Мы (не)возможны

Глава 43. Позитивный визит

Я забираю из офиса свои вещи и документы за один день. Их не много скопилось за несколько месяцев работы у папы. Но даже собирая эти мелочи, руки трясутся. И не покидают мысли о том, что там дальше по коридору через несколько дверей от меня находится Герман. В глубине души я жду, что он придет ко мне. Даже задерживаюсь в офисе до самого вечера, хотя делать тут мне нечего. Просто сижу в компьютерном кресле и смотрю на дверь. Жду, что распахнется, войдет Герман и тут же закроет ее на замок. А затем разложит меня на моем рабочем столе. Будет целовать страстно-страстно и шептать нежности. Герман не приходит.

В девять вечера, когда я понимаю, что ждать дальше бессмысленно, внутри у меня словно что-то надламывается. Я изо всех сил стараюсь не плакать, но слезы все равно текут. Я каждой клеткой тела, каждым миллиметром кожи ощущаю наш конец. Я потеряла Германа. Навсегда.

И хотя расстаться было моим решением, я все же в тайне мечтала, что Герман что-нибудь придумает. Не знаю, что. Может, вернет папе акции и тем самым чуть-чуть смягчит его. Или убедит отца, что любит меня и никогда не бросит меня, как Лену. Герман же меня любит? Он ни разу не говорил мне этих слов. Но ведь любит же? Иначе зачем все это было?

Зажав ладонью рот, всхлипываю. А затем беру два пакета вещей и ухожу из офиса навсегда. Я не уезжаю в Санкт-Петербург сразу. Мне требуется несколько дней, чтобы упаковать все вещи, что-то отправить посылками. Много времени уходит на разговоры с отцом, когда он призывает меня одуматься и не уезжать, а я посылаю его куда подальше и говорю, что не хочу больше видеть. Тогда отец начинает обвинять меня в том, что я променяла семью на предателя. Еще несколько раз грозит, что если не прекращу «путаться» с Германом, он просто упрячет его за решетку, потому что там «гнусным предателям» самое место. И так по кругу. Но на самом деле от стремительного отъезда меня останавливает другое. Меня не покидает ощущение, что напоследок я должна поговорить с Леной.

Из того, что я знаю: она гнала на высокой скорости где-то по улицам Подмосковья. А в Подмосковье не везде работают уличные фонари, плюс сейчас сильный гололед. Лену занесло на повороте, и она на всей скорости въехала в дерево. Подушки безопасности сработали, но Лена все равно сильно пострадала. У нее произошел разрыв селезенки и перелом нескольких ребер, а также пострадал глазной нерв, из-за чего она теперь хуже видит на один глаз. Лена остается в больнице, ее состояние стабильное. Вчера ее перевели из реанимации в обычную палату.

Не знаю, почему, но я не хочу, чтобы Лена думала, будто я специально назло ей увела у нее мужа. А она, папа и мачеха, кажется, думают именно так — ненавижу Лену, поэтому решила забрать у нее то, что она желает больше всего — ее мужа. Но ведь это не так. Я не забирала у Лены Германа специально, чтобы ей насолить. Я просто люблю его так же сильно, как она, и ничего не могу с собой поделать. К тому же Герман развелся с Леной задолго до того, как я вернулась в Москву, и мы с ним встретились.

Я еду к ней в больницу. Из бесконечных громких разговоров отца и мачехи я знаю, в какой больнице она лежит и какие у нее часы приема. Показав на проходной паспорт, получаю пропуск и иду в указанном направлении. Мне нужно хирургическое отделение. Сняв в гардеробе шубу и надев бахилы, поднимаюсь на нужный этаж. Большая металлическая дверь с надписью над ней «ХИРУРГИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ» находится сразу. Войдя в нее, осматриваюсь.

Обычный больничный коридор с множеством палат. Чисто, светло. Половина дверей открыта, пациенты ходят туда-сюда, кто-то сидит на диванах в коридоре. Я не знаю, какой номер палаты у Лены, поэтому направляюсь к сестринскому посту. Женщина средних лет в светло-голубой форме медсестры разговаривает с молодым врачом в белом халате. Он дает ей наставления по поводу какого-то пациента Краснова. Заметив меня, замолкает и поворачивает голову с вопросительным взглядом, мол, вы кто и чего вам. Я сразу обращаю внимание, что у врача пронзительные голубые глаза. Они красиво контрастируют с его черными волосами. А затем опускаю взгляд на его бейджик: Холод Сергей Львович.

— Извините, я пришла навестить Елену Ленц. В какой она палате?

Мне сложно дается произнести имя сводной сестры с ее фамилией. Потому что после развода она продолжает носить фамилию Германа.

— В первой вип-палате, — отвечает врач вместо медсестры. — Вы ей кем приходитесь?

Я теряюсь.

— Сестрой, — брякаю.

В груди поднимается протест от того, что назвала себя сестрой Лены. Но это было первое, что пришло на ум.

— Мы недавно перевели ее из реанимации, она еще слаба. Навещать можно, но давайте без шокирующей информации.

— Какой шокирующей информации? — не понимаю.

— Любой. Она еще слаба, стрессы ни к чему. Говорите с ней о чем-нибудь хорошем и позитивном.

— Вы ее лечащий врач?

— Да.

— Вы ее оперировали?

— Да.

— Как она?

— Прогноз хороший, но, повторюсь, она еще слаба. Говорите с ней о чем-нибудь добром и хорошем. Извините, мне пора.

Врач обходит меня и устремляется вперед по коридору. Я провожаю его взглядом.

— Просто у нас в прошлом месяце был случай, — вырывает меня из размышлений голос медсестры, — когда к очень тяжелому пациенту после семичасовой операции пришли родственники и сказали, что у него жена погибла. Ему стало так плохо, что его еле откачали. Это как раз был пациент Сергея Львовича.

— У нас, слава Богу, все живы.

— Ну и прекрасно. Первая вип-палата там, — показывает пальцем на нужную дверь в метрах двадцати от нас.

— Спасибо.

Я подхожу к двери, но не спешу опускать ручку. Несколько секунд думаю. Меня останавливает предостережение врача. Я не знаю, можно ли назвать мой предстоящий разговор с Леной позитивным. Да и вообще мой визит в целом. Но я ведь хочу объяснить Лене, что не преследую цели сделать ей больно. Я не ненавижу ее. Это, кстати, я теперь точно понимаю. Увидев настоящую ненависть, — папы к Герману, — я поняла, что мои чувства к Лене и мачехе — это легкое раздражение. Я не желаю никому из них смерти или тюрьмы. Я искренне хочу, чтобы Лена поправилась. И я раскаиваюсь, что вывалила ей про трусы и секс с Германом в лофте. Это была лишняя информация. Сделав глубокий вдох, я опускаю дверную ручку и вхожу в палату к сводной сестре.

Глава 44. Дырка

Лена лежит с закрытыми глазами. Но как только я делаю в палату пару шагов, слегка поднимает веки. Она в больничной сорочке, по грудь укрыта одеялом. Изголовье кровати слегка приподнято, в руке капельница. Долго смотрит на меня из-под полуопущенных век.

— Кхм, привет, — первой прерываю тишину.

Она не отвечает. Тогда я осмеливаюсь сделать несколько шагов в палату и присесть на рядом стоящий с койкой стул.

Вип-палата действительно вип. Здесь симпатичный свежий ремонт, холодильник, микроволновка, круглый обеденный стол, а на стене висит плазма. Есть вместительный шкаф для одежды и собственная ванная.

Лена поворачивает ко мне светлую голову, но продолжает молчать.

— Как ты? — спрашиваю первое, что приходит на ум.

— Чего тебе? — отвечает недружелюбно.

Я игнорирую ее враждебный тон, хотя внутри вспыхивает возмущение. По большому счету я не обязана навещать Лену и что-то ей объяснять. Но раз уж я все-таки пришла, то решаю поговорить.

— Я пришла объяснить тебе ситуацию со мной и Германом. Я не понимаю, с чего вы все взяли, что я встречалась с ним, чтобы насолить тебе, чтобы специально сделать тебе больно. Мои отношения с Германом вообще никак с тобой не связаны.

Я замолкаю, ожидая от Лены реакции, но она выжидающе молчит, продолжая смотреть на меня. Когда проходят несколько секунд, а Лена так и не произносит ни звука, я решаю продолжить:

— Я влюбилась в Германа, когда мне было десять лет. — На бледном лице сводной сестры мелькает тень удивления. — Можешь не верить, но это так. По-настоящему влюбилась. Он приезжал к тебе, потому что ты была его девушкой, а я смотрела на него и понимала, что влюбилась. Я любила его в десять лет, в одиннадцать и в двенадцать, когда он сделал тебе предложение, и вы объявили о скорой свадьбе. Мне было тяжело вынести эту новость, поэтому я решила переехать жить к бабушке. Я уехала в Питер в двенадцать лет, потому что любила Германа, а он женился на тебе.

Лена теперь полностью распахнула глаза. Внимательно меня слушает. Только не понимаю, почему молчит. Ей трудно говорить? Возможно.

— Я взрослела, а мое чувство к Герману никуда не уходило. Тринадцать лет, четырнадцать, пятнадцать... Я продолжала любить его, хоть и видела только на фото в твоих соцсетях. Знаешь, сколько раз я сама хотела разлюбить его? Если бы я могла выбирать, кого мне любить, то я никогда бы не выбрала любить твоего мужа. Честно, Лена. Нет ничего хуже, чем любить чужого мужа и знать, что вы никогда не будете вместе.

Она продолжает молчать. Только смотрит на меня во все огромные карие глаза. Кроме удивления я больше ничего не могу прочесть по ее лицу.

— В институте я ходила на свидания с другими парнями. Но ни к кому я и близко не чувствовала того, что к Герману. Мне было уже девятнадцать, а я все еще любила его. Даже учеба во Франции не помогла. Я как фанатичка продолжала каждый день заходить в твои соцсети, чтобы посмотреть, не появилось ли новых фотографий Германа.

Я замолкаю перевести дыхание. У Лены на тумбочке возле кровати стоит стакан воды, и мне до ужаса хочется из него отпить. От волнения в горле пересохло. Но я, конечно, не решаюсь это сделать.

— А потом я узнала, что вы с Германом развелись. Но даже после новости о вашем разводе я не питала никаких иллюзий. Хотя, не буду скрывать, маленький-маленький лучик надежды у меня появился. Ну‚ знаешь, из разряда чуда.

Лена ухмыляется. И это ее первая внятная реакция с начала моего рассказа.

— Осенью папа велел мне переехать в Москву. Я и сама об этом задумывалась, так как в Москве больше карьерных возможностей. Я переехала. А через несколько дней после своего приезда случайно услышала, как папа разговаривал по телефону с Германом, и в разговоре прозвучало место и время, где Герман будет проводить встречу с друзьями. Я решила поехать в этот ресторан. Но не для того, чтобы соблазнить твоего бывшего мужа, а просто посмотреть на него со стороны. Я же не видела его вживую с двенадцати лет. Мне нужно было проверить, настоящие ли у меня к нему чувства. А вдруг я вообще выдумала всю эту любовь? Ну, знаешь, как к актеру или как к певцу. Может, это вообще было что-то платоническое? В общем, я попросила свою подругу Лиду пойти со мной в ресторан, в котором должен был быть Герман.

Лена искренне заинтересована моим рассказом.

— А в ресторане произошло то, чего я совсем никак не ожидала. О чем даже мечтать не смела — я понравилась Герману. Он не узнал меня, думал, что видит впервые. Он первый проявил инициативу познакомиться. Там были другие девушки, но Герман разговаривал только со мной. Я видела его интерес к себе, я видела, что нравлюсь ему. Я не сказала ему, кто я на самом деле. Я представилась ему вымышленным именем. Ты вряд ли меня сейчас поймешь, потому что не думаю, что в твоей жизни было что-то такое, чего бы ты десять лет страстно желала, а потом оно само упало тебе в руки. Но у меня было именно такое ощущение. Я десять лет мечтала о Германе, и вот он сам упал ко мне в руки. Я не могла отказаться от него. Просто не могла, понимаешь? Я убедилась, что по-настоящему люблю Германа, и я не могла от него отказаться. Даже несмотря на то, что он твой бывший муж. Несмотря ни на что. Я смотрела на Германа и понимала: я люблю его.

Посвящать Лену в подробности наших отношений не хочу. Это только между мной и Германом, я не хочу рассказывать об этом третьим лицам.

— Я рассталась с Германом, — добавляю. — Папа поставил ультиматум. Я не хочу, чтобы Герман сидел в тюрьме, поэтому наши с ним отношения прекращены. Я уволилась из компании и возвращаюсь в Санкт-Петербург. Вот и вся правда, Лена. Я не мстила тебе, не встречалась с Германом специально назло тебе, не издевалась намеренно над тобой. Ты здесь вообще не при чем. Мне не важно, кто у Германа бывшая жена: ты или какая-то другая женщина. Я просто люблю его с десяти лет и ничего не могу с собой поделать. Я хотела быть с Германом просто потому, что мне никто кроме него не нужен.

Вот теперь я замолкаю и выжидающе смотрю на сводную сестру. Я обнажила перед ней душу. Мы не подруги, у нас нет привязанности друг к другу, но я не хочу, чтобы меня считали последней тварью, которая охотится на чужих мужей.

— Ничего мне не скажешь? — не выдерживаю тишины.

Лена смеряет меня взглядом.

— Ты мелкая дрянь и потаскуха.

Слова сводной сестры настолько неожиданны, что я отшатываюсь назад, но упираюсь в спинку стула.

— Если Герман не узнал тебя в ресторане, значит, просто снял как шлюху, — продолжает зловещим голосом. Ни капельки не слабым после операции. — Ты для него дырка, которую можно выебать и выбросить. Это он и намеревался сделать, познакомившись с тобой в ресторане. Но потом вы, видимо, встретились на работе. Ну а раз дырка под рукой, то почему бы не ебать ее дальше. Но так, чтобы никто не знал и не видел. Герман скрывал отношения с тобой, потому что ты для него не больше, чем дырка. Вот и все. Когда Герман любит по-настоящему, он не прячет девушку. Уж я-то знаю, о чем говорю. А ты, Вероника, самая настоящая шлюха. Обыкновенная проститутка. Спасибо, что поддержала мужское здоровье Германа, но теперь в твоих услугах больше никто не нуждается. Мой муж будет со мной. — Пока я пребываю в шоке, Лена берет с тумбочки телефон и нажимает боковую кнопку. — С минуты на минуту Герман придет меня навестить. Он звонил час назад и сказал, что едет сюда. Так что убирайся вон, шалава. Ноги твоей чтобы здесь больше не было.

Глава 45. Верю

Из палаты Лены я выхожу, не видя и не чувствуя ничего вокруг. У меня нет слез или истерики, только полнейший ступор. Слова сводной сестры со всей силы ударили меня кирпичом по голове. Покинув хирургическое отделение, я не вызываю лифт, а иду вниз пешком. В ушах стучат злые заявления Лены: «дырка», «снял тебя как шлюху», «выебать и выбросить». Горечь и обида от того, что Лена права, расползаются по телу. Герман ведь действительно снял меня в том ресторане как шлюху на одну ночь. И ему очень зашло, когда я притворилась содержанкой. Ну а потом мы встретились на работе, и он решил: почему бы не продолжить кувыркаться с ней дальше?

Горло стягивает колючей проволокой слез. Я плохо чувствую ступеньки под ногами, поэтому спускаюсь по лестнице, крепко держась за перила. Я кожей ощущаю, как разрушился мой мир. Это в сто раз больнее, чем мечтать о женатом Германе. Потому что тогда я не знала, как это — быть с ним. Я не пробовала на вкус его губы, не держала его в своих руках, не засыпала в его объятиях. Но теперь, после того, как я прикоснулась к Герману, — потерять его намного больнее, чем не иметь никогда.

Спустившись на первый этаж и сделав пару шагов по направлению к гардеробу, резко торможу. Чувствую, как ноги наливаются свинцом. Герман снимает с себя зимнее пальто и сдает его в гардероб. Получает номерок, кладет в карман черных брюк. Я слишком поздно отмираю, поэтому не успеваю спрятаться. Герман разворачивается и сразу видит меня.

— Вероника!

Он стремительно направляется ко мне. Через пару секунд оказывается вплотную.

— Ника... — сначала опускает руки мне на плечи, а затем притягивает к себе. — Боже... Я так соскучился по тебе, родная.

Он обнимает меня, прижимает к своему телу, зарывается лицом в мои распущенные волосы. А я стою как статуя и не двигаюсь. В висках лишь одна мысль пульсирует: «Лена была права, он приехал к ней, он ее навещает».

— Малыш, без тебя не хочется вставать по утрам, — скулит мне на ухо.

Меня начинает колотить мелкой дрожью. Злость, агрессия вырываются наружу.

— Убери от меня свои руки, — рычу.

Герман чуть отстраняется, смотрит на меня. На его лице недоумение. А у меня от злости губы дрожат, кулаки сжимаются. Он замечает мое состояние, молча берет меня за предплечье и отводит в сторону. Мы оказываемся под лестницей, по которой я только что спустилась вниз из хирургического отделения.

— Вероника, — первым начинает. Герман предельно серьезен. — Я прошу тебя: дай мне немного времени. Мне нужно разобраться со всем этим дерьмом, которое устроил твой отец. Я не звонил тебе, потому что мне нужно было время подумать, как действовать дальше. Я слышал, что ты уволилась из компании. Возможно, это верное решение. Хотя теперь твой отец ненавидит меня вдвое больше, считая виновным в твоем уходе. Клянусь: я обязательно со всем разберусь. Просто дай мне немного времени.

Меня не трогают обещания Германа. Я чувствую, как в груди зияет огромная дыра. Боль невыносимая. Вдохнуть невозможно.

— Ника... — выдыхает мое имя и берет лицо в ладони. — Я все улажу, обещаю тебе.

— Ты снял меня в том ресторане как шлюху? — вырывается вопрос. — Я была тебе нужна только для секса?

Зачем я спрашиваю, если сама знаю правду? Ну а как кого он меня снял, если не как шлюху? Не жениться же он на мне возжелал в том ресторане.

Герман растерян моим вопросом.

— В том ресторане ты мне понравилась. Потом я узнал тебя лучше и захотел с тобой быть по-настоящему.

Я сглатываю колючий ком в горле.

— Ник, что ты себе уже надумала?

— Я ничего не надумала. Я просто смотрю на факты. Ты снял меня в ресторане как шлюху на одну ночь. Потом мы якобы встречались, но ты меня от всех прятал. При этом ты продолжал общаться с Леной, а сейчас и вовсе пришел навестить ее в больницу. Зачем было морочить мне голову? Ну и был бы со своей Леной! — я срываюсь на крик.

— Я пришел в больницу, чтобы поставить с Леной окончательную точку. Я пришел объяснить ей, что наш брак завершен окончательно и бесповоротно. Я понимаю, что, наверное, больница — не лучшее место для такого разговора. Лена попала в серьезную аварию, ей сделали операцию, она слаба. Но если я буду искать удобный момент, то никогда его не найду. Поэтому да, я пришел в больницу к Лене, но не для того, чтобы проведать ее и справиться о ее здоровье, а чтобы поставить жирную точку. Я не хочу быть с Леной. Я хочу быть с тобой, Вероника. Слышишь меня? С тобой!

У меня внутри что-то надламывается. Наверное, это моя броня. Я не могу больше сдерживаться, всхлипываю. Роняю голову, и Герман тут же сжимает меня в сильных руках. Я плачу ему в плечо. Мне больно. Мне нестерпимо больно. Я хочу верить Герману, но...

— Всё против нас, — произношу сквозь слезы.

— Ника, клянусь, я улажу это. Я уже занимаюсь этим вопросом. Дай мне немного времени.

— Как ты можешь это уладить? Папа категоричен. Он убежден, что спасает меня от гнусного предателя. Он реально посадит тебя в тюрьму, если мы продолжим отношения.

— Не посадит.

— Папа считает, что ты сломаешь мне жизнь так же, как сломал ее Лене.

Герман отрывает меня от своего плеча и, взяв в ладони мое лицо, поднимает на себя.

— А что думаешь ты? — всматривается мне в глаза. — Ты еще хочешь со мной быть?

Делаю судорожный вдох. Вытираю лицо рукавом шелковой блузки.

— Я приняла решение расстаться с тобой не потому, что я хотела этого, а чтобы избежать войны с папой. Если такова цена твоей свободны и твоего благополучия, значит, так тому и быть.

Герман отрицательно качает головой.

— Нет, Ника, этому не бывать.

— Ты собираешься воевать с папой? Пожалуйста, не надо.

Мои глаза снова наливаются слезами. От одной только мысли, что Герман и отец одновременно пустят в ход компроматы друг против друга, мне становится дурно.

— Я ищу способы разобраться с этим дерьмом. Мне просто нужно немного времени. Но я обязательно все улажу. Ты веришь мне?

Герман сжимает мое лицо в ладонях, заставляет меня смотреть на него. Каждый раз, когда я хочу опустить лицо в пол, он не дает мне это сделать.

— Ника, пожалуйста, скажи: ты веришь мне?

Я не знаю, что ответить. Я очень хочу верить Герману. Очень хочу, чтобы он договорился с папой полюбовно. Чтобы не было никаких компроматов и тюрем.

— Ника, ты веришь мне?

Смотрю в темные серьезные глаза напротив. А в голове фразы Лены:

«Ты для него дырка, которую можно выебать и выбросить».

«Герман скрывал отношения с тобой, потому что ты для него не больше, чем дырка».

«Мой муж будет со мной».

А следом фразы Германа:

«В том ресторане ты мне понравилась. Потом я узнал тебя лучше и захотел с тобой быть по-настоящему».

«Я пришел в больницу, чтобы поставить с Леной окончательную точку».

«Я не хочу быть с Леной. Я хочу быть с тобой, Вероника».

«Я все улажу».

— Ты веришь мне, Ника? — повторяет пылко свой вопрос.

Закрываю глаза, слезинки выбегают из-под опущенных век и скатываются по щекам.

— Верю, — шепчу.

Глава 46. Прощай

Герман

У двери в палату Лены еще раз собираюсь с мыслями. Разговор предстоит тяжелый. Хотя таких тяжелых разговоров о разводе у нас было уже несколько, но почему-то именно этот ощущается как бетонная плита. Наверное, потому что после него я твердо намерен вычеркнуть бывшую жену из своей жизни. Окончательно. Бесповоротно. Не общаться с ней, не здороваться, не поздравлять с праздниками. Забыть про нее, как про бывших одноклассников, которых не видел после школьного выпускного.

Когда Лена попала в аварию, она ехала ко мне. Позвонила мне в двенадцать ночи, проорала истерично, что скоро будет у меня, и бросила трубку. Но так и не доехала. На следующий день я узнал от своего подчиненного — непосредственного начальника Лены — что она попала в ДТП. Пора прекращать это. Она не может больше звонить мне по ночам и приезжать в мою квартиру, когда ей вздумается. Надо оборвать это, как бы больно ни было. Я, конечно, отчасти сам виноват, что у Лены сохраняются иллюзии на наш счет. Я сохранил с ней общение и несколько раз занимался сексом после развода. Что касается общения — я не хотел столь категорично вычеркивать из жизни человека, с которым прожил десять лет и который ничего плохого мне не сделал. А что касается секса — я пытался проверить собственные чувства. Есть ли у меня что-то к Лене? Возможно, я совершил ошибку, уйдя от нее? Вдруг у меня просто кризис среднего возраста, а на самом деле я люблю Лену? Я мучился этими вопросами, пока не встретил Веронику. С ней я быстро понял, что никакого кризиса среднего возраста у меня нет, а я просто разлюбил бывшую жену. Вот такой я мудак и подонок — взял и разлюбил на ровном месте спустя десять лет брака.

Опускаю ручку и вхожу в палату. Лена не спит. Наши взгляды встречаются, и я сразу понимаю, что бывшая жена зла. Скорее всего, из-за прихода Вероники. Я, кстати, не спросил у Ники, о чем она говорила с Леной. Да не важно. Мне надо свою тему обсудить.

— Привет, — улыбаюсь и делаю пару шагов к кровати Лены.

Ее лицо заметно смягчается. Уходят строгость и злость, кожа разглаживается. У Лены в руке капельница, изголовье кровати поднято. Она в больничной сорочке и укрыта одеялом по пояс. Я сажусь на стул возле постели.

— Привет, дорогой, — произносит с любовью и тянется ко мне рукой с капельницей в вене.

Я быстро сжимаю ее холодную ладонь как бы в знак приветствия и убираю обратно к ней на живот.

— Я так рада тебя видеть, Гера. Обними меня, — жалобно просит.

Я лишь вздыхаю и ослабляю галстук.

— Лен, нам надо поговорить. Еще раз.

Она моментально становится серьезной. В глазах появляется страх.

— Что случилось?

Как будто не понимает.

— Лен, так не может больше продолжаться. Мы с тобой развелись. Официально. Между нами все кончено. Я хочу, чтобы ты поняла это.

У Лены начинают трястись губы. В предыдущие разы, когда это происходило, я сразу начинал чувствовать себя полнейшим мудаком. Тут же бросался жалеть Лену и говорить, какая она замечательная. Но больше я не хочу это делать. Я не хочу чувствовать себя виноватым в нашем разводе. Я не хочу жалеть чувства бывшей жены. Потому что жалость не приносит ничего хорошего.

— Боже мой, Герман, — бормочет дрожащими губами. — Это из-за этой прошмандовки, что ли? Да что она с тобой сделала?

— Не говори так о Веронике, — прошу со строгостью в голосе.

— Герман, ты это серьезно? — смеется немного нервно.

— Абсолютно.

— Она сейчас приходила ко мне. Знаешь, что она рассказала?

Я молчу. Нет, не знаю. Я не спросил у Ники цель ее визита к Лене.

— Она рассказала мне, как вы с ней встретились в ресторане. Она пришла туда специально, зная, что ты там будешь. Намеренно хотела тебя соблазнить назло мне. А ты просто ее не узнал. Герман, эта девка... — Лена на секунду замолкает, подбирая слова. — Она с детства такой была, понимаешь? Вредной, мстительной. Она и в десять лет все делала назло мне. Она ненавидит меня просто за факт моего существования. Хотя я вообще ничего плохого ей не сделала! А она ненавидит меня непонятно за что. И вот теперь она решила намеренно залезть тебе в штаны, чтобы позлить меня. Но ладно она. С ней все понятно. Но ты? Как ты мог повестись на ее провокации? Неужели ты не видел, что ты для нее просто средство отмщения мне?

Лена глядит на меня с укором. Мол, как ты мог? Как ты не распознал в ней мерзкую гадину?

— Это неправда, — спокойно отвечаю.

— Что неправда? Что она специально поплелась в какой-то ресторан соблазнять тебя назло мне? Она сама мне только что это сказала.

Вероника и мне призналась, что в том ресторане знала, кто я такой. Это оказалось не просто неожиданным, а шокирующим. После ухода Ники я сам долго ломал голову, зачем она сделала это. Ответа я не нашел. Понятия не имею, зачем Веронике нужно было соблазнять меня. Однако в заявления Лены все равно не верю. Вот просто интуитивно не верю, что Ника соблазнила меня специально, чтобы насолить Лене. Во-первых, если так подумать, Вероника и не соблазняла меня как-то специально. Она сидела за столиком с подругой, пила кофе. На меня почти не смотрела. Мы с Марком и Севой сами пригласили девушек за наш столик, я первым начал разговор с Никой, потому что она мне понравилась. Мне не были интересны другие девушки за нашим столом. Вероника лишь предложила мне уйти из ресторана вместе. Почему она это сделала, заранее зная, кто я такой? Почему она отдалась мне девственницей? Почему она прикинулась содержанкой? Я не знаю. Да мне и не важно, если честно. Я просто знаю, что Ника не преследовала корыстного умысла подгадить Лене, причинить ей боль. Я знаю, что Ника не использовала меня как средство мести сводной сестре. Потому что я видел, как Ника плавилась в моих руках. Потому что я видел, как она на меня смотрела. Потому что я считал ее сумасшедший пульс во время нашего секса. Это невозможно подделать.

— Герман, ты думаешь я вру, что ли? — Лена оскорбляется.

— Я не говорил, что ты врешь.

— Ты назвал мои слова неправдой.

— Я назвал неправдой то, что Вероника использовала меня против тебя.

— Но она сама десять минут назад сказала мне, что специально соблазнила тебя, зная, что ты мой муж.

— Я не был твоим мужем, когда встретился с Вероникой в ресторане.

— Ну что ты цепляешься к словам? — Лена повышает голос. — Она сказала, что намеренно начала с тобой отношения, чтобы отомстить мне.

— Я в это не верю.

— В смысле не веришь? Она сама сказала мне только что!

— Я не верю.

— То есть, по-твоему, я вру?

— Я этого не говорил.

Лена теряет терпение. Я тоже. Я пришел поставить между нами окончательную точку, к чему этот разговор о Веронике? Даже если Ника специально соблазнила меня, чтобы насолить Лене. К нам с Леной, к нашему разводу это отношения не имеет.

— Лена, я хочу, чтобы ты услышала меня, — вкрадчиво начинаю. — Ты должна понять: наш брак завершен. Мы больше не будем вместе.

Лена рвано выдыхает. Смотрит в белый потолок, моргает быстро-быстро. Из уголков ее глаз вытекают слезинки.

— Лена, пожалуйста, не надо мне писать. Не надо мне звонить. Не надо ко мне приезжать. Между нами все кончено. Я прошу: забудь меня.

Бывшая жена поворачивает ко мне лицо в слезах.

— Что она с тобой сделала? Загипнотизировала тебя?

— Наш с тобой разрыв никак не связан с Вероникой. Мы развелись задолго до моей встречи с ней.

— Почему, Герман? — всхлипывает. — Почему? Что я сделала не так? Разве я была плохой женой?

Раньше, когда Лена произносила эти вопросы, я чувствовал себя последней мразью. Потому что объективно: у нас был неплохой брак, мы нормально жили, у нас были чувства, секс, духовная близость. Все как полагается влюбленным молодоженам. А потом постепенно я стал охладевать. Я не знаю, почему. Одно могу сказать точно: Лена не изменилась. Но изменился я сам. Она продолжала оставаться хорошей женой, мои костюмы всегда были идеально отпарены, дома после работы меня ждал шикарный вкусный ужин ее собственного приготовления, а не покупная доставка. Лена старалась для меня. Она любила меня. А я ее больше нет.

Возможно, если бы у нас были дети, то развода бы не случилось. Может быть, я бы и не охладел к Лене. Я бы видел ее в новом качестве — в качестве матери моих детей. Я бы, безусловно, любил своих детей. Я бы, наверное, любил бы их мать. Но детей у нас не получилось, хотя мы оба хотели. И тогда я понял: любовь прошла, а больше меня с Леной ничего не связывает. Смысла тянуть эту лямку я не видел. Мне больше не хотелось спешить к Лене домой, как раньше. Больше не хотелось наслаждаться ее обществом, ее телом. Из любимой жены она превратилась для меня просто в сожительницу. Тогда я решился на развод, но винил, корил себя, что плохо поступаю с близким человеком. Особенно когда Лена начинала задавать такие вопросы: «Почему? Что я сделала не так? Разве я была плохой женой?». Однако сейчас, снова слушая эти вопросы, я больше не испытываю чувство вины.

— Дело не в тебе, Лена. Дело во мне. Я изменился.

— Чушь собачья! — взвизгивает. — Люди не меняются!

— Как оказалось, меняются. А вместе с ними меняются и их чувства.

— Если бы не эта прошмандовка, то мы были бы вместе! — выплевывает яростно.

— Не называй так Веронику.

— Почему ты ее защищаешь!?

— Потому что я ее люблю! — выкрикиваю громко на всю палату.

Лена осекается. Я тоже. Я сказал вслух то, о чем раньше даже не задумывался. Секунды идут, Лена таращится на меня, округлив глаза. А у меня появляется ощущение, что я произнес самые правильные слова в своей жизни. Я люблю Веронику.

— Я люблю ее, — повторяю снова. На этот раз тихо, но твердо. — Прости, Лена. Но ты должна понять, что между мной и тобой больше ничего невозможно. Я люблю другую девушку, и я хочу быть с ней. Я счастлив с ней. Лучшее, что ты можешь сделать — это поскорее забыть меня и встретить нового человека, который сделает тебя счастливой. — Я поднимаюсь со стула под ошарашенный взгляд Лены. — Поправляйся. И прощай.

Глава 47. Бабушка

Вероника

Питер встречает ледяным порывом ветра прямо в лицо. Выйдя с чемоданом из «Сапсана», я накидываю на голову поверх шапки капюшон шубы. Достаю из карманов перчатки и надеваю на руки. Иду по перрону вслед за торопящейся толпой. Я не сообщала бабушке, что приеду. Не хотела, чтобы она сильно переживала. Про мой роман с Германом она знает. Отнеслась к нему настороженно и просила меня быть на чеку. Как в воду глядела.

Большинство своих вещей я отправила посылками, получу их в ближайшие дни. А сейчас, катя по перрону чемодан, ощущение, будто в него вместилась вся моя жизнь. Накануне отъезда у меня состоялся еще один серьезный разговор с папой. Ничего нового там не прозвучало. Отец искренне убежден, что Герман предатель, подлец и последняя сволочь. В общем, недостойный нашей семьи человек. Поэтому если я продолжу «с ним путаться», он сделает так, что я точно больше никогда не увижу Германа. Что касается моего увольнения и отъезда из Москвы, папа уверен: это бабушка меня надоумила. Старая выжившая из ума карга. Это папина цитата.

Я немного в шоке от того, в насколько искаженной реальности живет мой отец. Но у него своя собственная правда, и его невозможно переубедить. Герман предал нашу семью — и точка. Герман низкий и подлый человек раз после одной сестры сразу потащил в постель вторую. Достойные люди так не поступают. А недостойным в нашей семье места нет.

Такси тормозит у третьего подъезда серой девятиэтажки в спальном районе Санкт-Петербурга. Сердце щемит. Я прожила здесь счастливые годы. Я не знаю, дома ли бабушка. Она не работает, но все равно у нее полно забот. Все время куда-то бежит, спешит. Я захожу в подъезд, поднимаюсь на лифте на седьмой этаж и открываю дверь в квартиру своим ключом. В прихожей и в комнатах горит свет, на кухне работает телевизор: бабушка дома.

— Ба! Это я! — кричу. — Сюрприз!

По коридору слышатся торопливые шаги.

— Ника! — хватается за сердце. — Господи! — в следующую секунду бабушка бросается ко мне. — Ты почему не предупредила? Боже мой...

Бабушка крепко обнимает меня, и я ее в ответ. Вдыхаю ее уютный запах: ванили и корицы. Бабушка любит печь, поэтому от нее всегда пахнет чем-то сладким и вкусным.

— Почему ты не сказала, что приедешь? Я бы твой любимый пирог испекла.

— Еще испечем, ба.

Я чуть отстраняюсь от нее, чтобы раздеться.

— Ты просто в гости? У тебя отпуск? — разглядывает меня. В голубых глазах бабушки сверкает недоверие. Первая радость сошла, и она заподозрила что-то неладное.

Я не собираюсь обманывать бабушку. Во-первых, у меня нет от нее секретов, а во-вторых, она очень проницательна. Несмотря на пенсионный возраст и седые волосы, у бабушки очень ясная и светлая голова, а годы работы в банке научили ее видеть людей насквозь.

Бабуля поправляет очки в модной оправе.

— Ника, что стряслось?

— Я вернулась жить к тебе. Примешь меня? — спрашиваю шутливо.

Я вешаю шубу в шкаф и переобуваюсь в свои тапочки. Под недоуменный взгляд бабушки прохожу в ванную и мою руки. Бабуля стоит за спиной и несколько секунд сканирует меня в зеркало.

— Я рассталась с Германом, — отвечаю на ее немой вопрос и чувствую, как в горле собираются слезы. — Папа узнал про нас и категорически против. — Закрываю кран и вытираю руки полотенцем. — Он давно недоволен Германом, с тех пор, как тот развелся с Леной. Папа считает Германа предателем и не хочет видеть его в своей семье. Мне запрещено приближаться к Герману. Папа пригрозил посадить его в тюрьму, если я продолжу «с ним путаться». Представляешь, у папы есть какой-то компромат на Германа. Настоящий компромат со всеми случаями, когда и где Герман нарушал закон. Папа всерьез намерен пустить компромат в ход, если я не прекращу с Германом отношения. Мне пришлось прекратить.

Бабушка как будто не удивлена. А у меня глаза на мокром месте.

— Скажешь что-нибудь?

Бабуля задумчиво трет подбородок.

— И чего это я не догадалась собрать компромат на Валеру‚ когда твоя мама начала с ним встречаться. Он мне тоже тогда не понравился.

— Бабушка!

— Я серьезно. Когда твоя мама привела его сюда в эту квартиру, чтобы познакомить со мной, он мне совершенно не понравился. У него на лбу было написано, что только о деньгах думает. А я таких людей не люблю и считаю их недостойными нашей семьи.

— Это ты сейчас папу цитируешь? Он то же самое говорит про Германа.

Я обхожу бабушку и направляюсь в свою комнату. Плюхаюсь на кровать, заправленную мягким коричневым пледом. Беру плюшевого зайца и обнимаю. Здесь все такое родное. Я люблю эту комнату гораздо больше своей спальни в папином доме. Мой письменный стол завален учебниками из университета. В углу стоит книжный стеллаж с любовными романами и книгами по маркетингу. У противоположной стены шкаф с одеждой, которую я не забрала в Москву.

Бабушка становится в дверях комнаты.

— А Герман что? — спрашивает.

— Герман пообещал мне все уладить. Попросил немного подождать.

Сглатываю тугой ком. Я изо всех сил стараюсь верить Герману. Но каждая мысль, что мы расстались навсегда, разрывает меня на части. У меня нет ничего кроме надежды, что Герман действительно все уладит. А если не уладит, не договорится как-то с папой... Я даже думать об этом боюсь.

Я не знаю, сколько мне ждать. Я не знаю, сколько Герману требуется времени. Неделя? Месяц? Год? А если он передумает? А если он встретит другую девушку и полюбит ее? А если он вернется к Лене?

Слезы бегут по щекам. Сердце ноет так, будто в него вонзили осиновый кол. Я как могу отгоняю мысли о том, что моя жизнь закончена. Я верю, верю, верю Герману, что он найдет для нас выход.

— Чего слезы пустила?

Шмыгаю носом.

— Ну ба! Дай пострадать нормально.

— Хватит слезы лить из-за несчастной любви. Иди борща поешь, пока горячий.

— А если у Германа не получится все уладить? А если он передумает со мной быть?

— Значит, он не твой человек.

— Как у тебя все просто.

— А жизнь вообще очень простая штука. Люди сами любят все усложнять. Особенно твой папа. Эх, и чего я не собрала на него компромат двадцать пять лет назад. Он же был совершенно недостоин моей дочки.

Я начинаю смеяться. Бабушка добилась своего: отвлекла меня от плохих мыслей.

Глава 48. Звонок

Герман звонит этим вечером. Увидев на экране мобильного его имя, я теряюсь. Почему-то я не ждала от Германа звонков, пока не будет улажена ситуация с моим папой. Я не знаю, нам вообще можно общаться по телефону? А вдруг папа прослушивает наши номера? Но трубку я, конечно же, беру.

— Привет, Ника, — Герман говорит тихо уставшим голосом.

Услышав любимый тембр, мое сердце моментально сжимается. Зажмуриваю глаза. Через них уже проступили слезы.

— Привет, — шепчу. — Что-то случилось?

Вдруг Герман звонит, чтобы сообщить какую-то плохую новость? Может, он вообще из СИЗО мне звонит? Господи, от этой мысли трясутся коленки.

— Из нового, к счастью, ничего. Хотел тебя услышать.

Из груди вырывается то ли плач, то ли смех. Я опускаюсь на пол рядом с письменным столом и розеткой, от которой заряжается мой телефон. Поджимаю под себя ноги.

— Ты плачешь? — обеспокоенно спрашивает.

— Не, — вытираю щеки. — Это от радости. Я рада, что не случилось никакого нового трэша.

Герман смеется, и я вместе с ним. Постепенно напряжение сходит, я расслабляюсь.

— Ты уже в Питере? Как ты доехала?

— Да, все хорошо. Приехала сегодня днем. Я у бабушки. А как ты?

С нашей встречи в больницы у Лены прошло два дня. Мне интересно, как Герман поговорил с бывшей женой, принес ли разговор какие-то результаты. Но я боюсь спрашивать. Вдруг ничего не изменилось? Вдруг Лена по-прежнему одержима Германом?

— Я нормально. Твой отец намеренно меня избегает. Но это пока к лучшему.

— Он тебя не уволил?

— Нет, — издает смешок.

— Он собирался тебя уволить.

— Он собирается меня уволить с того дня, как я развелся с Леной. Это уже полтора года.

Понятно. Может, и остальные свои угрозы папа на самом деле не реализует? Ну‚ раз давно грозится уволить Германа и не делает этого.

— А ты сам не хочешь уйти из компании?

— Хороший вопрос. Раньше не хотел. Потому что это моя компания тоже. Потому что я работаю в ней с двадцати двух лет. Потому что я всегда относился к этой работе больше, чем просто к работе. Но сейчас я рассматриваю такой вариант.

Я молчу, осмысливая слова Германа. Я знаю, что для папы он всегда был ценным сотрудником. Отец окружает себя только по-настоящему профессиональными людьми. Он берет их на работу студентами и дальше в зависимости от их потенциала дает им карьерные возможности. Герману он дал самые большие карьерные возможности, какие только мог, потому что видел в нем потенциал. Во многом поэтому он теперь считает Германа предателем.

— Я думаю, папе все же будет больно потерять тебя как сотрудника.

— Посмотрим... — отвечает расплывчато.

— А что с Леной? — выпаливаю наболевший вопрос.

— Я поговорил с ней тогда в больнице. Еще раз донес до нее, что между нами все кончено.

— А она поняла? — осторожно уточняю.

— Я надеюсь. Ну, по крайней мере два дня ничего не пишет и не звонит.

Два дня — это, конечно, для Лены достижение.

— Заблокируй ее номер, — брякаю то, что приходит на ум.

— Я не хочу прибегать к таким детсадовским методам, но если она пришлет мне какую-нибудь ерунду типа: «Снег пошел, как красиво на улице!», то да, я заблокирую ее номер.

Я едва сдерживаю смех.

— Она что, пишет тебе такое?

— Да. И подобную чепуху.

Ну просто рука-лицо. У меня бы палец никогда не повернулся написать Герману такую фигню, которая только отвлечет его от важных дел и работы. Представляю, как он злился, получая подобные смс. Важные переговоры с клиентами, обсуждение цен на товары, обсуждение логистики поставок. В самый разгар переговоров вибрирует телефон. Герман достает его из внутреннего кармана пиджака, думая, что там что-то важное, и читает на экране сообщение от бывшей жены: «Снег пошел. Как красиво на улице!». Я бы на его месте взбесилась.

— А чем ты будешь заниматься в Питере? Какие у тебя планы?

Приваливаюсь затылком к стене. Задумчиво гляжу перед собой.

— Не знаю... Если долго здесь задержусь, наверное, поищу работу. Посмотрим.

Возникает пауза. Никто не знает, сколько я пробуду в Питере.

— Я надеюсь, тебе не придется искать там работу.

Наверное, Герман хотел сказать: «Я надеюсь, получится разобраться с твоим отцом быстро».

— Я тоже надеюсь.

— Я скучаю по тебе, Ника, — его голос пробирает до костей.

На глазах снова выступают слезы. Пытаюсь сморгнуть их.

— Я тоже скучаю.

«И люблю тебя», добавляю мысленно.

Мы прощаемся. Положив трубку, я долго сижу на полу, пока в комнату не стучит бабушка.

— Да?

Ее седая голова заглядывает внутрь.

— А ты чего в углу уселась, как бедная родственница? Опять страдаешь из-за несчастной любви?

— Типа того. Герман звонил.

— Пусть меньше звонит и больше делает. Поступки свои пускай покажет. А то звонить они все горазды.

Я слегка смеюсь.

— Ты слишком строга к нему, ба.

— Он у меня еще фейсконтроль будет проходить.

Я хохочу в голос.

— Твой любимый пирог готов. Иди ешь, пока не остыл. Пострадать еще успеешь.

Я поднимаюсь с пола и чувствую резкое головокружение. Хватаюсь за письменный стол. Когда комната перестает крутиться перед глазами, выхожу в коридор. Нос улавливает некогда любимый аромат яблок и корицы, но сейчас рот не наполняется слюной в предвкушении десерта. Наоборот, к горлу подступает тошнота. Вместо кухни я бегу в ванную.

Глава 49. Люди

Герман

— Документы о регистрации компании ушли в налоговую, — говорит мой друг Марк.

— Я нашел хорошего эйчара, она займется подбором персонала. Будешь кого-нибудь перетаскивать со своей работы?

— Посмотрим, — отвечаю обтекаемо.

— Что еще? А, помещение. Риелтор прислал варианты офисов в центре Москвы, я скинул тебе на почту, посмотри.

— Посмотрю.

— Но люди — это самое главное, Гер. Без людей ничего не получится.

Я поудобнее устраиваюсь на диване в своей гостиной и смотрю в окно двери на балкон. Марк выходил и не задернул занавеску. Там на улице поздняя ночь и метет метель.

«Люди — это самое главное. Без людей ничего не получится».

Старик Кунгурцев понял это еще тридцать лет назад. Самый главный ресурс — это люди. То же самое мне пару раз говорил наш с Марком общий друг Севастьян, которому на днях вынесли обвинительный приговор: «Одни люди зарабатывают на других людях».

Валерий Кунгурцев построил свое состояние на людях и их мозгах. Он брал на работу сопливых двадцатилетних студентов типа меня, и они, голодные до успеха, вкалывали круглосуточно, думая, что делают карьеру и зарабатывают деньги. И они действительно делали карьеру и зарабатывали деньги. Вот только не себе, а Кунгурцеву.

Свою большую, успешную и уважаемую компанию по производству металлопродукции — всяких там болтов, шурупов и арматур — Валерий Кунгурцев построил на людях, которых просто использовал как ресурс. У Кунгурцева есть отличительная черта, которая свойственна далеко не каждому начальнику, он относится к людям, как к личной собственности. Если вдруг происходила ситуация, когда Кунгурцев видел в человеке потенциал, верил в него и давал ему возможности для роста внутри своей компании, а потом этот человек приходил и увольнялся по каким угодно причинам, Кунгурцев воспринимал это как личное предательство.

Валерий Кунгурцев всегда боялся, что я уйду из его компании. Он рассмотрел во мне потенциал, когда я был двадцатилетним сопляком. Он познакомил меня со своей падчерицей с прицелом на то, что мы друг другу понравимся, и у нас сложится семья. Так оно и получилось. Мы с Леной по-настоящему влюбились друг в друга, когда нам было по двадцать три. Я женился на Лене не ради корыстного и меркантильного умысла. Я женился на ней, потому что на тот момент был в нее сильно влюблен и не хотел никаких других девушек. Если бы тогда у нас с Леной не сложилось, это бы не отразилось на моих взаимоотношениях с Кунгурцевым и моей работе в его компании.

Однако мой развод с Леной и, так сказать, уход из семьи, Кунгурцев воспринял как личное оскорбление, нож в спину и плевок в душу. Он мне, значит, красную ковровую дорожку расстелил в свою компанию и в свою семью, а я такая тварь неблагодарная. И вообще, если бы не Кунгурцев, я бы был никто и звали бы меня никак.

Казалось бы, ну вот я теперь с родной дочкой Кунгурцева, можно сказать, остаюсь внутри семьи. Но это уже не соответствует каким-то личным моральным принципам Валерия Кунгурцева — с одной сестры на другую и все такое. Да и, честно, думаю, немало ему льет в уши и настраивает против меня моя бывшая теща, мать Лены. Он реально посадит меня в тюрьму, если я продолжу отношения с Вероникой. И я тоже посажу его в тюрьму, если он пустит в ход свой компромат против меня. Однако тюрьмой Кунгурцева не напугать. Впрочем, как и меня. Поэтому я приготовил для Валерия Валерьевича что-то, чего он испугается на самом деле.

А именно — я вместе со своим другом Марком создаю компанию-конкурента. Я знаю про производство металлопродукции абсолютно все. Я уведу у Кунгурцева и людей, и клиентов. Он просто обанкротится или станет мелким предпринимателем на грани выживания. Пускай сажает меня в тюрьму, не вопрос. Сколько мне дадут? Ну, лет пять, наверное. Марк будет управлять нашей компанией в Москве, а я буду управлять ею из тюрьмы. Это вообще не проблема. Севастьян управляет из колонии своим ликеро-водочным заводом. Если у тебя есть деньги, ты можешь сидеть с комфортом, интернетом и телефонной связью.

Наша с Марком компания уже создана, этого не отменить. Но мы Кунгурцевым еще можем договориться. Я продам ему обратно акции его компании и честно пообещаю, что не спизжу у него людей. Наберу своих, новых. Взамен потребую отъебаться от меня и Вероники. И пускай выберет один из двух вариантов. Первый — он теряет половину своих людей и половину своих клиентов, а я вдобавок продолжаю владеть блокпакетом акций его компании и буду блокировать все ключевые решения на собрании акционеров. Второй вариант — я отдаю ему акции, я не переманиваю у него людей и, так уж и быть, не переманиваю клиентов. Если Кунгурцев не совсем прокурил свои мозги, то он не захочет лишиться детища всей своей жизни.

— Где людей-то брать, Гер? — вопрос Марка вырывает меня из мыслей. — Я юрист, у меня адвокатская фирма. Юридический отдел я нам укомплектую, без проблем. Но я понятия не имею, где брать всяких там инженеров и офисных клерков.

— Остальными людьми я займусь. Скоро будет понятно, откуда брать их на работу.

Глава 50. Два пути

Герман

Мы с Марком сидим у меня в квартире до глубокой ночи, обсуждая наш новый совместный бизнес. Для него это все звучит как авантюра. Но он готов рискнуть, потому что доверяет мне. Я уверен: объединив с Марком деньги и усилия, у нас все получится. Дело за малым — я должен нормально разойтись с Кунгурцевым и донести до него, что мы с Вероникой будем вместе, нравится ему это или нет. У него нет другого выбора кроме как смириться.

Утром я еду на работу ровно к девяти и поднимаюсь сразу к боссу. Его секретарша просит меня подождать. Я сажусь на кожаный диван в его приемной. Не нервничаю, не переживаю. За столько лет я достаточно изучил Валерия Валерьевича. Нет ничего, что он любил бы больше этой компании.

— Проходите, — говорит мне секретарша где-то через полчаса ожидания.

Заставив меня сидеть на диване в приемной аж целых тридцать минут, Кунгурцев лишний раз показал, что я больше не вхожу в число его любимчиков, которых он никогда не заставляет столько ждать, принимает их сразу. Я молча, не здороваясь, прохожу в накуренный кабинет. Сквозь сизый дым шагаю к стулу напротив рабочего стола президента компании. Кунгурцев восседает в большом кожаном кресле, как обычно, с сигаретой в зубах.

— Чего тебе? У меня мало времени.

— Если мало времени, то я сразу к делу. Я увольняюсь, создаю свою компанию по производству металлопродукции, увожу у вас половину штата и половину клиентов.

Сигарета выпадает у него изо рта ровно на какие-то важные бумаги. Кунгурцев заходится громким кашлем классического курильщика с сорокалетним стажем. Упавшая на бумаги сигарета продолжает тлеть, рискуя создать пожар. Я сам беру ее в руку и тушу о пепельницу.

— Да что ты о себе возомнил, щенок? — возмущенно спрашивает, откашлявшись.

— Валерий Валерьевич, у вас же мало времени. Давайте не будем тратить его на взаимные обвинения и оскорбления.

Кунгурцев откидывается на спинку кожаного кресла и достает из пачки новую сигарету. Горбатого могила исправит.

— Если я захочу, а я уже совершенно точно хочу, ты, милок, присядешь далеко и надолго. Мне больше нет смысла тебя жалеть, раз ты собрался уходить из компании, да еще и так подло: воруя людей и клиентов.

— Вы про тот компромат на меня, которым вы размахивали перед Вероникой? Ну так пожалуйста, вперед. Только сначала ознакомьтесь с этой папочкой, — я достаю из портфеля свою папку с компроматом на Кунгурцева и кладу перед ним.

Вероника не захотела ее читать, а зря. Здесь все случаи нарушения Кунгурцевым закона за последние пять лет. Я давно понял, что если захочу уйти от Кунгурцева, это не будет легко. Он слишком сильно считает меня своей личной собственностью. Потому что он дал мне карьеру, деньги и свою дочку (не родную). Если бы не он, я бы был бомжом под забором. Так Кунгурцев думает и свято в это верит. Поэтому я стал готовить свой уход. Задолго до развода с Леной. Мне нужен был рычаг давления на Кунгурцева. Первое, что я сделал, — добился, чтобы тесть продал мне блокпакет акций компании. Мне нужно было немного настоящей власти в его детище. Было сложно его уговорить, но я смог.

Второе — я стал собирать компромат на Кунгурцева. Это оказалось еще сложнее, чем уговорить его продать мне акции. Потому что Кунгурцев, хоть и курит, как паровоз, а мозги еще работают. Он свои грешки хорошо скрывает. Но я все равно нарыл, когда он взятки давал, когда налоги занижал, когда к фирмам-однодневкам обращался и когда нечестно выигрывал тендеры.

Кунгурцев выкуривает пять сигарет прежде, чем доходит до конца папки. Дочитав, хмыкает и небрежно бросает ее на стол.

— Думаешь, меня можно этим напугать, щенок?

— Нет, но просто предлагаю вам минутку подумать, что будет с вашей компанией, когда вы отправитесь за решетку. Кто будет ею управлять? Я не буду. Тогда кто у нас остается? Ваша жена и падчерица? О да, они вдвоем тут науправляют. Особенно Лена, которая даже официальное письмо контрагентам написать не может.

Кунгурцев молча затягивается сигаретой‚ внимательно глядя на меня.

— Я вам расскажу, что будет, Валерий Валерьевич. Если мы пустим в ход компромат друг против друга, то я сяду в тюрьму на пять лет, а вы на десять. У вас нарушений закона больше, чем у меня. Но моей новой компанией будет управлять мой партнёр, а вашей не будет управлять никто, потому что своим преемником вы видели только меня и никого другого на это место не готовили. А увести у вас клиентов и людей я смогу даже из тюрьмы. Вы ведь знаете, как меня любят в компании? Гораздо больше, чем вас. Многие пойдут работать на меня. А клиенты, которые постоянно просят скидки, а вы им не даете, так вовсе с радостью побегут ко мне, если я предложу им цену на двадцать процентов ниже вашей. Подумайте, Валерий Валерьевич, вы точно хотите померяться, у кого из нас двоих пиписька больше?

Надо отдать Кунгурцеву должное, он не боится. За долгие годы деловых переговоров я научился определять, когда собеседник ссыт. Кунгурцев не ссыт. Он анализирует, как выбраться из этой ямы с наименьшими потерями.

— Что ты хочешь, щенок? Трахать Веронику?

— Ну зачем же так грубо? Я хочу жениться на ней.

— Чтобы потом развестись, как с Леной!? Чтобы еще и Веронике сломать жизнь!? При этом рассорить ее с сестрой, с мачехой, — впервые с начала нашей беседы Кунгурцев повышает голос.

— У Вероники нет сестры, — резко обрываю. И вдруг понимаю, что сам впервые это говорю. Ранее я тоже называл и вслух, и в мыслях Лену с Вероникой сестрами. А теперь думаю: ну какие они сестры? Более разных женщин, чем Лена и Вероника, сложно представить.

— Они одна семья, и ты тоже был частью нашей семьи. А в семьях так не поступают.

Кунгурцев снова роняет изо рта сигарету, но в этот раз сам поднимает ее со стола и тушит в пепельнице.

— Семья Вероники — ее бабушка и я. Увы, Валерий Валерьевич, но ваша родная дочь не считает вас своей семьей. Странно, что вы не видите в этом своей ошибки. У вас пока еще есть шанс наладить с дочерью отношения. Почему вы не хотите?

— У меня нормальные отношения с моей дочкой! — рявкает на весь кабинет.

— Нормальные? — смеюсь. — Вы серьезно? Она вас ненавидит. Вас не было рядом, когда вы были ей нужны. А сейчас вы не даете ей быть с человеком, с которым она хочет быть.

Я беру на себя смелость сказать так за Веронику. Она ведь хочет со мной быть? Она ведь не передумала за эти несколько дней в Питере?

— Это все детская дурь у нее в башке! Она придумала себе какую-то любовь с тобой! Просто на ровном месте! Я отправил ее жить к бабке, чтоб она тебя не видела, думал, это у нее пройдет со временем. А она как будто застряла в возрасте двенадцати лет! Ну пускай еще у бабки поживет, может, хоть сейчас поумнеет.

Я цепенею, жадно ловя каждое слово Кунгурцева. О чем он говорит?

— Вы о чем? — так и спрашиваю в лоб.

— О ее любви к тебе с десяти лет, или сколько ей было, когда вы познакомились. Ты что, не видел, как она на тебя смотрела!? Я же к бабке ее отправил специально, чтобы подальше от тебя была. Я думал, она повзрослела, поумнела, парня себе нашла. А она по-прежнему за тобой увивается. Но ладно она, дуреха глупая. Но ты? Как ты мог, Герман!? Она же младше тебя на сколько, ты был женат на ее сестре. Где твои мозги, Герман? Где!?

Кунгурцев давится собственной слюной и начинает громко кашлять. Он так сильно заходится, что краснеет, а глаза чуть ли не вылезают из орбит. Я бы похлопал ему по спине, если бы меня не сковал шок от услышанного. Вероника любит меня с десяти лет? Та маленькая девочка, которой я без задней мысли дарил куклы, она что... влюбилась в меня тогда?

Пока Кунгурцев продолжает давиться кашлем, в моей голове складывается пазл. Наша якобы случайная встреча в ресторане, в котором Вероника прекрасно знала, кто я такой. Ее вымышленное имя, чтобы я не догадался о ее настоящей личности. Легенда про желание стать содержанкой. И самое главное — ее невинность, которую она отдала мне буквально с порога.

Кунгурцев наконец-то успокаивается. Нажимает кнопку на телефоне, звонит секретарше, просит ее принести воды. Через минуту женщина входит с полным стаканом. Валерий Валерьевич быстро пьет жадными глотками. С шумом ставит стеклянный стакан на стол.

— Отъебись от моей дочки, Гера, — начинает по второму кругу.

— Нет, — резко отрезаю. — Я буду с Вероникой, нравится вам это или нет. А что касается наших с вами взаимоотношений, то есть два пути. Первый — это путь войны. Вы сажаете в тюрьму меня, а я вас. Дальше ваша компания загнется, а моя расцветет, потому что я уведу у вас и людей, и клиентов. Второй путь — это путь мира. Я по-хорошему увольняюсь, не переманиваю у вас сотрудников и не ворую клиентов. Честно строю свой бизнес с нуля, не переходя вам дорогу. И конечно же, я верну вам акции вашей компании. У вас есть два дня на размышления, Валерий Валерьевич. Но какой бы путь вы ни выбрали, и в первом, и во втором случае, я буду с Вероникой. Вот только в случае войны вы потеряете дочку навсегда. А в случае мира сохраните с ней более-менее нормальные отношения. Решать вам.

Я с громким скрипом отодвигаю стул и удаляюсь из кабинета Кунгурцева.

Глава 51. Чай

Герман

Через три дня Кунгурцев вызывает меня к себе и заявляет, что, так уж и быть, согласен на мою сделку: я БЕСПЛАТНО возвращаю ему акции его компании и даю письменную расписку о том, что не буду переманивать сотрудников и клиентов в свою компанию. В обмен он не вмешивается в нашу с Вероникой личную жизнь. Вообще-то я планировать ПРОДАТЬ Кунгурцеву акции, потому сам в свое время купил их, а не получил в подарок. Но я настолько устал от всех этих разборок и так хочу поскорее воссоединиться с Вероникой, что мне уже все равно. Я соглашаюсь.

Мы с Никой разговариваем по телефону каждый день, и мне нравится, что она не теряет оптимизма. Она рассказывает, что много спит, гуляет, встречается с питерскими друзьями. Она спрашивает аккуратно, есть ли какие-то новости по ситуации с ее отцом, но я пока не хочу рассказывать. Не потому, что не доверяю ей, а потому что не хочу обнадеживать раньше времени. Несмотря на мое молчание, Вероника верит мне.

Марк каждый день приезжает ко мне домой, и мы до ночи планируем наш бизнес по производству металлопродукции. Мой домашний кабинет превратился в целый штаб: на магнитной доске висят распечатки и стикеры, на полу кипа бумаг. Найден офис нашей будущей компании, подписан договор с заводом, который будет производить для нас продукцию, и даже есть первый иностранный клиент. Венгры, которые в октябре отказались от контракта с Кунгурцевым, потому что он зажал им скидку.

Марк уходит от меня в двенадцать ночи. Завтра в наш офис начнут завозить технику: компьютеры, принтеры, мебель. Мне еще нужно вывезти свои вещи из офиса Кунгурцева. Моя секретарша в прямом смысле плачет и просит меня взять ее с собой. Но по договоренности с отцом Ники я даже свою секретаршу забрать не могу.

Неожиданный звонок в дверь в двенадцать ночи заставляет встрепенуться.

«Наверное, Марк что-то забыл», думаю я.

Быстро шагаю в прихожую и, не посмотрев в глазок, открываю дверь. А на пороге... Лена.

— Привет, ты что-то хотела? — говорю не очень дружелюбно.

В венах медленно-медленно по одному градусу закипает кровь от злости. Бывшая жена стоит передо мной при полном параде: с прической, макияжем и в шубе. Целая и невредимая. Как будто не попала недавно в ДТП, не разбила к херам свою машину, которую я купил ей два с половиной года назад, и не перенесла тяжелую операцию.

— Привет, — улыбается белоснежной улыбкой. — Я приехала за своими вещами.

— Какими еще вещами?

Я не спешу распахивать дверь и впускать бывшую жену. В больнице я четко и ясно объяснил, что между нами давно все кончено.

— У тебя остались мои вещи.

— Какие? Клубничная пена для ванны? Я ее выбросил.

На самом деле ее выбросила Вероника.

— Нет, у тебя оставались мои чулки, шелковый халат и белье, которое ты мне покупал в Дубае. Помнишь?

— Не помню.

Лене не нравится, что я разговариваю с ней недружелюбно и не приглашаю войти в квартиру. Улыбку с ее лица как рукой снимает. Во взгляде появляется злость.

— Герман, я приехала забрать свои вещи.

Я не хочу впускать Лену в свою квартиру. Но еще меньше я хочу, чтобы Вероника случайно обнаружила ее чулки, халат и белье. Поэтому нехотя открываю дверь шире, чтобы впустить бывшую жену. Хмыкнув, она проходит внутрь.

— Я так долго ехала к тебе, дороги замело. Сделаешь мне горячего чаю?

— А почему ты не предупредила, что едешь? Вдруг бы меня не оказалось дома? Или бы я спал?

— Но ты же дома. И я знаю, что ты раньше часа ночи не ложишься.

Лена снимает шубу, сапоги, вешает на плечо сумочку и направляется прямиком в кухню-гостиную. Я следом за ней. Бывшая супруга оглядывает пространство.

— Если честно, я не помню, где оставила эти вещи. Ты их не находил?

— Нет. Но, вероятно, в моей спальне?

— Не думаю. Мы занимались любовью здесь.

При упоминании о том, что после развода я занимался с Леной сексом, мне становится противно от самого себя. Это была моя фатальная ошибка. Я хотел проверить, возможно ли вернуть чувства к бывшей жене, а в итоге только все усложнил и дал Лене ложную надежду.

Она подходит к ТВ-зоне и принимается открывать ящики.

— Там точно не может быть твоей одежды.

— Надо везде искать. Так сделаешь мне чай?

Вздохнув, подхожу к кухонной зоне и нажимаю кнопку на чайнике. Лена любит черный чай с бергамотом, лимоном и одной ложкой сахара. Я готовлю ей именно такой. Заодно беру и вторую кружку для себя. Не то чтобы я собираюсь распивать чаи с бывшей женой, просто не хочу быть с Леной слишком грубым. Кажется, в больнице она все поняла и осознала, раз сама приехала за своими вещами. Могла ведь и не забрать их. Тогда белье с шелковым халатом случайно бы обнаружила Вероника, и мне бы пришлось доказывать, что я не верблюд.

— А диван у тебя раскладывается, да? — спрашивает, когда я наливаю кипяток в кружки. — Мы вроде раскладывали его.

Я бросаю в кружки по дольке лимона.

— Раскладывается, — отвечаю, не поворачиваясь к ней.

По звукам понимаю: Лена выдвигает диван.

Я кладу ей одну чайную ложку сахара и помешиваю. Затем еще одну себе. Ставлю две кружки на кухонный остров. Лена задвигает диван обратно.

— И здесь нет, — разводит руками.

— Так может, в моей квартире вообще нет твоих вещей? Думаю, я бы их уже нашел.

— Нет, я точно помню, что оставляла у тебя. Посмотришь тогда внимательно в своей спальне? А я гляну в гостевой комнате. Хотя не помню, мы занимались там любовью?

Мне режет слух, когда Лена говорит «занимались любовью». Для меня это был просто механический секс, а не занятие любовью.

— Не занимались.

— Ну, я все равно посмотрю. А ты у себя в спальне поищи.

Лена выходит из кухни-гостиной и направляется в гостевую комнату. Я прохожу мимо нее дальше по коридору к себе. Начинаю смотреть те места, которые открываю реже всего. Например, комод. Он почти пустой. Только в предпоследнем ящике лежат какие-то мои старые футболки. Затем подхожу к гардеробной системе. Здесь точно нет чужой одежды, я каждый день открываю свой гардероб, чтобы одеться. На нескольких вешалках висят вещи Вероники. Все остальное пространство занято моими костюмами и рубашками.

— В гостевой пусто! — кричит мне Лена из коридора.

Ну конечно, там пусто. Я купил квартиру полтора года назад, сразу после развода с Леной. Потом год делал в ней ремонт и только полгода как заехал жить. За эти шесть месяцев порог гостевой комнаты не переступил никто и ни разу. Лена сейчас первая.

— В моей спальне тоже ничего нет, — кричу в ответ.

Такое ощущение, что ищем иголку в стоге сена. Если честно, мне очень хочется отправить Лену восвояси, и только страх, что Ника обнаружит ее вещи в самом неожиданном месте, заставляет меня не выгонять бывшую жену.

На всякий случай я еще смотрю в своей ванной. Открываю шкаф на стене, затем тумбу под раковиной и даже корзину для грязного белья. Чужих вещей нет. Может быть, под матрасом кровати? Тяну за язычок, и матрас с основанием мягко поднимаются. Нет, здесь только комки пыли, о чем надо будет не забыть сказать домработнице.

Возвращаюсь в кухню-гостиную к Лене. Она сидит на высоком барном стуле за кухонным островом. Держит в руках кружку с чаем.

— У меня в комнате ничего нет.

— Может, тогда в твоем кабинете?

Сажусь на стул напротив.

— В моем кабинете точно нет твоих трусов.

— А куда тогда запропастились мои вещи? Ты их точно не выбрасывал?

— Я их даже не видел.

— Может, Вероника выбросила? — прищуривает глаза.

— Она бы сначала показала мне.

Ника хоть и не ревнивая истеричка, но если бы нашла в моей квартире чужие женские вещи, думаю, сначала бы предъявила претензию мне.

Лена задумчиво барабанит длинными ногтями по кухонному острову.

— Блин, ну мне нужен этот халат. Он из настоящего шелка. И белье красивое было. Чулки ладно, фиг с ними.

— Я потом еще раз хорошо посмотрю квартиру и попрошу домработницу поискать.

Лена распахивает глаза так, будто ее озарила гениальная идея.

— А твоя домработница не могла стащить?

Я аж смеяться начинаю.

— Мои часы за два миллиона, которые часто лежат на тумбочке, она не стащила, а твои трусы стащила?

— Ну а что? Вполне могла!

Качаю головой. Я уже молчу о том, что моя шестидесятилетняя домработница Любовь Петровна не влезет ни в Ленин халат, ни в Ленины чулки, ни в Ленино белье.

— Ладно, поищи тогда сам, хорошо? И скажи мне, если найдешь.

— Конечно.

Лена делает глоток из кружки.

— Пей чай, а то я неуютно себя чувствую, что я пью, а ты нет.

Лена еще отпивает из кружки.

Я смотрю на нее, а у самого в голове как будто что-то щелкает. Затем опускаю взгляд в свою кружку. За тёмно-коричневой жидкостью не видно дна, долька лимона всплыла на поверхность. Когда меня осеняет догадка, по позвоночнику пробегает неприятный холодок, а сердцебиение учащается.

— А ты в гостевой ванной не смотрела? У входной двери.

— Нет, я в ней ни разу не была. Я же твоей ванной пользовалась.

— А вдруг там вещи?

— С чего бы? Я их там не оставляла.

— Домработница могла их туда отнести. Просто я сам гостевой ванной точно никогда не пользуюсь, даже руки там не мою.

— Ой, а точно твоя домработница могла их там сложить! Пойду посмотрю.

Лена спрыгивает со стула и торопится в гостевой санузел. Когда ее спина скрывается в коридоре, я меняю местами наши кружки. Адреналин шарашит по венам. Если моя догадка верна, клянусь, я придушу ее. Потому что, блядь, никогда в жизни в моей квартире не было никаких чулок и халатов Лены.

Через пару минут она возвращается.

— Нет, там только вещи Вероники, — сообщает с протокольной мордой.

Залезает обратно на высокий стул.

— Тогда не знаю. Попрошу домработницу поискать.

Лена берет в руки кружку и делает глоток. Я тоже отпиваю.

— Как твое здоровье? — спрашиваю. — Давно тебя выписали?

Еще никогда я не был таким напряженным, как сейчас. Даже спина взмокла.

— Несколько дней назад выписали, все хорошо. Только теперь приходится ездить на такси.

Какая досада. Я пью из кружки. Лена тоже.

— Купи себе новую машину.

Лена издает саркастичный смешок.

— На какие деньги, Гер? Ты платишь мне сущие копейки. Кстати, это правда, что ты уволился из папиной компании и создаешь свою?

— Правда.

Лена еще отпивает из кружки. Ставя ее обратно на кухонный остров, замечаю, как бывшую жену слегка ведет.

— А в твоей компании зарплаты выше будут?

— Ниже. У меня стартап, нет денег платить большие зарплаты.

Я делаю глоток из своей. Лена тоже еще отпивает и чуть не падает со стула.

— С тобой все хорошо? — интересуюсь.

— Нет. У меня тело как будто ватным становится. — Лена поднимает руки вверх, но они тут же падают обратно на стол. — Что со мной происходит? — смотрит на меня. Взгляд стал стеклянным.

Я спрыгиваю со своего стула, обхожу остров, приближаюсь к бывшей жене и грубо хватаю ее за подбородок.

— С тобой происходит хуйня, которую ты подмешала мне в кружку, — цежу сквозь зубы. — Признавайся, блядь, какого хуя ты сюда приперлась и на хуя подсыпаешь мне что-то в чай?

Лена издает не то стон, не то вздох.

— Гера, я... — она удерживает равновесие только благодаря тому, что я держу ее за подбородок. Я такой, сука, злой, что реально готов придушить Лену. В прямом смысле.

— Что ты мне подмешала!? — кричу, сильнее сдавливая ее лицо.

На Лене светлые брюки. Я замечаю, как между ног у нее расползается мокрое пятно. Нетерпеливо хмыкнув, она сжимает бедра. И тут меня снова осеняет. Она подсыпала мне в кружку какую-то возбуждающую хуйню, чтобы у меня встал член. Я выпускаю из рук лицо Лены, и она, не удержав равновесие, падает на пол. Ударившись о ламинат, начинает скулить. Я хватаю с соседнего стула ее сумочку, открываю и сразу вижу там темный пузырек. А еще рядом с ним раскладной штатив. В голове складывается полный пазл.

Лена пришла ко мне под надуманным предлогом. Она знала, что я не откажу ей в кружке чая. Также знала, что налью и себе, чтобы создать видимость приличий. Дальше дело оставалось за малым: подмешать мне в кружку какую-то дрянь, дождаться, когда мой член встанет колом, а тело превратится в кусок тряпки, установить штатив с телефоном, включить видеокамеру и заняться со мной сексом. А потом отправить видео Веронике...

Только Лена не учла две вещи. Первая — что я не дебил и смогу ее раскусить. Вторая — мне все равно, какой чай пить, и обычно я пью ровно такой же, как гости. Поэтому не заметила подмену кружек. Она валяется на полу, скулит и пытается сжать бёдра. Я смотрю на нее и кроме презрения ничего не испытываю. Удивительно, как можно возненавидеть человека,

которого когда-то любил. Я достаю из кармана спортивных штанов телефон и набираю короткий номер.

— Алло, полиция? Меня пытались отравить.

Глава 52. Моя любимая девочка

Герман

Сотрудники полиции приезжают быстро. Находят в моей квартире Лену почти в отключке, но при этом в состоянии сексуального возбуждения, как у взбесившейся мартовской кошки. Ржут между собой. Потом вызывают ей врачей. Я еду с полицейскими в участок, рассказываю, как все было, и пишу заявление. Там же мне сообщают, что с хорошим адвокатом Лена легко снимет с себя все обвинения. Она скажет, что принесла этот препарат для себя и сама его выпила. Или вообще обвинит меня в том, что это я ее опоил, а теперь пытаюсь перевернуть всю ситуацию. Но тут мне на руку играет то, что моих отпечатков на пузырьке с препаратом нет. А Лениных в избытке. Однако в любом случае мое слово против ее слова, кому поверит суд? Доказательств ее злого умысла у меня нет.

Тем не менее полиция заинтересовалась самим препаратом и его составом. Если подтвердится наркотическое содержимое, Лене может грозить реальная уголовка. Мне не жаль бывшую жену. Я, честно, пытался расстаться с ней по-хорошему. Я терпеливо отвечал на ее назойливые звонки и сообщения. Я сто раз пытался донести до нее словесно, что между нами все кончено. Но сейчас Лена перешла допустимую грань. Какой ее следующий шаг после попытки опоить меня наркотой? Столкнуть меня с лестницы? Или столкнуть с лестницы Веронику? Поэтому я очень надеюсь, что Лена получит уголовку за приобретение и хранение наркотического препарата. Хотя бы условный срок. Может, хоть это станет ей наукой. Но я уже ни в чем не уверен.

А еще из-за выходки Лены мне приходится задержаться в Москве на лишнюю неделю. То один допрос, то второй. То звонит Кунгурцев и умоляет забрать заявление. Если бы я был неблагодарной тварью и свиньей, коей меня считает Валерий Валерьевич, то обязательно бы использовал ситуацию с его падчерицей в свою пользу. Например, согласился бы забрать заявление в обмен на то, что Кунгурцев купит у меня акции своей компании, а не заберет их бесплатно. Однако я не использую ситуацию в свою пользу. Но и заявление тоже не забираю. Лена, кстати, во всем созналась. На нее надавили как следует, она и выложила

весь свой умысел. Ну что тут сказать? Дура. Если б не сломалась на допросе, то избежала бы один эпизод преступления.

Я рассказываю Веронике обо всем. В первую очередь делюсь с ней радостным событием, что решил все проблемы с ее отцом, и он теперь не будет вмешиваться в наши отношения. Вероника визжит и прыгает от радости. А потом заходится громким плачем. Но убеждает меня, что он от счастья.

— У меня сейчас так настроение прыгает, — поясняет, смеясь сквозь слезы. — То хочется убить кого-нибудь, то наоборот всех люблю.

— Это от стресса. Теперь можно выдохнуть, Ник. Я скоро приеду к тебе.

— А когда ты приедешь?

— Как только тут более-менее решится вопрос с Леной. Думаю, еще несколько дней.

— А что с ней?

И я честно рассказываю Веронике о том, что учудила ее сводная сестра. Ника слушает внимательно, не перебивает. Через мобильный телефон и сотни километров между нами я чувствую, как она напряглась всем телом. Когда я заканчиваю рассказ, воцаряется гнетущее молчание.

— Она никогда не оставит нас в покое, — говорит Ника после паузы.

И снова через трубку и сотни километров я чувствую эмоции Вероники. На этот раз, как она их сдерживает.

— Я надеюсь, этот случай действительно станет ей наукой. Возбуждено уголовное дело. Понятно, что твой отец отмажет ее от реального срока, но так как в России почти не бывает оправдательных приговоров, то условно она точно получит.

— А что даст этот условный срок? Лена больная, ее нужно изолировать от общества!

— Я с тобой согласен, но в психушку ее никто не посадит.

Сейчас бывшая жена не вызывает во мне никаких чувств, кроме презрения, раздражения и даже ненависти. Я не представляю, как когда-то мог любить ее и хотеть на ней жениться. Я или был дураком, или был слепым. Или и то и другое вместе. Уважение, которое я сохранил к Лене после развода, испарилось без следа. Теперь есть только желание никогда ее не видеть и ничего о ней не знать.

— Если продолжит нам досаждать, то попробую добиться запрета на ее приближение, — говорю.

Ника тяжело вздыхает. Мне хочется как-то обрадовать ее, и я меняю тему. Рассказываю, что открываю с Марком свою компанию. Настроение Вероники снова меняется по щелчку. Теперь ее голос звенит от восторга.

— Ты возьмешь меня к себе работать маркетологом?

— Я собирался умолять тебя об этом.

Мы вместе смеемся. Я закрываю глаза и представляю, что Вероника рядом. Так сильно хочется обнять ее. До ломоты в костях. Я безумно соскучился. Как будто целую вечность не видел свою любимую девочку. Без нее даже дышать трудно. Как же хочется увидеть ее поскорее. Как же хочется забрать ее к себе.

Ника рассказывает, что сегодня встречалась с двумя подругами из питерского института. А я просто слушаю ее голос и наслаждаюсь. Член ломит от желания. Он встает моментально, как только Ника поднимает трубку и говорит: «Алло». У нее даже голос такой, что с ума сойти можно.

Через четыре дня я завершаю в Москве последние дела и наконец-то теперь могу ехать. Не предупреждаю Нику заранее, хочу сделать ей сюрприз. Адрес ее питерской прописки у бабушки я узнал в отделе кадров компании Кунгурцева. Девочки-эйчары хорошо ко мне относятся и помогли, когда я обратился к ним с просьбой назвать мне улицу и номер дома.

Я захожу в «Сапсан», кидаю сумку с вещами над своим сиденьем и сажусь. Кольцо в коробочке оттягивает карман брюк. Всего через четыре с половиной часа я увижу Нику.

Глава 53. Сюрприз

Вероника

Сижу на крышке унитаза и верчу в руках тест на беременность. Я прочла инструкцию трижды. Большая кружка чая, выпитая час назад, распирает мочевой пузырь. Грудь увеличилась в размере и болит так, что к ней невозможно прикоснуться. А еще я все время хочу спать. Вот даже сейчас. Если бы не хотела так в туалет, то уснула бы прямо тут на крышке унитаза.

И все же я не могу решиться сделать тест на беременность. Мне страшно. Я не знаю, какой будет реакция Германа. Мы не говорили о нашем будущем. Да, я знаю, что Герман хочет со мной быть, я знаю, как он старался уладить конфликт с папой. Но ребенок — это совсем другое. Это в первую очередь новый шаг в наших отношениях. Герман к нему готов? Но независимо от реакции Ленца, я уже люблю нашего ребенка всем сердцем. Отчасти поэтому мне сейчас страшно делать тест. Вдруг он покажет одну полоску? Вдруг я на самом деле не беременна? А я уже нафантазировала себе кудрявого и темноволосого, как Герман, малыша.

Если будет одна полоска, я разрыдаюсь в голос. Я просто это не переживу. Набрав в грудь побольше воздуха, приступаю к процедуре. Держу в руках тест и в режиме реального времени вижу, как сначала появляется одна полоска, а следом за ней сразу вторая. Руки начинают трястись, из легких выбивает весь воздух, а в кровь лошадиными порциями выбрасывается адреналин. Я закрываю одной ладонью рот, а во второй продолжаю сжимать тест с двумя полосками. Слезы градом текут из глаз. Но это слезы счастья. Чистого неповторимого счастья. Это чувство — лучшее из всего, что я испытывала в своей жизни. Я думала, нет ничего лучше поцелуев и объятий Германа. О, как же я ошибалась! Лучше его поцелуев, лучше его объятий может быть только тест с двумя полосками от него же. Я прижимаю тест к груди, а вторую руку опускаю на живот.

— Я люблю тебя, малыш, — шепчу. — Как же сильно я тебя люблю.

В коридоре слышатся шаги бабушки. Не хочу, чтобы она заподозрила неладное, поэтому нажимаю кнопку слива унитаза, прячу тест в карман домашних брюк и выхожу. Бабушка гремит тарелками на кухне. Мою руки в ванной и прячусь в своей комнате. Оставшись за закрытой дверью, снова достаю из кармана тест и смотрю на четкие две полоски. Улыбаюсь и обнимаю рукой живот. Как бы я хотела, чтобы Герман сейчас был здесь, рядом со мной...

Неожиданный звонок в дверь заставляет меня встрепенуться. Бабушка торопится в прихожую, чтобы открыть. Я машинально прячу тест в карман. Щелкает замок, и звучит бабушкин голос:

— Здравствуйте, а вы к кому?

— Здравствуйте. Я к Веронике.

Сердце проваливается в пятки. Это же голос Германа. Мне ведь не послышалось? Забыв, как дышать, распахиваю дверь своей комнаты. На пороге в квартиру и правда стоит Герман. Я не верю собственным глазам. Он улыбается, глядя на меня. А я еле сдерживаюсь, чтобы не разреветься.

— Герман! — восклицаю и срываюсь с точки. Со всех ног бегу к нему. Через секунду висну у него на шее.

— Сюрприз, малыш, — шепчет мне на ухо. — Я за тобой.

Я реву. Не могу сдержаться. Мои слезы тонут в воротнике его зимнего пальто.

— Таааак, — звучит за спиной голос бабушки. — Ну все понятно. Значит, вы и есть тот самый Герман. Ну проходите.

Бабушка разворачивается и уходит в сторону кухни, и мы с Германом сразу же сливаемся в нетерпеливом поцелуе. Я одной рукой обнимаю его за шею, второй глажу по колючему лицу и волосам. Он холодный после улицы, волосы влажные от снежинок. У Германа чем-то заняты руки, поэтому он не может меня обнять. Но целует с таким же рвением, таким же желанием, как я его.

— Боже мой, это ты, — шепчу ему в губы, не веря в реальность. — Это самый лучший сюрприз в моей жизни.

— Малыш, я так соскучился по тебе.

— И я по тебе.

Нехотя выпускаю Германа и отхожу на шаг чтобы он мог нормально пройти в квартиру. У него в руках два больших букета.

— Это тебе, — протягивает мне один с моими любимыми белыми розами.

Я беру его в руки и опускаюсь лицом в бутоны. Но лучше бы я этого не делала. Ох.. Нежный запах любимых цветов сейчас ощущается, как что-то до ужаса тошнотворное. К горлу подступают рвотные позывы. Ненавижу токсикоз. Это самое ужасное в моей беременности. Некогда любимые запахи теперь воспринимаются, как помойка. От запаха моей любимой туалетной воды меня выворачивает наизнанку. То же самое с другими любимыми ароматами — ванили, корицы или вот белых роз.

— С тобой все хорошо? — Герман вешает пальто на крючок и внимательно на меня смотрит. — Ты белая как простыня.

Киваю.

— Пойду поставлю цветы.

Я забегаю в свою комнату и закрываю дверь. Убираю букет на письменный стол слева и подхожу к окну. Открываю его нараспашку и высовываю голову на январский мороз. Вдох-выдох, вдох-выдох. Вот теперь мне получше. Тест на беременность прожигает карман. Я накрываю его рукой. Улыбаюсь.

— А вот и папа приехал, — шепчу, проводя второй ладонью по животу.

Когда тошнота полностью уходит, я закрываю окно и тороплюсь на выход из комнаты. Судя по голосам и звукам, Герман на кухне и вручает бабушке ее букет. Я иду к ним. Волнуюсь. Я первый раз в жизни знакомлю бабушку с мужчиной. Ну, у меня, конечно, и мужчин-то толком не было до Германа, но были всякие ухажеры в институте, с которыми я ходила на свидания. Я не приводила их домой и не знакомила с бабушкой. Поэтому сейчас волнение слишком разыгралось в крови. В отличие от Германа и бабушки. Они оба на удивление абсолютно спокойны.

Мы садимся за стол. Бабушка накрыла его чем успела: пирог, который она приготовила сегодня утром, наполеон, круассаны (их тоже пекла бабушка), сливочное масло в масленке, мед с кедровыми орешками и большой френч-пресс с чаем. Я сажусь рядом с Германом. Он тут же берет меня под столом за руку.

— Итак, молодой человек, — говорит бабушка с напускной строгостью, когда разливает всем чай по кружкам. — Вы пришли к нам в дом. Значит, у вас серьезные намерения по отношению к моей внучке?

— Абсолютно точно, — Герман кивает.

Бабушка кладет ему кусок пирога. Затем один кусок мне, а себе круассан. Наконец-то она садится. Ровно напротив нас с Германом.

— Ну, я вас слушаю, — внимательно на него смотрит поверх очков.

Я нервно ерзаю на стуле. Ну почему бабушка такая строгая с ним?

— Я приехал просить у вас руки вашей внучки, — огорошивает Герман. Я цепенею. Поворачиваю к нему голову и гляжу шокировано. А он тем временем невозмутимо продолжает: — Я обещаю вам любить вашу внучку в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии. Обещаю всегда заботиться о ней и оберегать. Обещаю всегда ее защищать.

С каждым новым словом Германа у меня сильнее отвисает челюсть. Это что, сон, в котором я беременна от самого любимого мужчины в своей жизни, и он делает мне предложение замуж? Если я сейчас проснусь и ничего этого не будет, то моя жизнь закончится. Я даже щипаю себя за ногу под столом. Больно. Значит, все-таки не сон?

— Вот, значит, как, — невозмутимо парирует бабушка, смахивая со стола невидимые пылинки. Кажется, ее совсем не тронула речь Германа в то время, как у меня сердце задрожало. — Вы очень красиво говорите, и вам хочется поверить. Вот только, насколько я знаю, вы уже были один раз женаты. Своей первой жене вы обещали все то же самое?

Я нервно сглатываю. Но Герман совсем не тушуется под бабушкиным подозрением.

— Я понимаю, что вы имеете в виду. Что все то же самое я уже говорил ранее другой девушке и не сдержал свое слово. Но на самом деле нет. Я не произносил тогда подобных обещаний ни ей, ни ее матери и отчиму. Но дело даже не в обещаниях. Мой первый брак был основан на другом. Он был основан на бушующих гормонах и ощущении, будто молодость никогда не закончится. Я тогда мало задумывался о будущем. Меня больше интересовала жизнь в моменте. Сейчас все иначе. Мне давно не двадцать лет, и я точно знаю, чего хочу от жизни, а главное — с кем хочу ее прожить. Я хочу семью и детей, и я хочу этого именно с Вероникой.

У меня в горле пересыхает. Я не могу поверить собственным ушам. Натягиваюсь струной, смотрю на бабушку с мольбой в глазах. Герман крепче сжимает мою руку под столом, словно чувствует, как я напряглась.

— Никуся, — бабушка неожиданно обращается ко мне. — А оставь-ка нас с Германом на минутку. Сходи в свою комнату.

Что? Я вопросительно гляжу на Германа. Он кивает мне с улыбкой, мол, все в порядке. Я нехотя встаю из-за стола и ухожу в свою комнату. А там мечусь из угла в угол. Не нахожу себе места. Ну что, бабушка, в самом деле! У папы, что ли, нахваталась? Знает же, как я люблю Германа! Могла бы быть добрее. Да и Герман тоже хорош. К чему вот это все? Мы в двадцать первом веке живем, а не в девятнадцатом. Моей руки он должен просить у меня, а не у моих родственников.

Через пять минут дверь моей комнаты открывается, и входит Ленц. Я сразу же бросаюсь к нему. Он заключает меня в объятия и кружит по комнате.

— Твоя бабушка дала благословение на наш брак. А ты сама-то согласна?

Я сейчас расплачусь.

— Ты еще спрашиваешь?

— Конечно.

Герман сует руку в карман и достает из него красную бархатную коробочку. Открывает ее, а там кольцо. Золотое, с аккуратным прозрачным бриллиантом. Слезы брызжут из глаз. Я закрываю ладонью рот и реву белугой. Я не верю. Я просто в это все не верю. Ну не мог на моей улице перевернуться такой огромный грузовик с пряниками. Это все точно сон или какая-то параллельная реальность.

— Ты согласна стать моей женой?

Я не могу говорить из-за рыданий, поэтому просто киваю, как болванчик. Герман достает из коробочки кольцо и надевает на мой безымянный палец. Следом заглушает новую порцию моих рыданий поцелуем. Поцелуй соленый из-за моих слез, но ощущается слаще, чем все конфеты мира. От него земля под ногами плывет, и голова кружится.

— Я еще хочу сказать тебе кое-что, — Герман разрывает наши губы.

— Что? — шепчу.

Он заглядывает мне в глаза. Серьезен.

— Я тебя люблю, Вероника. Я тебя люблю. Слышишь? Люблю больше всего на свете. Тебя одну.

Я думала, этот день не может стать еще лучше.

— И я тебя люблю. Ты даже не представляешь, как давно я тебя люблю.

Герман прижимает меня к себе, зарывается в мои волосы на затылке.

— Я знаю, малыш. Я знаю.

Знает? Герман догадался? Или ему кто-то рассказал? Папа? Лена? Бабушка сейчас на кухне? А впрочем, какая разница. Это совершенно не важно. Герман держит меня в своих руках, признается мне в любви и делает предложение замуж. Больше ничего не имеет смысла. Кроме одного. На сегодня осталось последнее и самое главное.

— У меня тоже есть для тебя сюрприз, — чуть отстраняюсь от любимого.

— Какой?

Я засовываю руку в карман домашних брюк и достаю из него тест. Показываю Герману. Он смотрит недоуменно, словно не понимает, что это такое. А затем резко вскидывает на меня лицо. Его глаза наполнены шоком.

— У нас будет малыш. Я сегодня узнала.

Шок в карих глазах Германа сменяется восторгом. Боже, сколько эмоций в его взгляде... Они начинают гореть. А следом становятся влажными. Не произнося ни слова, Герман опускается передо мной на колени, поднимает вверх мою майку и осыпает поцелуями живот. По щекам побежали новые слезы. Я провожу ладонью по слегка отросшим волосам Германа и опускаюсь на пол рядом с ним. Мы целуемся. Без лишних слов. Они нам не нужны. Нас переполняет любовь и счастье. Скоро нас будет трое. У нас будет семья. Самая счастливая в мире семья.

Герман сжимает меня в руках и укладывает голову себе на грудь. Я слышу, как быстро бьется его сердце. Мое тарахтит с такой же силой. Он целует меня в макушку.

— Я тебя люблю, Вероника.

Улыбаюсь. Я счастлива. Совершенно, абсолютно, полностью и целиком счастлива.

— Что тебе сказала бабушка? — спрашиваю, пребывая в абсолютной эйфории.

— Она сказала, что если я хоть раз тебя обижу‚ то она отрежет мне яйца и скормит их дворовым псам.

Резко отстраняюсь от Германа.

— Что!? Серьезно!?

— Ага. Причём сказала это абсолютно спокойно, намазывая круассан сливочным маслом.

Я разеваю рот от шока. А Герман смеется.

— Знаешь, мне понравилась твоя бабушка. Я думаю, она будет очень хорошей прабабушкой нашему ребенку.

Глава 54. Семейная идиллия

Мы женимся в Москве через две недели после того, как Герман делает мне предложение. Оба не хотим откладывать свадьбу в долгий ящик. Да и слово «свадьба» — слишком громкое. Мы расписываемся в ЗАГСе в присутствии только самых близких. Приехали родители Германа из другого города, моя бабушка, пришли моя близкая подруга Лида, Элла и Марк. Последний без жены и без любовницы Эвелины. Вот и все наши гости.

Я купила простое белое платье, утром к нам домой приехал стилист и сделал мне прическу с макияжем. На церемонии присутствует фотограф. В руках у меня аккуратный букет невесты, который я не буду никому бросать. После ЗАГСа мы едем с гостями в ресторан, где у нас забронирован стол.

Это свадьба моей мечты. Без сотни незнакомых людей, без лимузинов, без лишней помпезности. Только я, Герман и самые близкие люди. На моем безымянном пальце правой руки красуются два кольца: помолвочное с бриллиантом и аккуратное обручальное. На безымянном пальце Германа тоже обручальное.

— А у нас для всех вас новость, — говорит Герман после того, как прозвучали первые тосты в нашу честь. Бабушка своим цепким взглядом и так заметила, что вместо шампанского я пью апельсиновый сок. Мама Германа тоже. Ну и Элла с Лидой, конечно. Только мужчины — Марк и папа Германа — не обратили внимания.

— Мы с Вероникой ждем ребенка.

И хотя все женщины уже догадались, а все равно взрываются овациями и поздравлениями. На глазах бабушки и мамы Германа выступают слезы. Они обнимают нас крепко.

— Как же я рада! — свекровь вытирает глаза. — Наконец-то у меня будет внук!

— А у меня правнук! — говорит бабушка.

Я и сама не выдерживаю и плачу. Из-за беременности я стала очень сентиментальной. Могу расплакаться от чего угодно. А когда перед сном Герман целует мой живот и разговаривает с нашим малышом, я рыдаю в три ручья.

Брачную ночь мы проводим не дома, а в пятизвездочном отеле с видом на Красную площадь. Я была согласна и дома, но Герман захотел провести выходные в гостинице, потому что у нас не будет свадебного путешествия. Из-за того, что Герман только создал новую компанию, он не может никуда уехать. Так будет, наверное, ближайший год точно. Его личное присутствие в офисе требуется каждый день. Так что хотя бы выходные после свадьбы Герман захотел провести не дома, а в новой интересной обстановке. Я смотрю в панорамное окно нашего люкса на горящую огнями Красную площадь и гуляющих по ней людей, когда Герман подходит ко мне сзади и обнимает.

— Я люблю тебя, моя жена, — говорит, целуя шею. Он перемещает одну руку мне на живот и нежно гладит его.

Происходящее последних двух недель кажется мне сном. Сегодняшний день — не исключение.

— Я и мечтать не могла, что однажды услышу от тебя такие слова, — тихо говорю.

Мы не сказать, что подробно обсуждали мою любовь к Герману с детства. Просто я теперь знаю, что он знает. Мне не очень важно, откуда. Герман кладет мне на лицо ладонь и разворачивает меня к себе. Проводит большим пальцем по моей щеке.

— Я счастлив, что ты пришла в тот ресторан и представилась мне Асей, желающей стать содержанкой.

Герман предельно серьезен, а вот я начинаю хохотать в голос.

— Я просто хотела посмотреть на тебя со стороны, — говорю, отсмеявшись. — У меня не было планов тебя соблазнять.

— А я всё равно увидел тебя там и влюбился с первого взгляда.

Я обнимаю его за шею и кладу голову на грудь.

— Я люблю тебя с десяти лет.

Герман целует меня в макушку.

— Обещаю: я буду любить тебя каждый день своей жизни. — Он перемещает руки с моей спины на бедра и тянет пальцами вверх подол платья. — Я люблю тебя, Вероника, и буду любить всегда.

Целуясь, перемещаемся к кровати. Герман снимает с меня платье, я с него рубашку, галстук и брюки. Оставшись в одном белье, падаем на прохладное покрывало кровати king size. Герман отрывается от моих губ и идет поцелуями ниже, параллельно снимая с меня лифчик. Ласкает грудь, заставляя меня стонать. Затем спускается еще ниже. Останавливается на животе. Покрывает его весь поцелуями. Потом идет еще ниже. Хватает зубами край кружевных трусиков и тянет вниз. Раздвигает мои ноги и снова целует. Я выгибаюсь дугой и сжимаю в руках покрывало кровати. Стоны вырываются из груди. От наслаждения закатываются глаза. Я двигаю бедрами навстречу губам и языку своего мужа, пока меня не захлестывает оргазм.

Мы проводим в отеле прекрасные выходные, не вылезая из постели. Завтраки, обеды и ужины нам приносят в номер. Герман не выпускает меня из рук и постоянно шепчет слова любви. Честное слово, я признаюсь ему в любви гораздо меньше, чем он мне! Даже складывается впечатление, что это Герман влюблён на меня с десяти лет, а не я в него. Я чувствую любовь своего мужа в каждом поцелуе, в каждом прикосновении. Он бережет меня как фарфоровую куклу, сдувает с меня пылинки. После новости о беременности Герман передумал, чтобы я работала маркетологом в его новой компании. Мне пришлось даже ругаться с ним. В итоге я потащила мужа к врачу, который несколько раз повторил ему, что моя беременность протекает хорошо, и противопоказаний к работе у меня нет. Только после этого Герман соглашается, чтобы я работала с ним.

Я составляю новую маркетинговую стратегию. Для стартапа она кардинально отличается от той, что я делала для лидера рынка — папиной компании. Каждое утро мы с Германом вместе едем на работу и каждый вечер вместе возвращаемся. Мне нравится работать с моим мужем. Нравится смотреть на него украдкой на совещаниях, даже нравится получать от него строгие письма в рабочей почте с указаниями:

«Вот здесь нужно переделать».

Это он про мою маркетинговую стратегию.

Герман полностью отдается новому делу. Глядя на то, как он работает‚ я ни секунды не сомневаюсь, что все получится. Хотя я знаю, что Герман сильно переживает. Он вложил в создание компании абсолютно все свои деньги, все свои накопления, плюс привлек Марка с его деньгами и юридическими связями.

Вообще-то Марк успешный московский адвокат, и компания по производству металлопродукции ему не очень была нужна. Но, как я поняла, Марк переживает не лучшие времена в своей жизни, поэтому предложение Германа пришлось ему кстати. Просто чтобы отвлечься.

— Как дела у Эвелины? — спрашиваю однажды Марка за рабочим обедом.

Он редко бывает в офисе компании, так как основную часть времени занят в своей адвокатской фирме. Но когда Марк в офисе, я утаскиваю его с собой на обед. Герман к нам не присоединяется. Он обедает на своем рабочем месте, не отходя от компьютера. Одной рукой засовывает в рот вилку, а второй печатает на клавиатуре.

Мой вопрос заставляет Марка встрепенуться. Я догадалась, что они с Эви расстались. И сейчас во мне играет праздное женское любопытство. Что произошло? Жена Марка узнала, что у него появилась любовница? Или что? Потому что обручальное кольцо Марк продолжает носить.

— Не знаю, мы расстались, — сухо отрезает.

— Почему?

— Долгая история.

— Потому что ты женат? — озвучиваю очевидную догадку.

— Ты удивишься, но нет.

Я смотрю на обручальное кольцо Марка. Странный у него брак. Фиктивный, что ли. Да, наверное, это так можно назвать. Герман рассказывал, что Марк и Анжела поженились очень давно, и со временем их отношения исчерпали себя. Примерно, как было у Германа и Лены. Только Герман развелся, когда понял, что с Леной его больше ничего не связывает, а Марк почему-то не разводится.

Я решаю не лезть к нему в душу. По Марку и так видно, что он страдает. В Швейцарии он смотрел на Эвелину влюбленными глазами, а сейчас его взгляд потух. Мне хочется как-то приободрить его, сказать какую-нибудь банальность, типа: «Все будет хорошо!». Но я молчу.

Время идет, беременность протекает прекрасно. Мы делаем первый скрининг, на котором говорят, что с малышом все хорошо. Начинается второй триместр, когда живот растет буквально с каждым днем. Я начинаю засматриваться на маленьких детей на улице, проходя мимо магазинов в торговом центре, притормаживаю у тех, что с детскими товарами. Малыш начинает толкаться. На втором скрининге нам сообщают, что у нас будет мальчик. Я плачу. А Герман прижимает меня к себе и шепчет, что любит. Его глаза тоже влажные.

Но однажды наша семейная идиллия нарушается. У меня звонит мобильный телефон. На экране — номер мачехи. Я долго на него смотрю, не поднимая трубку. Звонок обрывается, но через несколько секунд повторяется снова. Я не хочу отвечать. Я оборвала с отцом и его семьей все связи. Я не знаю, известно ли им о нашей с Германом свадьбе и о том, что мы ждем ребенка. Нам про них тоже ничего неизвестно. Мы только знаем, что Лене дали полтора года условного срока за то, что она пыталась опоить Германа. Мы знаем про приговор, потому что Герман в том деле пострадавший. А так больше нам ничего про их семью неизвестно.

Когда мой телефон начинает звонить в четвертый раз, я все же нехотя поднимаю трубку.

— Алло, — говорю строго, давая понять, что не настроена на беседу.

— Ника, — мачеха всхлипывает.

У меня моментально все внутри сжимается. Сердце начинает стучать чаще.

— Что случилось?

— У папы обнаружили онкологию, — плачет. — Четвертая стадия. Прогноз плохой.

Телефон выпадает у меня из рук.

Глава 55. Папа

Я не говорю Герману о папиной болезни и о том, что собираюсь навестить его в больнице. Потому что он или не разрешит мне ехать вообще, или поедет со мной. А я хочу увидеть отца наедине. У меня шестой месяц беременности, жаркий июль в самом разгаре. Я надеваю летнее платье, которое подчеркивает мой живот. Не специально. Просто не вижу смысла его скрывать, а в такую жару и с выпирающем животом носить мне особо нечего. Я не покупала слишком много одежды для беременных.

Отец лежит в государственной онкологической больнице, но в индивидуальной вип-палате. Меня без проблем пропускают к нему. Я нахожу нужный корпус и поднимаюсь на четвертый этаж. По коридору ходят раковые больные, и я не могу смотреть на них без кома в горле.

К моменту, как я нахожу нужную палату, слезы уже вовсю колют глаза. Я стою у двери несколько секунд, стараясь прийти в себя. Я не знаю, о чем буду говорить с папой. На самом деле у меня нет какой-то конкретной темы для разговора. Я просто пришла его навестить, потому что, несмотря ни на что, он мой отец. Хороший или плохой — сейчас неважно. Он был таким отцом, каким умел быть. Любил меня так, как умел любить.

Стукнув пару раз по дверному полотну, опускаю ручку и вхожу. Просторная палата залита светом из окна. Папа лежит на широкой больничной кушетке с капельницей в руке. Его глаза закрыты, но, когда я делаю в палату пару шагов, он их слегка открывает. Смотрит на меня из-под полуопущенных век. Я замираю на полпути, чувствуя, как перехватывает дыхание. Потому что я не могу узнать этого мужчину. Мой папа был с густой седой шевелюрой, красным лицом и лишним весом. А тот мужчина, кого я вижу сейчас, почти без волос на голове, бледный и исхудавший. Но только глаза те же. Голубые, смотрящие прямо в душу и сканирующие собеседника насквозь.

— Привет‚ пап, — мой голос выходит сиплым.

Сглатываю ком и преодолеваю последние шаги до стула у его кушетки. Отец смотрит на мой живот. Его губ касается слабая улыбка. Затем поднимает взгляд на мое лицо.

— Здравствуй, Ника.

Я и голос его узнать не могу. Слабый, севший, почти как шепот. Я борюсь со слезами. Беру несколько секунд, чтобы подавить их.

— Мне позвонила тетя Люда, — говорю. — Рассказала, что ты сильно болеешь. — Делаю паузу, подбирая слова. — Я так поняла, ты тут уже давно?

— Несколько месяцев.

— Рак легких?

— Да... — ухмыляется. — Представь, они мне курить запретили. А я им говорю: «Так а зачем мне вообще лечиться и жить дальше, если я больше не могу курить?». — Папа обреченно машет свободной от капельницы рукой. — Никакого больше удовольствия от этой жизни.

Мы молчим пару секунд, затем отец снова смотрит на мой живот.

— Мальчик или девочка?

— Мальчик.

— Как назовете?

— Герману нравится имя Александр. Думаю, так и назовем.

Папа довольно улыбается, думая о чем-то своем.

— Александр... Красивое имя, гордое. Сыну Германа точно подойдет такое имя. Как он, кстати? Я слышал, все хорошо в его новой компании.

— Да, все относительно неплохо. Тяжело, конечно. Но нормально. А что с твоей компанией? — задаю интересующий вопрос.

— Ну‚ я посадил там вместо себя исполняющего обязанности, но все равно приходится контролировать процесс отсюда. — Отец кивает в сторону стола. — Вон у меня компьютер лежит. Включаюсь в процесс, когда есть немного сил.

Я перевожу взгляд на круглый стол и вижу там ноутбук.

— Тебе бы лучше тратить это время на отдых, — замечаю.

— На том свете отдохну.

Качаю головой.

— Ты совсем не бережешь себя, пап.

Мне многое хочется сказать отцу. Например, спросить, зачем было столько курить на протяжении жизни. Чего вот он добился? А еще хочется сказать, как сильно я ненавижу рак. Он забрал у меня маму. А теперь забирает отца. Папа погас на глазах быстрее, чем гасла сигарета в его руке. Я смотрю на него и никак не могу привыкнуть к мысли, что это мой отец. Если бы я встретила его на улице, то, наверное, не узнала бы. В носу начинает першить. Все-таки не удается подавить слезы.

— Ну-ну, не надо, — папа замечает мои влажные глаза. — Я точно не тот отец, который заслуживает, чтобы дочка его оплакивала.

— Ты был не самым плохим отцом.

— Я был самым херовым отцом, какого только можно представить.

— Я не согласна.

— Ты так говоришь, потому что я на смертном одре, — у папы появляется тяжелая одышка, и он делает глубокие вдохи. На лице проступила испарина.

— Позвать врача? — обеспокоенно спрашиваю.

— Не надо. Все нормально. — Слегка кашляет. — Знаешь, я тут думаю много. Времени вагон, так что появилась возможность подумать о жизни. Раньше я мало о ней думал. Все некогда было. А сейчас только и делаю, что целый день лежу, смотрю в потолок и думаю о своей жизни.

Я молчу, не перебиваю папу. Кажется, он хочет сказать что-то важное.

— У меня никогда не было сына, а я всегда его хотел. И, знаешь, Герман стал для меня своего рода сыном. Я правда относился к нему как к сыну. А потом в какой-то момент я заметил, что он начал отдаляться. Как будто готовил свой уход. Это было еще до развода с Леной. Интуиция меня не подвела, Герман действительно собирался уходить из компании. Знаешь, как мне было обидно? Я к нему как к сыну, а он уйти хочет. Но я терпел, он же Лениным мужем был. Все равно как-никак зять. А потом он и с Леной развелся. Просто так без причины.

— Причина была, — перебиваю. — Он разлюбил Лену.

— Но разве это не предательство, Ника? Сама подумай. Да просто представь, что через пару лет он и тебя разлюбит.

— Все возможно, — пожимаю плечами. — Может быть, через пару лет Герман меня разлюбит. А может быть, я разлюблю его. А еще возможен другой вариант — никто никого не разлюбит, и мы проживем вместе всю жизнь. Мы не знаем, что нас ждет дальше.

Папа вытирает потный лоб тыльной стороной ладони.

— Да, наверное, ты права. Но я тогда не мог относиться к Герману иначе, чем как к предателю. А потом он закрутил роман с тобой, — папа слегка смеется. — Вот тут я вообще взорвался. Убить его хотел.

Малыш начал пинаться, и я обнимаю себя за живот. Несмотря на серьезность разговора с папой, у меня появляется улыбка. Я не могу не улыбаться, когда малыш пинается.

— Я не знаю, что сказать тебе, пап. Мы с Германом любим друг друга, мы поженились, у нас будет сын. Мы счастливы. Тебе не следует относиться к нему как к предателю. Разве он виноват, что разлюбил Лену? Разве виноват, что полюбил меня? А что касается Лены, то ее выходка с попыткой опоить Германа, это просто мерзко и подло. Ей повезло, что она отделалась условным сроком. Думаю, без твоих денег и связей там не обошлось.

— Да, Лену пришлось вытаскивать, но я не оправдываю ее. Дура она, что с нее взять?

Я не могу удержаться от смеха.

— Неожиданно слышать от тебя такие слова про Лену.

— Ну я, по-твоему, слепой, что ли? Я всегда реально оценивал свою падчерицу. Но я старался видеть в ней хорошее. Хорошее в ней тоже есть. Ты жила в Питере, а Лена была рядом. Они с Германом приезжали в гости, мы устраивали ужины, барбекю. Было ощущение семьи. И мне было очень жаль, что ты не с нами. Правда, Ника. Ты думаешь, я радовался, что моя родная дочка живет за тридевять земель от меня? Нет, я не радовался.

Мне неожиданно слышать такие признания от папы. Раньше он ничего подобного не говорил.

— Я думаю, не стоит ни о чем жалеть, пап. Все было так, как должно было быть.

— Мы упустили слишком много времени. Я целыми днями лежу тут, смотрю в потолок и думаю о том, что ты росла без меня.

Слеза срывается с ресницы и скатывается по щеке. Я смахиваю ее рукой.

— Я все равно не считаю тебя плохим отцом. И Герман тоже не думает про тебя плохо.

— Передай Герману, что я горжусь им, как гордился бы родным сыном.

Сквозь слезы на глазах у меня вырывается улыбка.

— Хорошо. Я обязательно передам. Он будет рад услышать. Если хочешь, мы могли бы как-нибудь навестить тебя вдвоем.

— Да, приходите. Я был бы очень рад.

Мне пора ехать на работу, иначе Герман хватится меня. Я встаю со стула и целую папу в щеку.

Вечером дома я рассказываю мужу о папиной болезни и о том, что ходила его навестить. Передаю ему папины слова о том, что он им гордится. Герман тоже давно не держит на папу зла, и в следующий раз мы идем навестить отца вместе. Я не могу перестать улыбаться и плакать, глядя, как они хорошо общаются, простив друг другу все обиды. Мы еще приходим к отцу дважды и один раз даже выходим с ним на прогулку по территории больницы.

А за три недели до моих родов папа умирает. После похорон нотариус зачитывает завещание. Абсолютно все свое имущество: деньги, дома, квартиры и самое главное — компанию, папа завещает только мне.

Эпилог

Как ни странно, мне удается спокойно разойтись с мачехой. Наверное, папа предупредил ее, что все свое имущество завещает мне. Иначе я не могу объяснить полное отсутствие претензий и обвинений с ее стороны. К тому же, в общем-то, мачеха не бедная женщина. У нее есть квартира, в которой она жила с Леной до замужества с моим отцом. На протяжении брака с моим папой он давал ей неограниченное количество денег. Наверняка она откладывала. И перед смертью, я думаю, папа что-то ей дал. Может, какую-то фиксированную сумму, не знаю. Потому что когда нотариус зачитал завещание, тетя Люда не удивилась ни единому пункту: она знала содержание документа.

Что касается Лены, то у нее есть квартира, которую Герман оставил ей после развода. Хорошая большая квартира площадью примерно сто пятьдесят квадратных метров. А на жизнь пускай сама себе зарабатывает. Почти в тридцать шесть лет пора. Лена, кстати, уволилась из папиной компании сразу после того, как оттуда ушел Герман. Неудивительно.

Я даю мачехе столько времени, сколько ей нужно, чтобы съехать из дома. У меня нет цели выставить ее за порог немедленно. Пускай собирается спокойно месяц, два или полгода. К тому же нам дом без надобности. Я не знаю, что буду делать с ним, когда мачеха его освободит. Переезжать туда мы точно не планируем: Герману слишком далеко ездить на работу. Может быть, оставим как дачу. Посмотрим.

После рождения сына мне некогда думать о таких вещах, как дом, наследство и компания. Мои мозги поворачиваются на сто восемьдесят градусов и вместо карьеры думают только о малыше. Когда я прижимаю маленького Сашу к себе и вдыхаю его молочный запах, я чувствую себя самой счастливой женщиной на свете. Он прелесть. Я не могу смотреть на сына без слез умиления. Он так мило зевает, причмокивает губками, улыбается во сне и кряхтит. Это безусловная любовь.

Я обожаю смотреть, как Герман проводит время с нашим сыном. Каждый день он старается вернуться домой до сна Саши, чтобы немножко с ним побыть. Для Германа вернуться домой к девяти — это почти как подвиг. Он занимается объединением компаний: моей и своей.

Я не могу пустить папин бизнес на самотек или продать его. Отец посвятил этому делу всю жизнь. Я хочу, чтобы его компания продолжала процветать, а для этого у ее руля должен встать мой муж. Герману не очень хочется. Ему понравилось делать свой бизнес, к тому же его молодая компания стала быстро добиваться успехов. Но я попросила Германа, и он не смог мне отказать. Мой муж вообще ни в чем мне не отказывает. Когда в шестнадцать лет я мечтала выйти за него замуж, я и представить не могла, что это будет ТАК. Герман носит меня на руках. Постоянно говорит, что любит. Сдувает с меня пылинки. Все время обнимает и целует. Встает по ночам к Саше, давая мне поспать.

Наша семейная жизнь — один сплошной медовый месяц. У нас нет разногласий, мы не ругаемся. Тяготы материнства, о которых я читала в интернете, — колики, зубки и так далее — не кажутся мне такими уж тяжелыми, потому что у меня есть постоянная поддержка мужа.

С Сашей попеременно помогают то моя бабушка, то мама Германа. Няню мы не нанимаем, в ней нет необходимости. Сын растет не по дням, а по часам. В месяц держит головку, в два улыбается, в три тянется к игрушкам, в четыре переворачивается. Я стараюсь не приучать сына спать с нами, но как же я обожаю, когда Саша лежит на нашей кровати посередине между мной и Германом, агукает и улыбается нам. В такие моменты я особенно счастлива.

В два года Саша идет в садик, и у меня появляется возможность работать. Удаленно, конечно же, потому что сын часто болеет. Герман давно завершил процесс объединения папиной компании и своей. Образовался настоящий гигант на рынке, и ему требуется новая маркетинговая стратегия. Когда сын в садике, я работаю весь день. Когда дома болеет, то только в часы его сна.

Работа захватывает меня с головой. За два года декрета я потонула в детских подгузниках и сосках. Коммуникации по деловым вопросам ощущаются как глоток свежего воздуха. Клавиатура горит под моими пальцами, когда я пишу рабочие письма. Мне не терпится выйти в офис. Когда у Саши выдается аж целая неделя без соплей и кашля, я приезжаю в компанию. В свой старый кабинет. Он пустовал все это время. После меня папа не искал нового директора по маркетингу, Герман тоже никого не нанимал. Я сажусь в свое кожаное кресло и верчусь в нем перед компьютером. Улыбка не сходит с моего лица.

Дверь кабинета открывается, входит мой муж.

— Как дела? — замечает мой довольный вид и тоже улыбается. — Осваиваешься?

— Герман Сергеевич, вы лично приходите к подчиненным? Какой вы не гордый начальник, однако.

Герман поворачивает замок в двери.

— Я тут кое-что вспомнил, — медленно приближается ко мне. Встав рядом, берет меня за руку и тянет на себя.

Я поднимаюсь на ноги и сразу оказываюсь в объятиях мужа. Нос уловил его аромат, и в животе моментально запорхали бабочки.

— Что вспомнил?

Руки Германа пробрались мне под платье. Он склонился к моим губам.

— Нашу традицию.

— Какую?

— Как мы каждый день в твоем кабинете...

Герман не договаривает. Его губы накрывают мои. Я улыбаюсь сквозь поцелуй. Традиции, безусловно, нужно помнить, чтить и соблюдать.

Конец