда я прихожу к ребятам, они уже здесь. Музыка пока играет не очень громко, поэтому мы общаемся.

Герман появляется за пять минут до начала. Я сразу замечаю его, когда он входит в зал. В идеальном костюме с иголочки, с зачесанными назад волосами. Как с обложки мужского журнала. Внимательно смотрит по сторонам, как будто кого-то ищет. Задерживает взгляд на первом столе у сцены, за которым сидят папа, мачеха, Лена и другие ключевые люди. Вообще-то там на стуле висит табличка с его именем. Да и в приглашении Германа должно было быть указано конкретное место.

Он смотрит дальше, пока не находит глазами меня. Это настолько неожиданно, что мне сразу нечем дышать, хотя в помещении работает вентиляция. Открытая спина покрывается испариной. Я спешно отворачиваю голову к своей сотруднице, делая вид, что принимаю участие в разговоре. Боковым зрением замечаю, как Герман направляется к столу. Но не к первому, где сидит моя семья, а к соседнему, девятому, за которым располагается департамент внешней торговли. Это департамент Германа. Ленц здоровается со своими подчиненными и садится на свободный стул. За каждым столом стульев больше, чем реально будет занято. Не все сотрудники смогли прийти на корпоратив в субботу.

Гаснет свет, на сцену выходит ведущий — известный на всю страну комик. Он произносит несколько шуток и приглашает моего папу. Отец поднимается на сцену и берет микрофон. Прочищает горло и начинает речь. Папа говорит долго. Повторяет все то, что я и так знаю. Почему-то меня не цепляет его трогательная речь. Да и в целом не могу сказать, что чувствую себя частью этого большого праздника. Возможно, потому что в тайне я всегда ненавидела папину компанию. По иронии — в ней я сейчас работаю.

В детстве мне казалось, что отец любит компанию больше, чем меня. Я воспринимала папин бизнес как конкурента за его любовь. В подростковом возрасте мне продолжало казаться, что компания для папы важнее меня. Думаю ли я так сейчас? Не знаю. Наверное, нет. Но компанию все равно не люблю, хоть и согласилась в ней работать.

После папиной речи начинается шоу. На сцену выходит известная группа. Наш стол далековато от сцены и колонок, поэтому мы имеем возможность разговаривать. Я стараюсь поддерживать оживленную беседу со своими сотрудниками, пью шампанское, чтобы не отставать от них, говорю тост.

Я стараюсь не смотреть на Германа, но меня не покидает ощущение, что как раз он не сводит с меня глаз. И это мешает. Создает дискомфорт. Его взгляд щекочет мой профиль. Я сделала красивую высокую прическу и надела красное платье с открытой спиной. Я кожей чувствую, как Герман трогает меня глазами. Она в этих местах горит.

Проходит, наверное, час прежде, чем я решаюсь тоже повернуть к Герману голову. Наши взгляды моментально встречаются. В полумраке зала его глаза кажутся совсем черными. А еще я замечаю в них знакомый блеск. Они блестят пороком и похотью. Как в ту ночь, у него дома.

Мне становится страшно. Я отворачиваюсь к своим ребятам, беру в руку бокал с шампанским и делаю быстрые глотки. Игристый напиток приятно холодит горло, но не утоляет внезапно появившуюся жажду. Следом выпиваю еще один бокал. Почти залпом. Это становится чересчур. Теперь голова идет кругом, зал вертится. Я смотрю по сторонам, а везде вижу только Германа с черными от порока и похоти глазами.

— Я скоро вернусь, — объявляю своим ребятам и встаю из-за стола.

Мне нужно выбраться отсюда, пока я не свалилась в обморок. Ноги стали ватными, каждый шаг дается с трудом. Еще дурацкие шпильки. Я кое-как добираюсь до выхода из зала. За дверью делаю глубокий вдох. Направо по коридору будет выход на улицу, но там толпится курящая компания во главе с моим отцом. Налево не знаю, что. Решаю пойти туда.

Иду, держась рукой за стену. Меня штырит так, будто вместо шампанского что-то выкурила. Коридор заканчивается, начинается лестница на второй этаж. Там темно и холодно. Кожа уже покрылась противными мурашками. Но мне нужно остудиться, поэтому осторожно поднимаюсь вверх по ступенькам. Здесь еще один зал. Такой же лофт, только меньше. Стоят столы и стулья. Свет бьет только из фонарей за окном. Я приваливаюсь спиной к стене, прикрываю глаза и жду.

«Если Герман пойдет за мной, значит, однажды мы будем вместе», мысленно загадываю, как в детстве. Лет до шестнадцати я часто так делала.

Если женщина в красной куртке остановится на светофоре, значит, мы с Германом будем вместе.

Если воробей перелетит с этой ветки на другую, значит, мы с Германом будем вместе.

Если сборная Испании по футболу выиграет Чемпионат мира, значит, мы с Германом будем вместе.

Половина не сбывалась, конечно. Я жутко расстраивалась и плакала.

«Если Герман пойдет за мной, значит, однажды мы будем вместе», повторяю.

По лестнице слышатся шаги. Я испуганно распахиваю глаза. Сердце барабанит в ушах. Герман пришел.

Глава 19. Ревнует

Герман вырастает на втором этаже и кажется величественным, как скала. Я на каблуках‚ но все равно смотрю на него снизу вверх, пока он медленно ко мне приближается. Чем меньше между нами расстояние, тем сильнее я вжимаюсь в стену из красного потертого кирпича. Она царапает мою открытую спину, но я вообще ничего сейчас не чувствую, кроме пронизывающей меня дрожи.

— Ты в порядке? — спрашивает, остановившись вплотную и уперевшись одной рукой в кирпич возле моей головы. Если он и вторую так же поставит, то я окажусь полностью им заблокированной.

— Да, все хорошо.

— Почему ты ушла с празднования?

— А почему ты за мной пошел?

Герман внимательно всматривается в мое лицо. Зрительно очерчивает контур моих губ. У меня сбивается дыхание. Он хочет поцеловать меня? От этой мысли сердце делает сальто.

Но в последний момент Герман возвращает взгляд к моим глазам.

— Знаешь, что самое дерьмовое? У меня нет ответа на вопрос, почему я пошел за тобой. Так же, как нет ответа, почему я месяц возил тебя в двенадцать ночи домой.

— Ну, тут ты должен радоваться. Теперь у меня есть водитель.

— Не получается радоваться.

Каждое слово Германа простреливает молнией. Его энергетика закручивает меня в кокон совсем, как в те вечера, когда мы были наедине в его машине. Я снова ощущаю это. То самое чувство, как будто Герман везде.

«Не получается радоваться».

Что он хочет этим сказать? Я запрещаю себе думать, будто Герман скучает по нашим поездкам.

— Разве не ты попросил отца нанять мне водителя?

— Что? — издаёт смешок. — Конечно, нет.

— Тогда очень странно, что он это сделал. Не знаю, насколько ты в курсе подробностей наших взаимоотношений, но мы с ним далеки от идеальных папы и дочки. Он почти ничего обо мне не знает, кроме каких-то фактов моей биографии, типа сколько мне лет и где я училась.

— И поэтому ты думала, что я уговорил его нанять тебе водителя? — насмешливо выгибает бровь.

— Да.

Герман медленно качает головой. Так странно, что мы говорим об этом. Мы упорно делали вид, будто отмена наших поездок ничего не значит. Что это не беспокоит ни его, ни меня. А в итоге об этом думала не только я, но и Герман.

— Твой отец узнал про нас, — огорошивает меня.

— Что!? — подпрыгиваю на месте. — Как узнал!? Что именно узнал?

— Я имею в виду, узнал, что я возил тебя домой с работы. Только это узнал.

Герман замолкает, давая понять: про нашу ночь папе неизвестно. С облегчением выдыхаю. О самом страшном нашем секрете папа не знает.

— Как он мог узнать?

— Запросил у охраны коттеджного поселка записи с камер видеонаблюдения и увидел, что тебя каждый день вожу я.

Я обречённо прикрываю глаза. А когда отец спросил меня, на чем я езжу, я солгала, что на такси. Выходит, папа знал о моей лжи, но и бровью не повел. Теперь очевидно: он подозревает нас с Германом в связи. И не хочет этого. Поэтому заставил меня ездить с водителем.

— Папа говорил тебе что-то по этому поводу?

— Да.

— Что именно?

Герман секунду медлит.

— Если коротко и цензурно: он не хочет, чтобы мы сближались.

«Сближались».

Значит, Герман признает наше общение сближением.

— А если не коротко и не цензурно?

Я хочу знать, что именно папа говорил Герману. Угрожал ему? Шантажировал? Это должно быть что-то весомое, раз Герман резко увеличил между нами дистанцию.

— Дословно: «Если ты засунешь в Нику свой хуй, я тебе его отрежу вместе с яйцами. Понял меня?».

Я округляю глаза и внимательно всматриваюсь в лицо Германа в поисках намеков на шутку. Но Ленц серьезен как никогда. Я не нахожусь, что сказать. Мне становится страшно от того, насколько сильно папа противится нашим с Германом потенциальным отношениям. Раз отец действительно так сказал, значит, он абсолютно категоричен на наш счет.

— Боже, какой ужас, — я накрываю лицо ладонями.

Мне хочется завыть в голос. Весь мир против меня. Против нас. Хотя, конечно, никаких «нас» и в помине нет. Есть только одна ночь, когда Герман, не зная, кто я такая, признался: «Весь день трахал бы тебя, не выходя из дома». Или как-то так он сказал. Не помню дословно. А потом эти завтраки на работе и поездки домой. Может, они ничего и не значили, а я сама себе нафантазировала интерес Германа ко мне. И то, как быстро он согласился на ультиматум отца, тоже говорит само за себя. Герману не нужны проблемы.

И самое для меня страшное — папа знает, подозревает. Откуда только? Ведь неспроста он запросил у охраны поселка записи с камер, неспроста в лоб спросил, кто меня возит с работы. Хотел проверить, что я отвечу. А я своей ложью только подтвердила его догадки насчет нас с Германом.

Ленц опирается второй рукой на стену возле моей головы. Почувствовав, что оказалась в его плену, вздрагиваю и убираю ладони от лица. Герман сократил дистанцию между нами. Теперь он так близко, что я чувствую его дыхание. Его черные глаза затягивают меня в омут. Адреналин разливается по венам. Я не понимаю, что у Германа в голове.

Внезапно он опускает одну руку вниз. Я не успеваю радостно вздохнуть, потому что в следующую секунду его ладонь касается моей ноги. Она пробирается под разрез платья и медленно, как змея, ползет вверх, оставляя на коже следы.

— Что ты делаешь? — испуганно спрашиваю.

Меня начинает колотить. Герман не может не чувствовать это. И тем не менее продолжает. Глядя ровно мне в глаза, ведет руку вверх по моей ноге. Доходит до окончания чулок, но не останавливается, а переходит на обнаженный участок кожи.

— Герман... — выдыхаю испуганно. Я не понимаю, что происходит. Где-то на задворках сознания вибрирует мысль, что следует оттолкнуть Германа. Но я не могу. Его прикосновения слишком сладкие, слишком долгожданные

Он заводит ладонь назад, сжимает мою голую ягодицу, а большим пальцем цепляет резинку стрингов.

— У тебя был кто-нибудь после меня?

Он тянет стринги вниз. Еще чуть-чуть — ему и тянуть больше не придется, они соскользнут по тонкому капрону чулок вниз к ногам.

Сердце выпрыгивает из груди, барабанит в ушах.

—М? — торопит с ответом и придвигается ближе. Герман прижимается пахом к моему животу, и я чувствую его твердость. — У тебя был кто-нибудь после меня?

Он спрашивает требовательно, с нотками агрессии в голосе. Если я отвечу, что был, мне несдобровать. Герман не потерпит, чтобы у меня кто-нибудь был. В каждой клетке моего тела взрывается фейерверк. Это чистая эйфория — видеть, понимать, чувствовать ревность Германа. Он смотрит на меня, как хищник-собственник. Он меня ревнует. Где это записать?

— Нет, — шепчу чистую правду.

Стринги слетают к ногам, а Герман впивается в мой рот жадным поцелуем.

Глава 20. В тебе

Герман не оставляет мне шанса ни оттолкнуть его, ни сбежать. Он настойчиво вжимает меня в кирпичную стену и хозяйничает как у меня во рту, так и под платьем. А я и не хочу никуда бежать. Слишком долго я ждала этой вспышки страсти, запрещая себе даже мечтать о ней. Я обвиваю шею Германа двумя руками. Практически висну на нем, потому что собственные ноги ватные, как у тряпичной куклы. Мы целуемся неистово, словно двое изголодавшихся.

Рука Германа у меня между ног. Его прикосновения такие сладкие, что я стону ему в рот. Я чувствую, как из меня вытекает смазка, которую он размазывает по клитору. Мне хочется не просто стонать, мне хочется кричать в голос, перекрикивая музыку из зала внизу.

Герман оставляет мой рот и переходит на шею. Осыпает ее быстрыми нетерпеливыми поцелуями. Я опускаюсь затылком на стену, у меня закатываются глаза от удовольствия. А когда Герман входит в меня пальцами, я издаю громкий протяжный стон.

Он трахает меня двумя пальцами, а большим массирует клитор. Свободной рукой спустил с меня бретели платья и оголил грудь. Теперь Герман терзает губами ее. Он захватывает в рот сосок, щекочет его языком, параллельно ускоряет движения пальцев между ног.

Я кончаю. Оргазм оглушает меня, лишая и зрения, и слуха. Зажмуриваю глаза, крепче стискиваю шею Германа. Мой громкий стон тонет в новом поцелуе. Язык Германа у меня во рту, встречается с моим. Я беру в ладони его лицо, глажу по колючим щекам. Сквозь закрытые веки проступают слезы счастья.

Но мне этого мало. Я хочу еще. Я хочу всего Германа. Я так тосковала по нему. Я так мечтала о нем. Я опускаю ладони с его лица на шею, затем веду ниже по рубашке и дохожу до ремня. Расстегиваю его, затем пуговицу и молнию. Брюки бесшумно падают к ногам. Туда же, где валяются мои стринги. Продолжая целоваться, глажу член через боксеры. Аж пальцы сводит от нетерпения. Он такой большой и хочет меня. Как тогда в нашу ночь.

Спускаю боксеры, выпуская член наружу. Сразу беру его рукой и сжимаю. Герман шумно выдыхает через нос. Мы на секунду разрываем поцелуй, соприкасаемся лбами.

— Скучал по мне? — спрашиваю, размазывая по члену смазку.

— Пиздец как. А ты по мне?

— Да. Хочу тебя. Хочу тебя во мне.

Герман снова целует меня. Теперь не жадно и дико, а томно, даже чуточку нежно. Как в моих подростковых мечтах. Он аккуратно разводит мои ноги, а затем подхватывает меня под ягодицами. Я берусь за его шею и обвиваю ногами спину. Герман медленно входит в меня. Зайдя до конца, на миг замирает, не двигаясь. Я делаю глубокий вдох через рот.

— Так хорошо, — шепчу. — Так хорошо чувствовать тебя внутри. Всего тебя.

Это что-то невероятное. Я не могу описать словами. Это какие-то нереальные ощущения. Такого даже в нашу первую ночь не было. Тогда я лишилась девственности, было много боли и адреналина. А сейчас так хорошо, так сладко. Нет, не просто хорошо. Прекрасно.

Герман начинает медленно двигаться. С каждым его движением по телу проходят теплые ласковые волны. Он нежно целует мое лицо и губы. Я обнимаю его крепко, глубоко вдыхаю его запах. Я улетаю в нирвану.

— Как же в тебе охуенно, — говорит на ухо и прикусывает мочку. — Ты такая горячая, узенькая, мокрая. Идеальная. Как будто специально для меня созданная.

От последней фразы мурашки по коже. Да, Герман, да! Я создана для тебя! Только для тебя!

— Весь день бы меня трахал, не выходя из дома? — с довольной улыбкой напоминаю Герману его же слова.

— Да. Мое самое любимое место в мире теперь — в тебе. Каждый день хочу быть в тебе.

Герман ускоряет темп, и мы целуемся. Я играю с его языком, прикусываю нижнюю губу и слегка оттягиваю ее. Затем Герман отпускает мой рот и склоняется к груди. Его движения во мне стали совсем быстрыми. Мокрые шлепки становятся громче музыки. Новый оргазм стремительно приближается. Я сжимаюсь в комок и кончаю повторно. Сама того не понимая, кусаю Германа в плечо.

Через несколько секунд, когда волна наслаждения медленно сходит, Ленц аккуратно ставит меня на пол и кладет мою ладонь на свой член. Герман еще не кончил. Но ноги еле меня держат, поэтому я сползаю на колени. Пару раз провожу ладонью по стволу и беру в рот. Знакомый солоноватый вкус растекается по рецепторам. Ммм, как же мне нравится. Я скучала по нему. Герман опускает ладони мне на голову и задаёт темп. Через минуту рот наполняет густая сперма.

Глава 21. Как в мечтах

Только когда я возвращаюсь в зал и сажусь за стол к своим сотрудникам, я вдруг понимаю, что на мне нет трусов. Они остались валяться на втором этаже, на месте нашего с Германом преступления. Гляжу на Ленца боковым зрением. Он тоже вернулся за стол к своим. Не знаю, сколько мы отсутствовали и заметил ли кто-нибудь, что мы исчезли одновременно. Один из моих сотрудников предлагает тост, я хватаю бокал и жадно выпиваю, ни с кем не чокнувшись.

В зал возвращается папа. В руках у него пачка сигарет. Значит, выходил курить. В мою сторону не смотрит, идет к первому столу к мачехе, Лене и еще нескольким людям. С облегчением выдыхаю. Раз папа не заметил моего отсутствия, значит, переживать не о чем.

На телефон приходит сообщение:

«Отпусти своего водителя. Я тебя сегодня отвезу».

Господи, Герман ненормальный. После нашего сумасшествия в темноте второго этажа он еще хочет везти меня домой. Несмотря на папины предостережения. Мне еще предстоит хорошо обдумать тот факт‚ что папа подозревает нас с Германом в связи и выступает против нее. Не то чтобы мне очень сильно важно одобрение отца, но и лишних проблем на пустом месте не хочется.

А еще есть Лена. На которую плевать мне, но на которую не плевать Герману. Осторожно гляжу на сводную сестру. Она смотрит в телефон, не замечая ничего вокруг. Не сказать, что веселая. Грустная? Задумчивая? Непонятно. Не отрываясь от экрана мобильного, берет бокал красного вина и делает большой глоток. Прикрывает глаза, словно наслаждается вкусом. А затем распахивает веки и глядит ровно на меня.

Я резко отворачиваюсь, словно вор, пойманный на месте преступления. Сердце быстро затарабанило. Ей-богу, она ведьма какая-то. В последнее время Лена какая-то странная. Непривычно тихая и задумчивая. Понятия не имею, что у нее на уме. Работать продолжает. Об успехах не знаю, но раз не уволили, значит, все должно быть нормально. Ну или Лена сказала начальнику, чья она дочь.

«Не думаю, что это хорошая идея», отвечаю Герману.

Вообще-то нам с Ленцем нужно поговорить. Наш секс десять минут назад что-нибудь значил? Герман влюблен в меня? Мы встречаемся? У меня миллион вопросов.

От последней мысли бросает в дрожь. Я столько лет мечтала о Германе, что, когда он наконец сбылся, все происходящее кажется сном. Мне сложно поверить и осознать, что я нравлюсь ему как девушка.

«Ника, отпусти водителя», требует.

Я сдаюсь. Потому что на самом деле хочу еще побыть наедине с Германом. Он поцелует меня снова? Скажет что-нибудь такое, от чего мое сердце забьется быстрее? Я хочу быть с Германом двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю.

«Хорошо».

Печатаю водителю сообщение, что меня не нужно ждать, и он может уезжать. В ответ получаю короткое «Ок». Затем пишу Герману:

«Отпустила».

«Моя машина стоит на городской парковке за территорией лофта. Когда выйдешь за шлагбаум, поворачивай направо и иди прямо по тротуару до конца улицы. Жду тебя через двадцать минут».

«Хорошо», и засекаю ровно двадцать минут.

Герман встает из-за стола, жмет руки своим подчиненным и, сняв со спинки стула пиджак, направляется на выход. Он не пошел прощаться ни с моим отцом, ни с Леной. А сводная сестра провожает его взглядом, медленно и задумчиво глотая вино из бокала. Думаю, мне лучше выждать больше, чем двадцать минут.

Я чувствую острую необходимость отвести от себя любые подозрения. Поэтому когда мне на глаза попадается Артем Соколов, я направляюсь прямиком к нему. Он стоит у бара, вертит в руках стакан с виски.

— Привет‚ — становлюсь рядом. — Не хочешь потанцевать?

Не ожидавший такого предложения, Соколов выгибает бровь.

— Ты? Со мной?

— Ну да. А что?

Хмыкает.

— Ну пойдем.

На танцполе почти никого нет. Тем лучше. Мы с Артемом будем бросаться в глаза и папе, и Лене. Я кладу Соколову руки на плечи, он мне на талию. Мы начинаем медленно крутиться вокруг себя.

— А ты меня обманула, — вдруг говорит и ухмыляется.

— Каким образом?

— Что не доводишься никем нашему гендиру. Ты его дочка, — последнюю фразу произносит так, будто разоблачил меня в крупнейшей афере века.

Пожалуй, больше нет смысла скрывать правду. Во-первых, за первым столом стоит стул с моим именем: Вероника Кунгурцева. С чего вдруг к генеральному директору и основателю компанию будут подсаживать новенькую однофамилицу? А во-вторых, у входа в мою приемную висит табличка с ФИО: Кунгурцева Вероника Валерьевна.

Мы с генеральным директором могли бы быть однофамильцами, но чтобы еще и имя моего папы по чистой случайности совпадало с его именем — вряд ли возможно.

— Да, я его дочь, — и обворожительно улыбаюсь.

— Меня не уволят за то, что я с тобой танцую?

— Не знаю. Но, возможно, папа захочет провести с тобой мужской разговор. Ты готов?

Я бегло гляжу на первый стол. Да, и папа, и Лена видят, как мы с Артемом танцуем. Отлично.

— Давно у меня не было мужских разговоров с отцами девушек. Вернее никогда. Ну так хоть гендиректор узнает о моем существовании.

— Может, получишь повышение, — игриво провожу пальцами по его шее.

Артем аж дергается от неожиданности.

— Почему у меня ощущение, будто ты что-то задумала?

— Не знаю. Может, ты слишком много выпил?

— Не поверю, что у тебя внезапно проснулся ко мне интерес.

А Соколов не промах. Быстро заподозрил, что я не просто так потащила его танцевать. Но в любом случае вряд ли Артем догадается, что он нужен мне в качестве ширмы.

— Захотелось потанцевать, а больше не с кем.

Остаток песни мы крутимся молча, но на всякий случай я чуть плотнее прижимаюсь к Артему, а в какой-то момент даже кладу голову ему на плечо. Когда мелодия заканчивается, я приглашаю Артема за свой стол. Ко мне же перевели нескольких его сотрудников, так что скучно Соколову не будет.

Когда часы показывают ровно двадцать минут с момента ухода Германа, я начинаю медленно сворачивать удочки. Долго сомневаюсь, подходить ли к папе или уехать молча. В итоге решаю написать ему сообщение. Он не сразу увидит. Когда прочтет, тогда прочтет.

«Я поехала домой. Устала. Праздник получился классным».

На Лену и мачеху я демонстративно не смотрю, но на всякий случай прошу Соколова проводить меня. Мы доходим до гардероба у выхода из здания. Я беру свою шубу и пакет с сапогами. Переобуваюсь, заматываюсь в шарф и надеваю шапку. С шубой мне галантно помогает Артем.

— Спасибо, — одариваю его обворожительной улыбкой.

Делает такое выражение лица, будто что-то задумал.

— Раз уж у тебя внезапно проснулся ко мне романтический интерес, как насчет ужина в ресторане завтра вечером?

Соколов решил времени даром не терять.

— Ммм, заманчивое предложение, — встаю на цыпочки, тянусь к Артему и целую его в щеку. — Я подумаю.

Теперь нужно поскорее смыться. Разворачиваюсь и, не оглядываясь, устремляюсь за дверь.

Я иду быстро. Отсутствие трусов при нулевой температуре дает о себе знать. Надо было хотя бы колготки надеть вместо чулок. Хотя, думаю, Герман бы просто порвал их, не задумываясь. Надеюсь, я ничего себе не отморожу и не потеряю возможность иметь детей.

Машину Германа я замечаю издалека. Черная «Тесла» стоит с включенными фарами. Перед тем, как поравняться с ней, оглядываются по сторонам. Вроде никого знакомого. Открываю дверь и ныряю в теплый салон.

— Ты долго. Я стал переживать.

— Пришлось прибегнуть к ряду манипуляций, чтобы отвести любые подозрения. Поехали быстрее.

Сейчас половина двенадцатого ночи. Шоу будет продолжаться долго. Папа намерен отмечать до утра. У мачехи и Лены не знаю, какие планы. Но куда им торопиться? Завтра воскресенье. Думаю, нам с Германом ничего не угрожает.

Мы едем в тишине. Почти как тогда, когда он отвозил меня домой каждый вечер. Разница только в том, что тогда наше молчание было гнетущим, а сейчас оно легкое. Я без стеснения смотрю на Германа. Любуюсь его профилем. Он периодически бросает взгляды на меня. На светофоре берет мою руку и сжимает пальцы.

В крови разыгрывается приятное пьянящее волнение. Пульс учащается. Мы ведем себя, как... пара. Настоящая влюбленная пара, которая едет куда-то вместе и не скрывает своих чувств. А потом внезапно Герман резко сворачивает на обочину, тормозит, отстегивает ремень безопасности и тянется ко мне.

— Иди сюда, — берет в ладони мое лицо. — Хочу тебя поцеловать.

И целует. Сладко, нежно, страстно. Как в моих подростковых мечтах.

Глава 22. Приглашение

Теперь на каждом светофоре мы целуемся. Как влюбленные подростки. А если не целуемся, то держимся за руки. Я включаю музыку. Впервые мы едем в машине Германа не в тишине. Мне так легко и хорошо. Я пьяна. Но не от шампанского, а от Германа и внезапно свалившегося на меня счастья. Сбылось то, о чем я не смела мечтать. Все настолько хорошо, а мы настолько влюблены, что я не представляю, какие причины могут нас разлучить. Папа? Лена? Они кажутся незначительными помехами под ногами. Лично мне глубоко наплевать на папино мнение. А на мнение Лены — так тем более.

Мое пьянящее счастье слегка притупляется, когда Герман подъезжает к дому и выключает музыку. Резко возникшая тишина в салоне обрубает мою эйфорию. Сегодня Ленц останавливается ровно у ворот, а не за сто метров. Свет нигде не горит. Это говорит о том, что в доме никого нет. Я думаю, отец и мачеха долго будут праздновать, а вместе с ними и Лена.

— Зайдешь в дом? — спрашиваю с надеждой.

Герман отрицательно качает головой.

— У вас же камера у крыльца.

Ах, да. У крыльца в дом камера. А еще есть камера у ворот. Она направлена на подъездную дорожку. В отличие от меня Герман помнит это, поэтому припарковался под таким углом, чтобы не попасть на записи. Но в любом случае машина попала на камеры у шлагбаума в поселок. Лично мне — плевать.

Я тянусь к Герману и целую. Он тут же отвечает. Я не хочу уходить от него. Мы так мало побыли вместе. Я еще не вышла на улицу, а уже скучаю. У меня пальцы дрожат, когда трогаю его лицо, колючие щеки. Мне так нравится его легкая небритость. Нравится вдыхать запах кожи. Нравится запускать ладони в легкие кудри на макушке.

— От тебя невозможно оторваться, — говорит сквозь поцелуй.

На глазах выступают слезы счастья от того, что он испытывает то же самое.

— Не отрывайся. У нас еще есть время. Много времени. Никто не вернется домой до глубокой ночи.

Я опускаю ладонь на пах Германа. Довольно улыбаюсь, чувствуя через брюки твердость. Герман разводит полы моей шубы и гладит грудь. По коже пробегают электрические разряды. Низ живота наливается приятным теплом. За салоном автомобиля — ни души. Даже машины по дороге не ездят. У нас пенсионерский поселок. Соседи рано ложатся спать.

Герман отъезжает на водительском кресле назад. Я забираюсь на него верхом, скинув с себя шубу. В салоне не горит свет, фары выключены, свет фонаря не падает на машину. Даже если мимо кто-нибудь пройдет или проедет, нас не заметят. Ну, подумаешь, стоит автомобиль у чужого забора. А вообще, если честно, мне так по фиг, даже если нас заметят...

Я прижимаюсь к паху Германа. Издаю тихий стон ему в рот. Ленц просовывает руки мне под платье и сжимает ягодицы. Мы снова целуемся. Параллельно я расстегиваю пуговицы на его рубашке. Хочу трогать и гладить его тело. Оно каменеет под моими прикосновениями, пресс напрягается. Я отрываюсь от губ и целую шею Германа, ключицы. Провожу носом, глубоко вдыхая запах кожи.

Напряжение внизу живота усиливается. Мне уже мало чувствовать Германа через брюки. Я хочу почувствовать его в себе. Я много слышала о сексе и оргазмах от подруг. Но не подозревала, что это действительно наркотик, зависимость от которого вырабатывается моментально.

Правильно прочитав мои мысли и желания, Герман вытаскивает руки из-под моего платья и спешит расстегнуть ремень с пуговицей на своих брюках. Слегка привстает вместе со мной, чтобы спустить брюки и боксеры вниз. Я сразу насаживаюсь на него. Глубоко. До конца. Замираю, чтобы почувствовать полностью в себе.

Пока я наслаждаюсь этим ощущением, Герман спускает вниз лямки платья и целует грудь. Я начинаю медленно двигаться. Руки возлюбленного снова придерживают меня за ягодицы. Мы впервые занимаемся любовью в позе, когда я сверху. Мне нравится контролировать ситуацию и управлять темпом. Нравится дразнить Германа, то ускоряясь, то замедляясь. Нравится чувствовать его в себе, нравится замирать на мгновение-другое, чтобы зажмурить глаза от переполняющего наслаждения.

Я целую слегка шершавые губы Германа, запускаю язык ему в рот, чтобы переплести с его языком. Внутренней стороной бедер чувствую, как много смазки из меня вытекает. Она растекается по моим и его ногам. Герман отпускает мой рот, проводит языком по шее, рисует узоры, невесомо целует ее и тут же слегка прикусывает зубами тонкую кожу. Воздух в салоне наполнился запахом наших разгоряченных тел. У меня появляется отчетливое ощущение, что в эту самую секунду мы связываемся на уровне ДНК.

Герман ускоряет меня, двигая мои бедра. Я начинаю прыгать на нем, что есть сил, пока не случается взрыв. Я прижимаюсь к паху Германа до конца, громко протяжно стону, вонзаю ногти в его плечи. Я успеваю только глубоко вдохнуть, когда Ленц быстро снимает меня с себя и с громким стоном кончает мне между ног. Сперма летит мне на клитор и стекает вниз к нашим бедрам‚ смешиваясь со смазкой.

Шумно дыша, мы соприкасаемся лбами. В ушах звенит, сердце выпрыгивает из груди. В нос проникает пряный запах спермы. Герман кладет ладонь мне на затылок и мягко касается моих губ своими. Мы целуемся. Нежно, ласково и почти невесомо. Затем я укладываю голову ему на плечо, и мы сидим так несколько секунд.

— Я не хочу расставаться с тобой, — шепчу, — я не хочу уходить.

Он крепче меня обнимает.

— Какие у тебя планы на завтра?

— Никаких.

— Как насчет свидания?

Отрываю голову от его плеча и заглядываю в глаза. Мы с Германом несколько раз занимались очень откровенным животным сексом, но почему-то предложение пойти на свидание вызывает во мне сначала волну удивления, а затем лавину эйфории. Просто в наше время заняться сексом — это ничего не значит. А вот получить приглашение на настоящее свидание — это серьёзный шаг.

— С удовольствием.

— Во сколько тебе будет удобно?

В семь утра. Нет, в шесть. Нет, в пять. Чем раньше, тем лучше. Чем больше времени рядом с Германом‚ тем я счастливее.

— Может, в четыре часа дня? — озвучиваю совсем не то, что думаю.

— Да, отличное время.

— Куда мы пойдем? Где мы встретимся?

— Я напишу тебе название ресторана. Приезжай сразу туда. Я за тобой заехать не смогу. Сама понимаешь.

Герман намекает на моего папу и Лену. Мне так и хочется воскликнуть: «Тебе не по хрен на них!?».

Нам еще предстоит поговорить об этом. Я хочу донести до Ленца, что мнение семьи меня не беспокоит. Если папа будет сильно возмущаться, я съеду из его дома и уволюсь из его компании. Снять квартиру не проблема. Найти работу с моим уровнем образования — тоже. А что касается Лены, ее даже в расчет брать нет смысла. Она никто.

— Хорошо, — соглашаюсь с улыбкой. — А теперь еще раз: ты, Герман Ленц, приглашаешь меня, Веронику Кунгурцеву, на свидание. Я верно поняла?

Я спрашиваю это для шестнадцатилетней Ники. Ей важно услышать официальное подтверждение.

— Да, — говорит, глядя мне ровно в глаза. — Я Герман Ленц, находясь в здравом уме и трезвой памяти, приглашаю тебя, Вероника Кунгурцева, на свидание. Завтра в шестнадцать часов в ресторан, название которого и адрес пришлю отдельным сообщением.

Аааааааа! Ущипните меня кто-нибудь!

Глава 23. Долгожданное свидание

На следующий день я просыпаюсь в обед с счастливой улыбкой на лице. Сладко потягиваюсь в кровати и переворачиваюсь на живот. Тусклые лучи декабрьского солнца слабо пробиваются в комнату через занавеску, поэтому не очень понятно, который сейчас час. Беру с тумбочки телефон. Ровно двенадцать дня.

Я хочу написать Герману. Открываю нашу переписку в мессенджере и долго смотрю на поле для ввода сообщения. Все сообщения выше — сухие и по работе. Испытываю то самое чувство, которое испытывают девушки, когда собираются написать парню первыми. Это волнительно. Адреналин гуляет по венам. Но ведь у меня с Германом все взаимно? Я не должна бояться.

«Привет! Как дела? Чем занимаешься?)», печатаю, и аж ладони потеют от страха.

Ответ приходит незамедлительно:

«Привет. Только проснулся и думаю о тебе. А ты чем занята?)».

Падаю лицом в подушку, улыбаясь до ушей. Ну вот, а я боялась.

«Тоже думаю о тебе. И жду наше свидание».

«До него ровно четыре часа. Хочется, чтобы они пролетели быстрее».

Следом Герман присылает следующее сообщение:

«Кстати, вот адрес заведения».

Далее идут улица и номер дома. Это известный ресторан в центре Москвы на каком-то высоком этаже и с видом на Красную площадь. Я не была в нем, но слышала много восторженных отзывов. Ну и видела фотографии в соцсетях у столичных подруг. Там действительно открывается панорамный вид на Красную площадь.

«Хорошо. Я пойду собираться. Очень жду нашей встречи».

«И я жду встречи с тобой, Ника».

На всем белом свете сейчас не найдется человека счастливее меня. В ванную я не иду, а парю на крыльях. К слову, я делю ванную на втором этаже вместе с Леной. Меня раздражают ее клубничные шампуни и гели для душа. Запах клубники теперь кажется мне самым мерзким. Но сейчас я так счастлива, что даже клубничное мыло Лены не вызывают во мне волну раздражения, как раньше.

Я принимаю душ долго и тщательно, готовясь к самому важному свиданию в своей жизни. Наношу маску на волосы, скраблю тело. Через сорок минут выхожу, завернутая в махровый халат и с полотенцем на голове. Спускаюсь вниз на кухню и включаю кофемашину.

В доме гробовая тишина. Во сколько все вернулись домой, понятия не имею. Но судя по припаркованной машине папы, он, мачеха и Лена дома. Спят, наверное. Тем лучше для меня. Не хочу ни с кем из них сталкиваться.

Я неспешно завтракаю в гордом одиночестве, то и дело подпрыгивая на стуле от эйфории и радости. Мне хочется позвонить лучшей подруге Лиде и бабушке, рассказать им всё-всё, но я себя сдерживаю. Пока еще не о чем рассказывать. А бабушка начнет задавать неудобные вопросы: что по этому поводу думает отец, как наши с Германом отношения будут выглядеть со стороны и все в таком роде. Я не хочу грузиться этим и портить себе настроение. К тому же, вот честно, мне абсолютно плевать, что подумают люди.

Я трачу час на прическу и макияж. Хочется выглядеть красиво и сексуально, но в то же время элегантно и чуточку скромно. Надеваю свое лучшее платье — такое, которое подчеркивает все нужные части тела, но в то же время оставляет пространство для фантазии мужчины. Платье чуть выше колен. Вроде бы неброское, но разрез на ноге придает пикантности. \/-образный вырез с воротником-стойкой — смесь сексуальности и скромности. Платье облегает фигуру и подчеркивает все изгибы. А черный цвет — это классика.

Я обуваю высокие замшевые сапоги на тонких шпильках и беру маленький клатч. Такси приедет через четыре минуты. От адреналина сердце так и подпрыгивает к горлу. Ровно через один час и пятнадцать минут начнется самое долгожданное свидание в моей жизни. Ничто его не испортит.

Я выхожу из комнаты и иду по коридору к лестнице на первый этаж. Стараюсь делать это тихо, но шпильки стучат. Когда оказываюсь на первом этаже, по звукам понимаю, что на кухне кто-то есть. Не хочу ни с кем встречаться, поэтому сразу проскальзываю к прихожей у входной двери в дом. Достаю из шкафа шубу — и передо мной, словно черт из табакерки, возникает Лена.

— Привет, — оглядывает мой внешний вид.

Сама Лена в домашнем спортивном костюме. Бледная как моль. Глаза красные. От недосыпа? Или плакала? Мне плевать, я хочу побыстрее отсюда смыться.

— Привет, — быстро завязываю на поясе шубу. Но поздно, конечно. Лена успела оглядеть меня с головы до ног.

— А ты куда такая красивая?

Так и хочется воскликнуть: «Какое твое собачье дело!?». Меня аж трясти начинает. Точно надо съезжать из этого дома. Сниму квартиру в Москве и буду спокойно жить.

— Мы с моей подругой Лидой идем в театр.

— Да? — удивленно приподнимает брови. — А в какой именно театр? И на какой спектакль?

— Я не знаю, Лида брала билеты. Какой-то в центре. Пушкинский, что ли. Не помню. Потом могу сказать.

Лена с пониманием кивает. И как будто становится еще бледнее. Она точно здорова?

На мое спасение приходит сообщение о том, что прибыло такси.

— Ладно, мое такси приехало. Я пошла. Увидимся.

Я разворачиваюсь к двери, но голос Лены меня останавливает:

— Подожди, Ника.

Ну что еще? Недовольно оборачиваюсь.

— Ты кое-что потеряла вчера в лофт-холле на корпоративе.

— Да? Что именно? Вроде я ничего не теряла.

Лена сует руку в карман спортивных штанов и достает оттуда...

Я не сразу понимаю, что это за комок шелковой красной ткани. До меня доходит, только когда Лена вешает на палец.

— Ты вчера потеряла свои трусы, Ника.

Глава 24. Играть убедительно

Я шокировано гляжу на Лену, пока мой мозг судорожно соображает, что делать. Мысли и вопросы хаотично жужжат в голове, словно пчелиный рой. Откуда у Лены мои трусы? Она подобрала их с пола? Проходит одна секунда.

А откуда она знает, что это именно мои трусы? Где Лена могла их видеть? Обычно я после стирки сразу засовываю вещи в сушильную машину, а когда она заканчивает работать, уношу чистую сухую одежду в свою комнату. У нас нет веревок, на которых белье висит и сохнет, чтобы можно было увидеть, у кого какие трусы.

Две секунды. Но мы делим ванную на втором этаже. Там есть корзины для грязного белья. Одна — моя. Вторая — ее. Чисто теоретически Лена могла видеть их в моей корзине. Это значит, Лена ковыряется в моем грязном белье?

Три секунды. Еще она могла видеть их чистыми у меня в комнате в комоде, где я складываю свое нижнее белье. Получается, в мое отсутствие Лена шарит по моим ящикам?

Тишина затягивается и — становится тягуче-гнетущей. Воздух между нами электризуется и искрит, напряжение ощущается кожей.

— Не поняла, — прищуриваю глаза, словно плохо вижу. — Ты о чем?

Лена не знает наверняка, что это мои стринги. Она не копается ни в моей корзине с грязным бельем, ни в ящиках в моей комнате. Просто Лена начала что-то подозревать. Мы с Германом слишком часто завтракаем в «Косте». А еще Лена заметила, что мы с Ленцем отсутствовали на торжестве одновременно. Когда мы ушли, она пошла бродить по лофт-холлу, поднялась на второй этаж и увидела там валяющиеся на полу трусы. Догадалась, что мои, а сейчас решила устроить мне проверку. Но она не знает на сто процентов. Только догадывается.

— Ты вчера потеряла трусы, — цедит, едва сдерживая истерику.

Я начинаю громко хохотать. У меня получается естественно? Или мой смех выглядит слишком наигранно?

— Лена, ты в своем уме? Это не мои трусы. Где ты вообще их взяла?

В глазах сводной сестры на секунду проскальзывает сомнение. Да, так и есть. Она не знает наверняка и решила пойти ва-банк. Прижать меня к стенке и посмотреть за моей реакцией. Мне надо играть убедительно. Ох, я совсем не актриса.

— Они валялись на втором этаже в лофт-холле, — ее голос звенит. От сомнений и сдерживаемой истерики.

— Лена, ты подобрала с пола чужие трусы!? Зачем ты это сделала?

Ее глаза нервно забегали. Кажется, у меня получается заставить Лену почувствовать себя дурой.

— Я думала, они твои.

«Я думала».

Да. Она не знает точно.

— Мои трусы всегда на мне, — снова громко смеюсь. — Тебе показать?

Я задираю вверх шубу с подолом платья. Под ним на мне капроновые колготки, но они прозрачные, так что черные трусики хорошо видны.

— Вчера ты была в красном платье... — неуверенно.

— И в белых трусах. Они в корзине для белья, можешь сходить посмотреть. — Отсмеявшись, я прочищаю горло. — Лена, я просто в шоке от того, что ты подбираешь с пола чужие трусы. Выброси их, пожалуйста, и помой руки. Или ты хочешь постирать их и оставить себе? — насмешливо выгибаю бровь.

Волнение смешивается с адреналином. К моему лицу приливает жар. Плохо. Но я ведь стою в шубе в жаркой прихожей. Это не должно быть подозрительно.

— Я не хочу оставлять себе чужие трусы, — повышает голос. — Я думала, они твои, Ника!

— Боже мой, Лена, с тобой точно все в порядке!? Как мои трусы могут где-то валяться? — я тоже стала серьезна и повысила голос.

— Ну если ты занималась с кем-то жарким сексом, то вполне могла потерять от страсти трусы.

Каждое слово выходит из ее рта, как змеиный яд. На миг мне кажется, что Лена готова наброситься на меня и расцарапать лицо.

— С кем я занималась сексом? С Соколовым, что ли? Да он меня даже на свидание толком пригласить не может. Только все какие-то намеки кидает, да комплименты. Лена, пожалуйста, выброси эти трусы и помой хорошо руки. И не клубничным мылом, а порошком. А еще запишись к врачу. Мало ли что ты могла подцепить от чужих трусов. Фу, Лена, — морщусь. — Как тебе вообще не противно держать в руке чужие трусы?

У меня получается. Она брезгливо сбрасывает их на пол. Сжимает ладонь в кулак и следом разжимает. Выгибает пальцы так, что они белеют.

— Я в шоке от тебя, Лена, — осуждающе качаю головой. Хочу добить ее. — С тобой точно все в порядке?

— Со мной все в порядке!

— Ну смотри. А то если в тридцать лет ты подбираешь с пола чужие трусы, то что ты будешь делать в пятьдесят лет? Рыться по помойкам и мусорным бакам? Ну, знаешь, есть такие сумасшедшие бабки, которые ходят с тележками и роются в помойках, а потом несут мусор к себе домой. У нас в Питере жила такая бабка в другом подъезде. Ее соседи по лестничной клетке жаловались, что из-за нее появились тараканы.

— Со мной. Все. В порядке.

Лену трясет. В прямом смысле. На расстоянии пары метров я вижу, как ее колотит дрожью.

— Помой, пожалуйста, руки с порошком. И на всякий случай сдай кровь из вены, мало ли что ты могла подцепить. Это не шутки, Лена.

Я разворачиваюсь и быстро выхожу за дверь. На крыльце останавливаюсь и перевожу дыхание. Адреналин шарашит по венам. Спина под шубой и платьем взмокла. Нервно сглатываю. Вот это спектакль я разыграла.

Но все равно меня бесит и возмущает сам факт того, что мы с Германом должны прятаться.

Я не хочу прятаться.

Глава 25. Надежда

К моменту, как я приезжаю в ресторан, мне удается успокоиться. Я решаю ничего не говорить Герману, хотя поначалу был такой порыв. Герман острее меня переживает ситуацию с Леной. Она была его женой и личностью (десять раз ха-ха). Если я протяну язык и расскажу о подозрениях Лены, наше свидание будет безнадежно испорчено. Герман загрузится и начнет переживать. А я хочу, чтобы наше первое свидание прошло безупречно, как в моих мечтах.

Я не хочу, чтобы имя Лена вообще звучало. Потому что это имя непременно отравит все вокруг нас. Оно разольется, как яд, убивающий все живое в радиусе километра. В итоге Герман будет делать видимость того, что все хорошо, и он рад. А сам будет переживать о чувствах бывшей жены-личности (снова ха-ха).

Когда я поднимаюсь на лифте в ресторан, выхожу из металлической кабинки и вижу Германа за дальним столиком, Лена моментально испаряется из моих мыслей. Ее больше нет. Сердце начинает гулко стучать. Герман замечает меня, улыбается и встает с места. На нем черные брюки и белая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Верхняя пуговица небрежно расстегнута, привычного галстука нет. Пиджака тоже. Я срываюсь с точки и быстро иду к нему. Мне приходится сдерживать себя, чтобы не бежать.

— Как я рада тебя видеть, — говорю, глядя на него завороженно.

— Привет, — берет мое лицо в ладони, — я очень соскучился.

Он целует меня. Посреди ресторана, на глазах у других посетителей и персонала, не боясь, что мы встретим знакомых. Это дорогой популярный ресторан, сюда много кто ходит из нашего окружения. Герман не боится встретить знакомых. Он не прячет меня. Осознание этого разливается по телу теплом. Я опускаю ладони на плечи Германа. Через тонкую хлопковую ткань белой рубашки чувствую его напряженные мышцы. Герман целует меня нежно и чувственно, его язык ласкает мой. Я откликаюсь всем телом. С наслаждением смакую вкус любимого мужчины, пока он первым не разрывает наши губы.

— Я тоже очень соскучилась, — шепчу. — Мы не виделись всего шестнадцать часов, а по ощущениям целую вечность.

Да, я считала, сколько часов мы не виделись. Герман проводит ладонью по моей щеке.

— Это тебе, — он отворачивается назад к дивану, на котором сидел, и берет оттуда увесистый букет алых роз.

— Ого.

Герман вкладывает цветы в мои руки. Сколько же здесь штук? Не меньше двадцати пяти точно. Букет большой и тяжелый. Я опускаю лицо в розы и глубоко вдыхаю аромат. Тонкий нежный запах с едва уловимой кислинкой приятно кружит голову. По ногам разливается тепло, и они слегка слабеют.

— Очень красивые цветы. Спасибо.

Я тянусь поцеловать Германа в губы. Предполагается короткий быстрый чмок в знак благодарности, но Ленц задерживает поцелуй на несколько секунд, отчего в груди взрываются фейерверки.

Нас прерывает официант. Он принес вазу для букета. Мы нехотя отрываемся друг от друга. Я снимаю шубу, и официант уносит ее в гардероб. Ловлю на себе голодный оценивающий взгляд Германа. Он скользит по мне с головы до ног.

— Потрясно выглядишь, — шелестит на ухо и быстро целует кожу за ним.

У нас столик у панорамного окна. С одной стороны диван, а напротив него стул. Герман утаскивает меня на диван. Мне приятно, что он захотел находиться рядом со мной, а не напротив. Я открываю меню, а Герман обнимает меня за талию.

Это все еще кажется каким-то сюрреалистичным сном. Я никак не могу поверить, осознать, что я и Герман — реальность, а не моя подростковая мечта или выдумка. Я теряла надежду тысячу раз. Боже, да кого я обманываю? У меня и надежды-то никогда не было. Брак Германа и Лены казался нерушимым. Я видела их любовь, когда мне было десять лет, а им по двадцать три. Герман сделал Лене предложение, когда им было по двадцать пять. Я знаю, что он сделал предложение красиво, в их годовщину. Подарил золотое кольцо с увесистым бриллиантом. Лена плакала от счастья и не снимала кольцо даже во сне.

Потом они жили, как мне казалось по соцсетям Лены, душа в душу. Много путешествовали, ходили по ресторанам и светским мероприятиям. Лена постоянно выкладывала их совместные фотографии. Часто публиковала снимки Германа‚ снятые пока он не видел.

Только детей у них не было. По обрывкам информации от папы, мачехи и самой Лены я понимала, что это вносит в их с Германом идеальный брак определенное напряжение. А прошлым летом я приехала в гости к папе и увидела в доме Лену. Удивилась, поэтому что в несколько предыдущих моих приездов ее не было. Она выглядела нервной и заплаканной, на мой вопрос, в чем дело, ответила сухо: «Мы с Германом развелись».

Так у меня родилась призрачная надежда. Но тем не менее у меня не было коварного плана по завоеванию Германа, я не собиралась намеренно его соблазнять. Просто у меня появилась маленькая, совсем крошечная надежда. А этим летом папа предложил мне вернуться в Москву. Мол, закончила учебу, чего сидеть в этом «холодном, сером, а главное

бесперспективном Питере». Я почти сразу согласилась, понимая, что папа прав. Самые большие перспективы — в Москве. И у меня слишком хорошее образование, чтобы оно зря пропадало.

Переезд занял несколько месяцев. Когда я окончательно перевезла все вещи и осела в папином доме, я услышала, как он разговаривает по телефону с Германом. Прозвучало название ресторана и время, в котором Ленц будет встречаться со своими друзьями. Какими-то важными и деловыми людьми. Еще в том разговоре папа упомянул министра транспорта. Как я поняла, он друг Германа. Недолго думая, я предложила подруге Лиде пойти в то место и в то время. Я хотела просто посмотреть на Германа со стороны. Ни на что не рассчитывала, ни о чем не мечтала. Просто увидеть его, каким он стал. Проверить, действительно ли люблю реального мужчину, а не призрака из детских воспоминаний и Лениных фотографий.

Так началась наша история. Герман заметил меня в том ресторане. Герман пригласил меня за свой столик. Герман разговаривал только со мной. Я ничего не делала, чтобы намеренно соблазнить его и залезть к нему в штаны. Я была готова уйти из ресторана ни с чем, а потом случайно столкнуться с ним где-нибудь и остаться для него такой же безликой девочкой, какой всегда была.

Но теперь я сижу рядом с Германом. Он обнимает меня, ведет дорожку из поцелуев по шее. Я млею. С каждым новым поцелуем моей любви становится больше. Сердце разрастается до огромных размеров и полностью наполняется любовью, трепетом, нежностью, лаской. Я кладу голову на плечо Германа. Питаюсь его теплом, вдыхаю его запах — сильный и мужской. Я хочу пахнуть им.

Официант приносит наш заказ, и мы нехотя отрываемся друг от друга. Герман начинает задавать вопросы про мою жизнь. Спрашивает, как я жила в Питере, чем занималась, чем увлекалась. Подробно интересуется моей учебой и стажировками во Франции. Спрашивает, действительно ли я говорю на трех языках, как сказал папа, когда представлял ему меня.

— Да, я знаю три языка: английский, французский и китайский. Но лучше всего французский, так как много прожила во Франции. На втором месте у меня английский и на третьем китайский, — говорю и отправляю в рот половинку помидора черри из своего салата.

Мне нравится видеть в глазах Германа восхищение. Не страсть, не похоть, не желание, а восхищение. Потому что я личность.

— Почему ты решила выбрать китайский?

— Я думала между арабским и китайским. Сходила на пару уроков туда и туда. В итоге выбрала китайский, потому что у нашей страны все же больше связей с Китаем. Плюс мне понравились иероглифы. Но в итоге я пожалела.

— Почему?

— Потому что оказалось очень сложно. Иероглифы нужно было учить наизусть, а их тысячи. Папа преувеличил, когда сказал, что у меня свободный китайский. У меня средний уровень. Я смогу изъясниться, если поеду в Китай, я пойму, что будут говорить мне, но вести на китайском языке бизнес у меня не получится.

— Сейчас думаешь, что надо было выбирать арабский?

— Нет. Надо было остановиться на двух языках. Английского и французского более чем достаточно.

Герман смеется, и я вместе с ним. Мне приятно, что он интересуется мной, моей жизнью, хочет узнать меня лучше. Я-то о нем все знаю, а он обо мне нет. Герман спрашивает меня про учебу во Франции. О, вот об этом я рассказываю взахлеб! Потому что это было лучшее время и лучший опыт. Жить в студенческом общежитии в кампусе, путешествовать с друзьями на поезде по Европе, всю ночь веселиться на вечеринках, а утром идти сдавать экзамен.

Мой рассказ о Франции затягивается до десерта. Герман внимательно слушает, и в какой-то момент я понимаю, что он вообще не замечает никого вокруг. В ресторане ощутимо прибавилось посетителей, но Герман совершенно не смотрит по сторонам. Все его внимание обращено исключительно на меня. Как будто бариста не разбил со звоном бокал. Как будто женщина с красной помадой не отчитывает официанта за стейк недостаточной прожарки. Как будто пятилетняя девочка не устроила родителям истерику. Как будто солидный мужчина в галстуке не ругается по телефону из-за срыва какого-то контракта. Герман ничего этого не слышит и не видит. Она замечает только меня. Он полностью мною поглощен.

Периодически я тоже отключаюсь от внешнего мира. Гул голосов вокруг затихает, люди меркнут. Остается только Герман. Только он и то восхищение, с которым он на меня смотрит. Сделав последний глоток ягодного чая, я обнимаю Ленца за шею и целую в губы. Он тут же обнимает меня в ответ, крепко прижав к себе. Мы тонем в страстном поцелуе, наполненном желанием. Рука Германа скользит по моей талии, переходит на бедро и ногу. Гладит ее в разрезе платья. Затем Герман оставляет мои губы и целует лицо. Я вижу, как набух его пах. У меня внизу живота тоже закрутился узел желания.

— Куда ты сейчас хочешь? — спрашивает на ухо.

Без колебаний отвечаю:

— Я хочу к тебе домой.

Глава 26. Первый раз

Через полчаса мы входим в квартиру Германа. За два с небольшим месяца здесь совершенно ничего не изменилось. Да и вряд ли должно было. Мы направляемся в кухню-гостиную, и я резко торможу на месте, взглянув на кухонный остров. А в следующую секунду прыскаю от смеха.

— Герман, что они здесь делают?

Он бросает взгляд на пачки с долларами и мою записку «Я была с тобой не из-за денег».

— А, все время забываю убрать обратно в сейф.

— Два месяца забываешь?

— Ага.

Продолжая смеяться, я подхожу к острову, беру одну пачку зеленых банкнот и провожу большим пальцем по срезу. Герман стоит ко мне спиной у кухонной столешницы. Поставил кружку в кофемашину и нажал кнопку. Вернув деньги на место, я беру свою записку. За два месяца на белом листе бумаги появилось несколько небольших пятен от еды. Тот факт что деньги с запиской столько времени валяются на самом видном месте квартиры, говорит о том, что здесь не было других женщин. Я почти на сто процентов уверена, что после меня сюда не ступала нога другой девушки. Особенно Лены.

Разве стал бы мужчина хранить деньги и записку от другой, если бы намеревался привести кого-то в квартиру? Грудь наполняется радостью и восторгом, когда понимаю, что, скорее всего, у Германа не было никого после меня. Он задал мне этот вопрос вчера на корпоративе. Но я встречный не задала, поскольку слишком сильно боялась услышать честный ответ. Я бесшумно подхожу к Герману сзади и крепко обнимаю со спины, уперевшись щекой в его рубашку.

— Твой капучино готов, — ставит кружку на столешницу.

Да какой сейчас может быть капучино? Я разворачиваю Германа к себе, встаю на носочки и целую в губы. Он обвивает меня руками в ответ, прижимает к своему телу. Низом живота я чувствую, как стремительно набухает пах Германа. Я завожусь с такой же скоростью. Нетерпеливо трусь о него. Герман издает мне в рот не то рык, не то стон. А в следующий миг подхватывает меня на руки. Мы разрываем губы. Герман несет меня в свою комнату. По дороге я целую его лицо.

«Он несет меня на руках, он несет меня на руках!», ликую.

Герман аккуратно кладет меня на мягкое покрывало кровати и ложится сверху. Но не спешит сразу целовать, нависает, глядя в глаза. Я беру в ладони его лицо и нежно глажу пальцами.

— Ты такая красивая, — говорит хрипло.

У меня дыхание захватывает от комплимента. Глаза становятся влажными, потому что я чувствую себя самой счастливой девушкой. Герман несколько раз ласково целует мое лицо.

— Наш первый раз был неправильным. Твой первый раз был неправильным.

— Что? Ты о чем?

— Ты лишилась девственности с незнакомым мужиком, сидя на кухонном столе. Тебе было больно, неудобно и некомфортно.

— Да брось, — тихо смеюсь. — Для меня главное, что мой первый раз был с тобой.

Я быстро прикусываю язык, осознав, что сболтнула лишнего. Почти выдала свою любовь с детства. Но Герман не придает значения.

— Я хочу все исправить.

Больше он не дает мне сказать. Целует. Сначала осторожно и нежно, затем усиливает поцелуй. Я медленно расслабляюсь и полностью отдаюсь во власть Германа. Пускай он ведет, а я буду ведомой.

Сначала мы долго целуемся в губы. Затем Герман переходит на лицо и медленно сползает к шее. V-образный вырез платья предоставляет Герману достаточно пространства для поцелуев. Возлюбленный целует каждый сантиметр, не оставляет без внимания ключицы. В местах прикосновения губ кожу покалывает электрическими разрядами. Они моментально отдают вниз живота — туда, где уже сконцентрировался жар.

Пока губы Германа ласкают мою кожу, его руки гладят меня по ногам, постепенно поднимаясь выше и забираясь под платье. Мои пальцы тонут в слегка отросших волосах Ленца на макушке. Я прижимаю его голову крепче к себе. С каждым новым поцелуем понимаю: мне мало.

Я беру инициативу в свои руки. Переворачиваю Германа на спину, а сама оказываюсь сверху. Секунду смотрю ему в глаза, а затем впиваюсь в его рот. Целую более страстно и нетерпеливо, чем он меня. Правильно считав мой порыв, Герман сжимает обеими руками ягодицы под платьем. Я ойкаю, потому что он делает это сильно, почти больно. Пока я рисую языком узоры на шее Германа, пробую ее на вкус, он резким рывком стягивает к моим коленям капроновые колготки вместе с трусиками.

Я начинаю расстегивать пуговицы на его рубашке. Герман нащупывает молнию у меня на спине и тянет ее вниз, а затем снимает с меня платье до талии. Пока я целую его грудь, он расстегивает лифчик. Герман снова берет инициативу на себя, переворачивая меня на спину и оказываясь сверху. Скидывает на пол свою рубашку, а следом избавляет от всей одежды меня. Я остаюсь под ним полностью обнаженной.

Сначала Герман целует мою грудь. Долго ласкает ее ртом и языком, увеличивая мое возбуждение. Моментами у меня закатываются глаза от удовольствия. Затем он оставляет грудь и идет поцелуям по животу. Ниже, ниже, ниже... Раздвигает мои ноги. Там так мокро, что от дыхания Германа чувствуется холодок. Когда он целует меня там, я, охнув, зажмуриваю глаза и сминаю в руках покрывало. Герман продолжает целовать, проводит языком. Я кричу. Он делает это так умело, что невозможно сдержать стонов наслаждения. Я выгибаюсь дугой, двигаю бедрами навстречу его языку и рту. С каждой секундой приближаюсь к пику.

Оргазм происходит как взрыв. Низ живота простреливает сладкой судорогой, я трясусь, словно во мне разлетаются разноцветные фейерверки. Когда волна наслаждения сходит, жадно глотаю ртом воздух. А после блаженно прикрываю глаза не в силах пошевелиться. По звукам догадываюсь, что Герман снимает с себя брюки. Через десять секунд он вторгается в меня членом. Двигается медленно. С каждым толчком я чувствую, как снова возбуждаюсь. Сейчас ощущения немного другие. Герман заполняет меня собой, и только осознание этого уже заставляет меня мысленно визжать от восторга.

Мне нравится чувствовать Германа в себе. Всего. Полностью. Я люблю, когда он входит до конца и задерживается на мгновение. Он ускоряет темп, и мы оба кричим. Моя голова мечется по кровати, волосы выбились из прически. Герман зарывается в них лицом и глубоко вдыхает, стонет мне на ухо. Затем целует в губы, кусает их. Я одной рукой царапаю его спину, второй сжимаю волосы на макушке.

Меня захлёстывает второй оргазм. От наслаждения закатываются глаза. На мгновение — на бесконечно долгое мгновение — мир перестает существовать. Как будто мы с Германом — единственные люди на Земле. Когда яркая вспышка постепенно сходит, я чувствую, как мне на живот брызгает теплая жидкость. Нос улавливает пряно-терпкий аромат спермы. Кончив, Герман нежно, почти невесомо, целует меня в губы, ложится рядом на кровать и сжимает

мою руку в своей. Мы не говорим ни слова. Потому что любые слова сейчас лишние. Это был лучший «первый раз».

Глава 27. Мы невозможны

Я выхожу из душа, облачившись в футболку Германа. В ту же самую. С логотипом его любимого футбольного клуба. На футболке остался мой едва уловимый запах, из чего я делаю вывод, что после меня никто ее не надевал. Герман на кухне. В серых спортивных штанах и майке. Я останавливаюсь в дверном проеме и любуюсь им со стороны. Кружка с моим остывшим капучино отставлена в сторону, Герман заваривает для нас чай. Почувствовав на себе мой взгляд, поворачивает голову. Улыбается.

— Посмотрим что-нибудь? — спрашивает.

— Что именно?

— Фильм какой-нибудь. Если хочешь.

Перевожу взгляд с Германа на настенные часы. Восемь вечера. Часа два-три у нас еще есть. А потом мне нужно будет вернуться домой. Меня бесят негласные правила папиного дома, которые я почему-то должна соблюдать. Уходя — говорить, куда направляюсь. Обязательно возвращаться домой в приемлемое время. Если не ночую, то предупреждать. Мы ведь даже не семья!

— Давай, — соглашаюсь.

Герман оставляет френч-пресс и переходит в зону гостиной. Включает телевизор, нажимает еще несколько кнопок на пульте, и на экране загорается главная страница популярного онлайн-кинотеатра.

— Выбери‚ что хочешь, — протягивает мне пульт.

Я опускаюсь на мягкий диван, закидываю ногу на ногу и принимаюсь листать предложения онлайн-кинотеатра, основанные на моих вкусах. Вернее, не на моих, а на вкусах Германа. Это же его аккаунт. Тут сплошь психологические триллеры и боевики продолжительностью два часа и дольше. Я хочу что-нибудь покороче. Хочу, чтобы у нас с Германом еще осталось

время друг на друга.

Выбираю в списке жанров романтические комедии и останавливаю выбор на свежем фильме с популярными актерами продолжительностью полтора часа. Герман выключает свет, ставит на журнальный столик френч-пресс с двумя кружками и садится рядом на диван. Я сразу прижимаюсь к нему. Герман закидывает руку мне на плечо, и я нажимаю кнопку «рlау».

Первые минут пятнадцать все идет нормально. Мы действительно смотрим фильм. А затем рука Германа начинает постепенно съезжать по мне вниз. С плеча на талию. С талии на бедро. Затем пальцы пробираются под футболку и начинают рисовать узоры на коже вблизи резинки трусиков. Я упорно смотрю на экран телевизора, борясь с соблазном плюнуть на фильм и оседлать Германа. Но когда его рука ныряет в мои трусики и начинает гладить меня между ног, я сдаюсь. Нажимаю на пульте паузу и в следующую секунду оказываюсь верхом на Германе.

— Как это понимать? — лукаво спрашиваю, прижимаясь к его твердому паху.

Герман просовывает ладони под футболку и накрывает полушария моих грудей.

— Что именно? — строит невинное лицо.

— Ты сам предложило посмотреть фильм, а в итоге не смотришь его.

— Ты интереснее этого фильма. И вообще любого. А еще завтра на работу, и вряд ли мы сможем выбраться на свидание. Не хочу терять с тобой время зря. К черту фильм.

Я игриво провожу своими губами по губам Ленца, но не целую. Напоминание о работе отдалось горечью в груди. Я не хотела думать о завтрашнем дне — понедельнике. Обычном сером понедельнике, когда надо ехать на работу к девяти и сторониться Германа. Я чуть отстраняюсь от Ленца я гляжу в его темные глаза. Он переместил руки с моих грудей на спину и ведет их вниз к ягодицам.

— А что было бы, если бы я оказалась настоящей содержанкой?

Этот вопрос не дает мне покоя с того момента, как я вошла в кухню Германа и увидела на столе деньги со своей запиской. Почему он их не убирает?

— Это бы всё упростило.

— Что — всё?

— Всё между нами. Знаешь, мне даже жаль, что ты Вероника Кунгурцева, а не содержанка Ася.

— Интересное заявление, — я чуть отодвигаюсь назад на ногах Германа так, чтобы больше не касаться его каменного члена. — То есть, ты хочешь спать еще с кем-то кроме меня?

— Я такого не говорил. С чего ты это взяла? — хмурится.

— Когда ты думал, что я содержанка Ася, ты говорил, что будешь помимо меня трахать кого угодно.

— Это в теории.

— А на практике?

— А на практике, чтобы трахнуть девушку, ее сначала нужно захотеть. А я вряд ли захотел бы кого-нибудь, кроме тебя, Ника-Ася, — делает акцент на двух именах.

В подтверждение своих слов Герман сжимает мои ягодицы и придвигает меня обратно к своему паху. Он вдавливает меня в член, но я еще не закончила разговор.

— А если бы там в ресторане ты меня узнал, между нами могло бы что-нибудь произойти?

— Конечно, нет! — восклицает громко и едва не добавляет: «Как ты вообще могла подумать, что между нами что-то возможно?».

— Почему?

Мне обидно. Умом понимаю: другого ответа от Германа ждать не стоило. А все равно обидно.

— Потому что ты та, кто ты есть.

— Тогда почему ты сейчас со мной?

— Потому что ты наркотик: один раз попробовав, невозможно остановиться. Лучшим вариантом было бы не пробовать тебя никогда. Но я уже подсел.

Герман переворачивает меня на диван и оказывается сверху. Нависает над моим лицом, щекочет своим дыханием кожу. Вжимается в меня членом.

— И ты ведь тоже не допустила бы ничего между нами, если бы сразу знала, кто я.

Герман не спрашивает. Он утверждает это, как нечто очевидное, с чем не поспоришь. Земля — круглая. Молоко — белое. Ты бы не стала со мной спать, если бы знала, что я Герман Ленц. Вот только я знала, кто он.

Герман склоняется к моей шее и начинает целовать. Его пальцы подцепили тонкие резиночки моих стрингов и тянут их вниз.

Если до этого разговора у меня иногда мелькала в голове мысль признаться Герману в любви с детства, рассказать, что я специально пришла в тот ресторан посмотреть на него, что я знала, кто он такой, когда позволила ему лишить меня девственности, то теперь сомнений быть не может: нельзя рассказывать. Для всех, абсолютно для всех, в том числе для Германа — мы невозможны.

Глава 28. Понедельник

Понедельник дается мне особенно тяжело. Вчера я вернулась домой от Германа в двенадцать ночи. Я сомневалась брать ли с собой цветы, которые Герман подарил в ресторане. И по глазам Ленца видела: он не очень хотел, чтобы я везла их домой. Но я сказала, что хочу забрать их, и Герман не возразил. По дороге домой в такси я боялась, что в темной гостиной первого этажа меня будет поджидать Лена. Увидит меня с букетом и уличит во лжи: что я не в театр с Лидой ходила, а на свидание с ее бывшим мужем. На всякий случай по дороге домой я посмотрела афиши театров и сочинила новую ложь: мы с Лидой смотрели спектакль «Вишневый сад» по пьесе Чехова, он закончился в семь часов, и мы пошли в ресторан, а там познакомились с приятными молодыми людьми, и один из них подарил мне букет.

Но дома меня никто не встретил. Я видела полоски света и под папиным кабинетом, и под Лениной комнатой, и под спальней отца и мачехи. В своей комнате я поставила цветы в вазу, но спрятала ее за комод. Я придирчиво осмотрела свою комнату в поисках следов того, что в мое отсутствие кто-то здесь был. Но на первый взгляд все вещи были в таким положении, в котором я их оставила. Я даже заглянула в свою корзину с грязным бельем в ванной. Вещи валялись в том положении, в котором я их туда бросила. Ну или мне слишком хочется верить в порядочность Лены. Но, Бога ради, не будет же она всерьез лазить по моим ящикам и копаться в моем грязном белье, выискивая следы связи с ее бывшим мужем! Хотя если вспомнить, что она подобрала чужие трусы, не зная наверняка, что они принадлежат именно мне...

Утром в понедельник я завтракаю вместе с Леной. Я не люблю сталкиваться с ней на кухне. Обычно она начинает приставать ко мне с вопросами о работе, Германе, а потом предлагает поехать вместе на ее машине. Но этим утром она молчит и как будто смотрит сквозь меня. Бледная и с красными заплаканными глазами. А потом ставит свою грязную посуду в раковину и, не проронив ни слова, уходит. Через пару минут я слышу, как заводится мотор ее автомобиля во дворе.

У нас с Германом все только начинается, и спешить нам не нужно. Но однажды семейный вопрос встанет слишком остро. А пока мы не торопим события, поэтому на работе притворяемся, что между нами ничего не изменилось. В понедельник в десять, как обычно, встречаемся в «Косте» и обсуждаем моменты из моей стратегии, которые не устроили папу. Герман ни намека не подает, что за выходные между нами что-то изменилось. Разговаривает со мной как обычно: сухо и по-деловому. Я тоже не провоцирую Ленца. Не кокетничаю намеренно, не строю глазки, не вожу под столом носком своей туфли по его ноге, не делаю каких-то еще провокационных действий. Однако я солгу, если скажу, что мне не хочется какого-то знака внимания от Германа. Пускай мимолетного. Пускай всего на секунду. Какую-то особенную улыбку, говорящую «Я еле заснул без тебя». Или взгляда: «Я тебя хочу». Или жеста: «Не могу думать ни о чем кроме тебя». Но ничего. Герман сух, строг и безэмоционален. Я стараюсь быть такой же, но в голове нет-нет да промелькнет мысль: «Это точно тот Герман, с которым у меня вчера было свидание и жаркий секс? Может, напротив меня сидит его двойник? Или брат-близнец?».

Когда наш рабочий завтрак подходит к концу и в «Косту» входит Артем Соколов, я прощаюсь с Германом и пересаживаюсь за столик к своему ухажеру. Нужно же поддерживать легенду, что у нас с Соколовым взаимная симпатия. Может, повезет, и в кафе зайдет Лена, увидит меня флиртующей с Соколовым. Было бы не плохо. Я жду, что Герман уйдет из «Косты», чтобы я могла нормально позаигрывать с Артемом. Но он не уходит.