Мы (не)возможны

Глава 29. Эффект достигнут

— Как твои выходные? — Артём рассматривает меня жадными голодными глазами, как будто только вышел из пещеры и впервые увидел женщину.

Кокетливо заправляю волосы за ухо.

— Ничего особенного. Была дома, отдыхала.

— Ты не ответила на мое сообщение, — слегка обиженно.

Ах да, Артем написал мне вчера сообщение примерно в то время, когда лицо Германа было у меня между ног, и мы исправляли мой первый раз. Артем написал простое и банальное: «Как дела?». Я прочла, но не стала отвечать при Германе, а потом забыла.

— Извини, меня что-то отвлекло.

А прямо сейчас меня отвлекает Герман, сидящий за соседним столиком. Он типа смотрит в телефон, но я чувствую на себе его взгляд. Колючий. Какой-то мужчина подсаживается к Герману. Они жмут друг другу руки, и у меня тает последняя надежда на то, что Ленц уйдет из кафе. Возможно, это запланированная встреча, я не знаю, я не в курсе рабочего расписания Германа. Как бы то ни было, мне немного некомфортно.

— Знаешь, а я ждал от тебя ответа, — вздыхает Соколов.

Официантка Катя кладет перед нами меню. Артем открывает его. Мне неудобно сидеть перед ним без ничего, поэтому прошу Катю принести мне стакан зеленой матчи.

— Ты мог бы еще раз написать мне, напомнить о себе.

В «Косту» входит Лена. У меня внутри аж все опускается. Она оглядывает зал. Сначала останавливается взглядом на Германе с мужчиной, затем на мне с Артемом. Проходит внутрь и садится через два столика от нас. Так, чтобы Герман мог ее видеть. Я изо всех сил стараюсь не смотреть ни на него, ни на нее. Но, клянусь, они помахали друг другу руками.

В кафе становится слишком жарко и слишком тесно. Я снимаю с себя пиджак, оставаясь в одном платье с вырезом и без рукавов. Взгляд Артема моментально устремляется мне на ложбинку между грудей.

— Я не знал, хочешь ли ты этого. Не люблю навязываться.

Я звонко смеюсь. Так, чтобы услышали все. Раз здесь Лена, мне теперь точно нужно изображать симпатию с Соколовым.

— Артем, я всегда рада получить от тебя сообщение. Иногда могу забегаться и не ответить. Или ответить очень поздно. Если долго молчу, не стесняйся напомнить о себе.

Господи Боже мой, что я несу. Он же теперь оборвет мне телефон.

— Хорошо, буду знать. Какие у тебя планы сегодня после работы?

О, нет, только не это.

— Поехать домой и отрубиться.

Ухмыляется.

— Как насчет ужина в ресторане?

— Боюсь, ты сегодня не дождешься, когда я освобожусь, и уснешь на диване у меня в приемной.

— До которого часа ты работаешь? — удивленно приподнимает бровь. Ну да, чего бы ему не удивиться. Сам-то домой в шесть часов уходит.

Катя ставит перед нами заказ: мне зеленую матчу, а Артему омлет с беконом и кофе.

— Когда как. Но раньше десяти не ухожу.

Соколов присвистывает.

— Зачем? Ты дочка гендира. Тебе не нужно выслуживаться.

— Я не выслуживаюсь. Просто правда много работы. Валерий Валерьевич не принял стратегию, которую я подготовила, хотя ее одобрили Ленц и Самсонов. До нового года нужно переделать по его замечаниям.

— Ты всегда называешь своего отца по имени-отчеству?

Мне не нравится русло, в которое свернул наш разговор. Он стал слишком серьезным, а мне надо флиртовать с Артемом, чтобы видела Лена. Она упорно делает вид, будто пьет кофе и смотрит в телефон, а сама только успевает переводить взгляды с меня на Германа и обратно на меня. Накрываю ладонь Соколова своей рукой, привстаю на стуле и слегка тянусь к Артему через стол.

— А что мы все о работе? Ты лучше расскажи мне про себя. У тебя есть жена? Или девушка?

Эффект достигнут. Артем заливисто смеется. Я плюхаюсь обратно на свое место, а присутствующие в кафе оглядываются на Артема. Герман и Лена не исключение. Я слегка смеюсь вместе со своим собеседником, из-за чего тут же удостаиваюсь колкого взгляда от Германа. Непроизвольно перевожу на Ленца глаза и натыкаюсь на потемневшее недовольное лицо. Быстро отворачиваюсь обратно к Артему.

— Ты правда думаешь, будь у меня жена или девушка, я бы тебя на ужин приглашал?

Жму плечами.

— Вы, мужчины, вполне способны на такое.

— Я такой хренью не занимаюсь.

— Ммм, — тяну, — приятно слышать.

— А что насчет тебя?

— Я свободна. Разве по мне непонятно?

— Да кто вас девушек знает. Любите одного, флиртуете с другим.

От того, насколько Артем попал в цель, по позвоночнику пробегает холодок. Но он ведь не может знать правды про меня и Германа? Даже если он, как и Лена, заметил наше с Ленцем одновременное отсутствие в зале на корпоративе, это не должно вызвать у Соколова никаких подозрений. Вообще-то много кто отсутствовал в зале в тот момент, что и мы с Германом. Это была середина вечера, многие гости устали и вышли проветриться на улицу.

— Нет, это все же больше про мужчин, — настаиваю. — По статистике мужских измен больше, чем женских.

— Ты так и не ответила мне насчет ужина.

— Сегодня точно не смогу, скорее всего сильно задержусь.

— А завтра?

— Завтра будет то же самое. Давай после того, как гендиректор утвердит мою стратегию? Заодно и отметим.

— Выглядит так, будто ты пытаешься соскочить.

Пора закругляться. Я почти час завтракала с Германом, теперь пятнадцать минут сижу с Артемом. А дел невпроворот. К тому же я продемонстрировала Лене близкое общение с Соколовым. Цель достигнута, пора сворачивать удочки.

— Ты когда-нибудь получал нагоняй от моего папы?

— Нет, и я не знаком с ним лично.

— Тогда тебе повезло. А я получала и больше не хочу. Мне правда сначала нужно доделать стратегию. Ладно, Артем, я пойду, — в несколько глотков допиваю свою теплую матчу. — Мне правда много нужно сделать сегодня. Пиши мне, — говорю громко и, подмигнув, встаю со стула.

Я хотела подняться, как можно тише, но стул заскрежетал по полу, из-за чего я снова стала объектом всеобщего внимания. Снимаю со спинки стула пиджак и, ни на кого не глядя, с гордо поднятой головой направляюсь к выходу.

У себя в кабинете перевожу дух. В почте несколько писем, на рабочем телефоне три пропущенных. Но я пока не могу сконцентрироваться на работе. Я переживаю, достаточно ли убедительно выглядел мой флирт с Соколовым. И в то же время злюсь: почему я вообще должна с ним флиртовать? Почему я должна разыгрывать спектакли перед коллективом компании в целом и сводной сестрой в частности? Я не хочу этим заниматься.

Мне требуется минут десять, чтобы успокоиться. Когда это происходит, дверь моего кабинета с размахом распахивается, и на пороге возникает Герман.

— Что это было? — сходу спрашивает.

Захлопывает дверь и поворачивает замок.

Глава 30. Остановиться невозможно

Внешне Герман выглядит спокойным, но я кожей чувствую волны ярости и негодования, которые исходят от него. Непроизвольно вжимаюсь в компьютерное кресло.

— Ты о чем? — пищу самый тупой вопрос, какой только возможно.

Герман делает в мою сторону два медленных шага. Конечно, я понимаю, что он имеет в виду мой флирт с Соколовым. Но такой реакции Ленца я не могла предугадать. В кафе он выглядел спокойным и даже безразличным. О чем-то разговаривал с каким-то коллегой и, кажется, в сторону Лены поглядывал чаще, чем в мою.

— О Соколове. Что это было?

— А, ты про Артема. Это чтобы максимально отвести подозрения от нас с тобой.

Герман чешет подбородок. Медленно, задумчиво. Я понимаю, что сидеть в кресле дальше бессмысленно. Так я чувствую себя более уязвимой. Поднимаюсь на ноги и шагаю к Ленцу.

— Ну а что еще делать, чтобы ни папа, ни твоя бывшая жена-личность не догадались о нас? Я публично заигрываю с Артемом, чтобы все подумали, будто у нас роман. На корпоративе, когда ты ушел ждать меня в машину, мне пришлось потанцевать с Артемом и позволить ему проводить меня до выхода.

— Даже так, — выгибает бровь.

Я злюсь. Если уж на то пошло, я вообще не хочу скрываться! Мне все равно, что подумают и папа, и Лена. Это как раз Герману важно, чтобы про нас никто не знал. По крайней мере пока. Так что лучше бы сказал мне спасибо.

— Все ради того, чтобы папа не отрезал тебе самый важный орган, — язвлю. — Он нам еще пригодится.

Герман тихо смеется. Зловеще так. Мне хочется поежиться.

— И чтобы отвести от нас подозрения, обязательно нужно иметь ширму?

— А разве нет?

— То есть, и мне завести такую же ширму, как у тебя Артем?

А вот это мне не нравится. Сильно не нравится. Я не хочу, чтобы Герман флиртовал с какой-то девушкой. Даже не по-настоящему.

— Нет, — резко.

— Почему?

— Достаточно того, что ширма есть у меня.

— Но так подозрений в наш адрес будет еще меньше.

Я хочу его стукнуть. И стукаю. Кулаком в плечо.

— Я сказала, нет! — повышаю голос.

Герман смыкает руки на моей талии. Это происходит слишком быстро и слишком внезапно. Рывком притягивает меня к себе так, что я грудью бьюсь о его грудь. По телу прокатывается волна дрожи.

— Я не хочу, чтобы ты разговаривала с Соколовым.

— Ревнуешь?

Внизу живота стремительно закручивается воронка желания. Эта игра неожиданно возбуждает. Мне нравится, как глаза Германа почернели от ревности. Нравится, как заострились его скулы. Нравится, как участилось дыхание.

— Пиздец как.

Герман впивается в меня властным жестким поцелуем. До боли прикусывает губу и сразу врывается языком в мой рот. Он не целует меня, а трахает. Дико, рьяно, собственнически. Подталкивает к дивану у стены, параллельно сбрасывая на пол мой и свой пиджаки. Я чувствую животом эрекцию Германа, и меня охватывает паника.

— Ты с ума сошел? — сбивчиво бормочу ему в губы. — Мы же на работе.

— Я разве не говорил, что хочу быть в тебе каждый день?

Паника перемешивается с желанием. Но здравый смысл вопит: мы же не можем, в самом деле, заняться сексом на работе! А вдруг кто-то войдет? Хотя Герман вроде закрыл дверь моего кабинета на ключ. Но все равно. Приемная-то открыта. Пока я судорожно размышляю, Герман уже вовсю орудует руками у меня под платьем. Его ладони сжимают ягодицы, затем рывком снимают с меня колготки вместе с бельем.

— Герман, ты сумасшедший, — неожиданно меня разобрал смех.

— Да... Сошел с ума по одной девчонке...

Он целует мою шею. Я хватаюсь за его плечи и запрокидываю голову назад, чтобы дать больше пространства для поцелуев. Между ног мокро. Очень мокро. Бесстыже мокро. Герман одной рукой держит меня за талию, а второй водит между ног. Колени стремительно слабеют, я крепче хватаюсь за плечи Германа. Затем он резко разворачивает меня к себе спиной и перекидывает мое тело через подлокотник дивана. Я опускаюсь лицом в черную кожу. Щелкает пряжка ремня, и через мгновение Герман оказывается во мне.

Как сдержать в себе стоны, если наслаждение такое сильное, что хочется кричать? Я зажмуриваюсь и прикусываю губу. Мы на работе, если нас услышат, будет катастрофа. Господи, как хорошо, что у меня нет секретарши. А то бы прямо сейчас за стенкой у меня в приемной сидели бы лишние глаза и уши.

Герман тоже сдерживает стоны. Но дыхание мы сдержать не в силах. Оно громкое, свистящее, тяжелое. Смешивается со звуком пошлых влажных шлепков наших тел. Мне кажется, все здание слышит, как наши тела бьются друг о друга. Но даже если нам скажут, что к моему кабинету уже бежит охрана, мы не сможем остановиться. Остановиться невозможно. Наслаждение не описать и не передать словами. Осознание, что я для Германа самая желанная девушка, что он ревнует меня и не хочет никого кроме меня, доставляет мне отдельный вид оргазма.

Герман вбивает в меня член до конца. Каждый толчок, каждый удар тел проходит волной наслаждения с головы до ног. Я стремительно приближаюсь к наивысшей точке экстаза и, когда наконец достигаю ее, больше не могу сдержать стон. Я кричу в подушку дивана.

Тело становится ватным, как у тряпичной куклы. Герман переворачивает меня на спину, мои ноги свисают через подлокотник. Он слегка раздвигает их, водит членом по клитору, а затем кончает на него. Теперь тоже не сдерживает стона. Теплая сперма растекается по мне дорожками и каплями. Мне нравится это ощущение. Когда все заканчивается, Герман склоняется надо мной, обдает горячим дыханием, нежно целует в губы и шепчет:

— Чтобы больше я не видел тебя рядом с этим придурком. Ты только моя.

Мне хватает сил только на то, чтобы улыбнуться.

Глава 31. Тайный роман

Наш тайный роман набирает обороты. Каждый день мы занимаемся любовью на работе в моем кабинете. Это сумасшествие, и каждый раз после страстного секса я запрещаю Герману снова ко мне приходить, но он все равно приходит. Мы закрываем на ключ мою приемную, закрываем на ключ дверь в кабинет и тонем друг в друге на кожаном диване, предназначенном для моих посетителей.

Пару раз в неделю после работы мы вместе ужинаем. Это наши свидания. Водитель послушно ждет меня в машине под дверью ресторана, пока мы с Германом сидим в кабинке за шторой. Я люблю наши ужины. Герман обнимает меня, я прижимаюсь к нему. Мы разговариваем о чем-то отвлеченном, много целуемся. А потом я уезжаю домой с водителем. В эти моменты я особенно сильно ненавижу папу и Лену.

Выходные мы проводим полностью вместе. Я просто не прихожу домой с вечера пятницы по вечер воскресенья. Мне плевать, кто и что подумает дома. Догадается или нет. Если папа звонит спросить, где я, то отвечаю, что у подруги Лиды. Если не звонит, сама ничего не говорю. На выходных мы с Германом живем как семья. Мне нравится думать об этом именно в таком ключе. Он позволяет мне хозяйничать в его квартире. Я готовлю, прибираюсь по мелочи (для большой уборки у него домработница), выбрасываю все, что имеет запах клубники — наследие от Лены.

Квартира наполняется моими вещами. Косметикой, средствами для ухода, бельем и одеждой. Мои платья висят в гардеробе рядом с костюмами Германа. Моя зубная щетка стоит в стаканчике рядом с его щеткой. Мои сапоги в обувнице рядом с его ботинками. Герман разрешает мне делать в его квартире абсолютно все, что я захочу. Я меняю местами содержимое кухонных ящиков, выбрасываю старый блендер и скидываю Герману ссылку на покупку нового, заказываю новые шторы в гостиную. Нынешние слишком темные, мне не нравятся.

Мы проводим выходные по-разному. То слишком активно, посещая разные досуговые места, то наоборот слишком лениво и пассивно, валяясь дома перед телевизором. Но неизменно мы очень много занимаемся любовью. Ночью, утром, днем.

Приближается Новый год. Даже сомнений быть не может, мы будем отмечать праздник вместе. Я знаю, что мачеха приглашает Германа на Новый год к нам домой. Она будет готовить праздничный ужин, придут еще гости из компании, да и просто папины знакомые. Герман отказывается. Мы будем праздновать вместе, но не с моей семьей. А после Нового года мы отправимся на горнолыжный курорт в Европу вместе с другом Германа и его девушкой. Отцу я говорю, что поеду в Питер к бабушке и вернусь в конце праздников. Тридцатого декабря под взгляды Лены и мачехи я покидаю дом с большим чемоданом в руках. Водитель отвозит меня на Ленинградский вокзал и провожает ровно до моего вагона в «Сапсане». Я показываю проводнику билет и прохожу внутрь поезда. Водитель заботливо поднимает мой чемодан на верхнюю полку и, улыбнувшись, удаляется. Я выжидаю ровно десять минут. Когда до отправления поезда остается две минуты, прошу здорового мужика через два кресла от меня снять мой чемодан. Я выхожу из поезда и направляюсь на парковку вокзала, где меня ждет Герман. Он грузит чемодан в багажник, и мы едем к нему домой.

— Ты не против, если мы встретим Новый год не вдвоем? И не у нас.

— А где и с кем?

— У жены моего друга Севастьяна. Она сегодня позвонила, пригласила нас. Ей сейчас трудно и хочется общения с людьми, чтобы не утонуть в горе. Я не стал отказывать.

Киваю.

— Конечно. Без проблем. К тому же с удовольствием познакомлюсь с женой твоего друга.

Весь декабрь для Германа прошел очень нервно. Его близкому другу предъявили серьезное обвинение, сразу после праздников будет суд. Теперь Герман поддерживает жену своего друга и их сына. На светофоре Герман берет мою руку в свою и сплетает наши пальцы. В этом молчаливом жесте столько любви и нежности, что у меня сжимается сердце. И кажется: так будет всегда.

Глава 32. Новый год

Тридцать первого декабря к девяти вечера мы едем в гости к жене друга Германа. И я даже знакома с этим его другом. Он был в том ресторане, в котором мы с Германом встретились. Но я в тот вечер была настолько увлечена встречей с любовью всей своей жизни, что больше никого не запомнила. Дверь нам открывает молодая красивая блондинка с глубоко печальными и покрасневшими от слез глазами.

— Здравствуйте, проходите, — силится улыбнуться.

Мы проходим в прихожую.

— Элла, познакомься, это моя девушка Вероника, — представляет меня. От словосочетания «МОЯ девушка» перехватывает дыхание. Адреналин выбрасывается в кровь большими порциями, я завороженно гляжу на Германа.

Бесспорно, мы вместе как пара, у нас роман, но слышать это официальное «моя девушка» — мед для моих ушей.

— Вероника, это Элла, жена моего друга Севастьяна.

Я отмираю и перевожу взгляд на девушку. Здороваюсь с ней и вдруг понимаю, что девушка кажется мне слегка знакомой. Меня осеняет.

— Ты — Элла Меркулова?

— Да, — отвечает, засмеявшись.

Я поворачиваюсь к Герману всем корпусом.

— Почему ты не сказал, что жена твоего друга — известная актриса?

— Я забыл.

Мы с Эллой смеемся одновременно. Я снова смотрю на нее. Так необычно видеть перед собой человека, которого раньше лицезрел только по телевизору. Я смотрела два фильма с ней. Мне понравились и фильмы, и ее игра. Офигеть. Это так неожиданно.

Элла приглашает нас пройти в гостиную, где почти накрыт стол. Мы приехали первыми. Еще должен быть другой друг Германа с девушкой. Они задерживаются. В гостиной горит красиво наряженная елка, под ней лежат подарки. Мы с Германом садимся на диван, пока Элла заканчивает с приготовлениями. Она уже оделась в красивое коктейльное платье, накрутила волосы и замаскировала следы слез макияжем.

— А где Оскар? — интересуется Герман. И поясняет мне: — Это сын Эллы и Севы.

— Он спит. Уснул в восемь часов, представляете? Днем поспал всего двадцать минут, поэтому вечером быстро вырубился.

Раздается звонок в дверь. Элла, положив на стол последнюю салфетку, бежит открывать. Из прихожей доносятся голоса: мужской и женский. Герман встает поздороваться с другом. Я иду за ним. Лица Марка и Эвелины тоже кажутся мне знакомыми. Герман предупреждал, что Марк был с ним в ресторане, в котором мы встретились. И Эвелина тоже там была. Это одна из девушек, которую Герман с друзьями пригласил за свой столик. По всей видимости, для Марка и Эвелины тот поход в ресторан тоже оказался судьбоносным. Марк протягивает мне правую ладонь для рукопожатия. Я жму ее и чувствую холод металла на его пальце. От обручального кольца.

Что? Не поняла. Они с Эвелиной так быстро поженились?

— Можешь называть меня Эви, — говорит мне девушка Марка.

Она красивая. Длинные темные волосы доходят до середины спины, фигура стройная, улыбка белозубая. На ее правой ладони нет обручального кольца. Ничего не понимаю. Спрошу потом у Германа.

Мы проходим в гостиную и садимся за стол. По телевизору тихо поют новогодние песни, разговором рулят в основном Герман и Марк. Элла подавлена, хоть и старается выглядеть бодро. Эвелина немного смущается, я тоже. После второго бокала шампанского становится полегче. Элла начинает смеяться, Эвелина включается в разговор, я также чувствую себя более раскрепощенной.

— У кого какие планы на январские праздники? — спрашивает Марк‚ разрезая на тарелке кусок мяса.

— Мы с Вероникой второго января улетаем в Швейцарию.

Марк заинтересованно поднимает вверх темные брови.

— В Альпы?

— Да, кататься на лыжах. Там есть прекрасная тихая деревушка под названием Клостерс. Красота, как в фильмах про американское Рождество.

Марк поворачивает голову к Эвелине.

— А мы не хотим в Альпы? — затем смотрит на меня и Германа. — Или у вас медовый месяц и лишние пассажиры вам не нужны?

Я и Герман отвечаем одновременно:

— Мы не против.

— Так даже веселее, — добавляю я.

Мне хочется лучше узнать друзей Германа и вообще его жизнь. Много лет я знала только факты из его биографии, следила за его жизнью по социальным сетям Лены. А сейчас у меня есть возможность собственноручно прикоснуться к его жизни. Узнать, как он живет. Узнать, чем он дышит. Да, я определенно хочу, чтобы близкие друзья Германа поехали с нами. Жаль, Севастьян сидит в СИЗО. С ним я тоже хочу познакомиться. Герман дружит с Севой со школы.

— Поедем? — спрашивает Марк Эвелину. — Или у тебя нет открытого шенгена?

— Мне не нужен шенген, у меня вид на жительство в Испании.

Марк округляет глаза. Видно, что удивлен, но не говорит ничего. Но несмотря на наличие испанского вида на жительство, Эви не уверена, что хочет ехать. Видно, как мнется. Очевидно, у нее нет такого же желания узнать ближе друзей своего мужчины, как у меня.

— У тебя были другие планы на новогодние праздники? — догадывается Марк.

Странный вопрос, если они женаты. Или они не женаты? Но тогда почему Марк носит обручальное кольцо? Не может же Эвелина быть его любовницей. Или может? О Господи. Странные у них отношения.

— Да, у меня уже есть планы на новогодние, но, думаю, я смогу их уладить, — Эви выдавливает из себя улыбку. — Можем поехать.

Не похоже, чтобы Эвелина была уверена в своих словах. И вообще горела желанием отправляться в Альпы.

— Кстати, я была в Клостерсе, — переводит взгляд на меня и Германа. — Там действительно волшебно зимой. А какое там сырное фондю делают... — мечтательно поднимает глаза к потолку. — А еще можно съездить прогуляться в Давос. Там в конце января пройдет Всемирный экономический форум.

Марка определенно удивляет, что его не то жена, не то любовница отдыхала на элитном швейцарском курорте. И имеет европейский вид на жительство.

— Элла, а у вас с Оскаром есть шенген? — спрашивает Герман. — Если есть, то давайте тоже с нами.

— У нас есть шенген, летом мы ездили в Грецию, но сейчас мы точно никуда не поедем, — качает головой.

— Почему? Суд будет после праздников. Сейчас ни прокуратура, ни следствие не работают. Никаких новых обстоятельств по делу Севастьяна не будет.

— Все равно не могу. Я должна находиться дома.

— А вот я считаю, что тебе следует развеяться, — настаивает. — И Сева, я уверен, со мной согласен. Он точно не хочет, чтобы ты все праздники предавалась страданиям.

Элла с категоричного «нет» переходит в стадию сомнений.

— К тому же Оскару будет интересно куда-нибудь съездить, — добавляет Герман.

Элла сдается.

— Хорошо. Я с вами.

— Тогда надо быстрее смотреть билеты, — Марк встает со стула, подходит к своему портфелю на диване и достает из него планшет. — Вообще, сомневаюсь, что что-то осталось на второе января. Но, может, хотя бы с тремя пересадками...

Эвелина недовольно цокает, давая понять, что три пересадки ее не устроят.

— Мы арендовали небольшой дом, — Герман лезет в телефон. — Сейчас скину тебе, Марк, нашу бронь. Может, поблизости что-то найдешь.

— А у нас же есть лишняя комната в доме, — говорю. — Элла, ты можешь остановиться у нас.

— Да, — кивает Герман.

— Ой, ребят, мне неудобно. Я лучше поищу какой-нибудь отель.

— Не выдумывай, — настаиваю. — У нас целая свободная комната с двумя кроватями. Как раз для тебя и Оскара.

— Неожиданно есть билеты всего с одной пересадкой продолжительностью полтора часа, — говорит Марк, глядя в планшет. — Берем?

— Да, я сейчас принесу загранпаспорта, — Элла встает с места.

Эвелина снимает сумочку со спинки своего стула, достает кошелек и вытаскивает из него пластиковую карточку, похожую на водительские права. Только это не права, а вид на жительство в Испании. Подает Марку. Прежде чем начать покупку авиабилетов, Марк внимательно смотрит карточку Эвелины. Прям читает ее. Как будто никогда раньше не видел ее удостоверения личности.

— У тебя фамилия Розенталь, — не то спрашивает, не то утверждает.

— Да.

— Знакомая фамилия.

— Да, был такой филолог-лингвист. Написал кучу учебников по русскому языку.

Марк ухмыляется. Но больше ничего не говорит. Приходит Элла с двумя загранпаспортами. Они покупают билеты, затем Марк смотрит отели и дома в Клостерсе. Находит гостиницу в трех минутах от нашего дома и бронирует для них с Эвелиной номер.

— За наш предстоящий отдых, — Герман поднимает вверх бокал шампанского. Вот теперь я вижу, что Элла окончательно расслабилась и повеселела. — Уверен: он пройдёт замечательно!

Глава 33. Клостерс

Клостерс оказывается очень атмосферной европейской деревней. Действительно, как из фильмов про Рождество. Здесь редко можно встретить дом выше трех этажей. Крыши бело-коричневых невысоких зданий покрыты шапкой снега, что украшает их сильнее. Вечером в окнах домов горит теплый желтый свет. Некоторые дополнительно обвешаны гирляндами. Эта новогодне-рождественская атмосфера тепло греет. Кажется, что ты переместился в сказку из детства. Вот только в моем детстве было мало места для сказки. Поэтому сейчас я наслаждаюсь каждым мгновением, восполняя все то, чего мне так отчаянно не хватило.

Поздними вечерами мы с Германом выходим вдвоем на романтическую прогулку. Узкие дороги деревни покрыты слоем мягкого снега. На удивление он не мешает ходить. Например, когда в Москве дороги не почищены, невозможно ни пройти, ни проехать. А в Клостерсе ступаешь по снегу, как по мягкой земле. Мне нравится медленно бродить по узким холмистым улочкам, держа ладонь Германа в своей. Я как будто переместилась в параллельную реальность, в которой сбылись все мои желания. Даже самые смелые. Мужчина, которого я люблю, и добрый теплый праздник, которого, по сути, у меня никогда не было.

Клостерс окружен Альпами — высокими снежными горами, покрытыми размашистыми елями. Каждое утро, проснувшись, мы отправляемся кататься на лыжах. Марк и Эвелина всегда с нами, а вот Элла нет. Она остается дома с Оскаром. Они гуляют по Клостерсу. В середине дня мы возвращаемся. Марк и Эви уходят в свой отель в трех минутах от нашего дома.

После обеденного сна Оскара с ним остается кто-нибудь из нас, чтобы Элла тоже могла покататься. Чаще всего с Оскаром остаемся я и Эвелина, поскольку мы не такие фанатки лыж, как Герман и Марк. Эви интересная девушка. Она мало говорит о себе, что добавляет ей флёр загадочности. Иногда я ловлю Эвелину на том, что она слишком о чем-то задумывается. Они с Марком ходят в свой отель только ночевать и переодеваться, основное время мы проводим в нашем арендованном доме. Бывает, Эви сварит себе кофе, подойдет к окну на кухне и задумчиво глядит в одну точку, держа в руках кружку с горячим напитком.

Кстати, я узнала у Германа, Марк давно женат. То есть, Эвелина — его любовница. Марк не снимает обручальное кольцо. Мне интересно, что чувствует Эви, ложась каждую ночь в постель с женатым мужчиной. Вообще, у меня, как и у большинства людей, есть стереотип о любовницах. Ну, что они все такие стервы и суки, которые лезут в чужой брак и уводят чужих мужей. Но Эви не похожа ни на стерву, ни на суку. Она скромная и местами чересчур стеснительная. Я обратила внимание, что в их с Марком паре все решает он. А когда Марк интересуется мнением Эви, она слишком теряется. Как будто не привыкла, чтобы кто-то спрашивал ее мнение. Из-за этого у меня сложилось впечатление, что Эвелине удобно, когда все решают за нее. Ну или она привыкла так жить. И как раз эта черта ее характера не вяжется со статусом любовницы. Вот уж любовницы очень даже решительные женщины.

Открывается дверь в дом, входит раскрасневшаяся Элла в лыжном костюме.

— Мама! — бросается к ней Оскар.

Элла подхватывает сына.

— Ты не сильно без меня скучал?

— Нет, я играл с Никой и Эви, а потом мы смотрели мультики.

Элла закрывает дверь, возвращает ребенка на пол и расстегивает комбинезон.

— Марк и Герман поехали на машине в Давос, — отвечает на наш с Эвелиной немой вопрос о том, где мужчины. — Здесь в супермаркете чего-то не нашлось, и они решили съездить в город.

— Понятно, значит, вернутся где-то через час, — делает вывод Эвелина.

— Тогда, я думаю, можно ставить курицу в духовку? — спрашиваю. — Как раз к их возвращению приготовится.

Мы переходим в зону кухни. Обычно мы ужинаем в ресторанах, но сегодня решили приготовить сами. И в этом тоже есть какая-то своя прелесть. В гостиной возле горящего камина стоит елка. Оскар лежит на диване и смотрит мультик. А мы, три девушки, колдуем над ужином.

Дом, который мы с Германом арендовали, оказался лучше, чем на фотографиях. На первом этаже большая кухня-гостиная, ванная и комната с двумя отдельными кроватями, которую заняли Элла и Оскар. На втором этаже наша с Германом спальня и ванная. Внутри дом отделан светло-коричневым деревом. Вся мебель тоже деревянная. Здесь тепло и уютно. Я не хочу возвращаться в Москву.

— Я займусь салатом, — Элла переоделась в удобный спортивный костюм и вышла к нам на кухню. Достает из холодильника овощи.

— А я сырным фондю, — Эви берет из шкафчика специальную смесь для приготовления.

— На мне тогда глинтвейн, — говорю. — Но он быстро готовится. Поставлю его, когда Марк и Герман вернутся.

Я насыпаю в кастрюлю необходимые ингредиенты, наливаю вино и отставляю в сторону. Сажусь за стол, чтобы не мешать Элле и Эвелине. У нас завязывается разговор на отвлеченную тему. Нам с Эви все время приходится что-то говорить, чтобы не дать Элле погрузиться в грустные мысли, связанные с ее мужем. Однако это не всегда работает. Бывает, посреди веселого разговора Элла внезапно начинает плакать. Вот как сейчас.

— ... Ну и, короче, в этом фильме убийцей оказалась сотрудница церкви, — вещает Эви, колдуя над фондю. — А я намеренно не думала на нее, потому что мне казалось, что это слишком легко. Я думала, убил...

Эвелина резко замолкает, потому что Элла всхлипнула. Она порезала огурцы и сейчас держит в руке помидор.

— Я что-то не то сказала? — испугалась Эвелина.

— Нет, все в порядке, — Элла быстро вытирает лицо рукавом. — Просто я снова задумалась о Севастьяне. Извините. — Разрезает помидор пополам. — Продолжай, Эви, кто там убил священника?

Вздохнув, Эвелина разворачивается корпусом от кухонной столешницы к обеденному столу, за которым сидим я и Элла.

— Послушай, тебе следует смотреть на ситуацию с твоим мужем под другим углом.

Эвелина деловито скрещивает руки на груди. Я с опаской на нее поглядываю. Никто из нас не решался говорить Элле хоть что-то вокруг ситуации с судом над Севастьяном. Ему грозит очень большой срок, и я понятия не имею, как можно на это смотреть под каким-то другим углом. Если бы над Германом маячили десять лет тюрьмы, да я бы умерла на месте.

— Под каким? — спрашивает Элла.

— Под таким, что однажды он освободится. А время быстро пролетит.

Если бы Эллы сейчас здесь не было, я бы засмеялась.

— Прокурор запросил четырнадцать лет, — напоминает Элла.

— Ну не пожизненное же, — невозмутимо продолжает Эви. — Четырнадцать лет — это не вся жизнь.

Воцаряется тишина, прерываемая только звуками мультика, который Оскар смотрит в гостиной. Эвелина невинно хлопает глазами, как будто ничего такого не сказала. Ничего такого циничного. Я понимаю, что должна как-то сгладить ситуацию, поскольку назревает конфликт. Эви предприняла очень неудачную попытку утешить Эллу.

— А не хотите испечь имбирное печенье? — брякаю первое, что приходит на ум.

Я выгляжу дурой, потому что Эвелина и Элла даже не обращают внимания на мои слова.

— Элла, поверь, я знаю, о чем говорю.

— Ты сидела в тюрьме?

— Нет, но я все равно знаю, о чем говорю.

Снова вокруг Эвелины появляется флёр загадочности. Самое интересное, что она не специально напускает его на себя. Видимо, в ее жизни действительно есть обстоятельства, о которых она не может говорить посторонним. Или не хочет.

Элла возвращается к салату. Она перестала плакать. В том, как Элла режет помидор, прослеживается решительность. Эвелине удалось успокоить ее. Я судорожно стараюсь придумать новый повод для разговора. Нам нужно что-то отвлеченное. И не про имбирное печенье.

— Чем займемся завтра? Может, съездим погулять по окрестностям? Мне надоели лыжи.

Элла и Эви ухватываются за возможность сменить тему. Эвелина делится, что здесь можно посмотреть помимо Давоса, в котором мы уже были. Она далеко не первый раз в Швейцарии и многое здесь знает.

Через сорок минут открывается дверь дома, и заходят Герман с Марком. Я сразу вскакиваю со стула и мчусь встречать своего любимого. Мы не виделись четыре часа, а я уже дико соскучилась. Не успевает Герман поставить пакеты с продуктами на пол, как я висну у него на шее. Он отрывает меня от пола и кружит по комнате, а затем целует в губы. Мне уже не терпится остаться с ним наедине. Погулять по красивому ночному Клостерсу, держась за руки, или понежиться в кровати. А лучше и то, и другое.

Глава 34. Предпоследний день

В предпоследний день на отдыхе я просыпаюсь раньше Германа. Тепло его тела так приятно греет мне спину, что хочется замурлыкать как довольная кошка. Герман обнимает меня одной рукой, его лоб упирается в мой затылок, а дыхание разгоняет по коже поток горячего воздуха. Я хочу задержаться в этом мгновении. Хочу запомнить каждую деталь. Как луч январского солнца пробивается сквозь плотные шторы блэкаут. Как с улицы доносятся голоса прохожих, спешащих на подъемник с лыжами подмышкой. Как нос улавливает запах блинчиков, которые Элла печет для всех внизу.

Я блаженно прикрываю веки, концентрируясь на тепле, которое мое тело получает от Германа. Оно словно проникает сквозь кожу, обволакивает меня изнутри. За неделю отдыха мы как будто стали одним целым. Ночью мы неразделимы. Герман во мне, а я в нем. Мы продолжение друг друга. Днем при любой возможности мы касаемся друг друга. Ходим, держась за руки, обнимаемся. Касаться Германа каждые несколько минут стало такой же потребностью, как дышать, пить и есть. Даже мимолетные прикосновения питают меня энергией. Я больше не могу без них жить.

Я обожаю наш секс и не представляю без него ни единого дня своей жизни. Он у нас разный. То дикий и страстный. То ленивый и медленный. Я люблю каждый. Люблю чувствовать в себе всего Германа. До конца. Люблю чувствовать его вкус у себя во рту. Люблю ощущать вес его тела на себе.

Я немного ерзаю на постели. Совсем чуть-чуть и неспециально. Но этого достаточно, чтобы рука Германа стала стальной и сильнее прижала меня к нему, а ягодицы почувствовали его быстро набухающий член. Горячее дыхание Германа мне в затылок учащается. Его ладонь сжимает мою грудь через сорочку. Мы занимались любовью полночи, а сейчас снова заводимся с пол-оборота.

Герман забирается рукой под мою сорочку. На мне нет белья. Герману нравится, когда под шелковой тканью ночнушки на мне больше ничего нет. Он проводит ладонью у меня между ног. Глубоко вдохнув, я закрываю глаза и чувствую, как стремительно мокну. Пальцы Германа скользят по клитору, входят внутрь. Я едва слышно стону. Сама трусь ягодицами о его твердый член. Мне уже не терпится ощутить его в себе. Но Герман никуда не торопится.

Он переворачивает меня на спину и ложится сверху. Зарывается лицом в мою шею, вдыхает запах и целует, водя кончиком языка узоры. Обожаю, когда он так делает. По коже пробегают мурашки, и соски моментально твердеют.

Герман спускается вниз, задирает мою сорочку и раздвигает ноги. В следующую секунду его язык касается самой чувствительной точки. Выгнувшись дугой, сминаю в ладонях простынь. Герман пьет меня, иначе это не назвать. От нахлынувших ощущений пальцы на ногах подгибаются. Голова мечется по подушке, я стону. Когда до оргазма остается всего один шаг, Герман резко прекращает. Он любит растягивать мое удовольствие, а я недовольно хнычу. Герман целует мой живот, оставляя на нем влажные следы смазки. Поднимается наверх и входит в меня.

Новые ощущения накрывают меня с головой. Я чувствую Германа в себе — и это ни с чем несравнимое наслаждение. Лучшее из всего, что можно испытать. Герман покрывает поцелуями мою шею и грудь, ни на секунду не замедляя быстрого темпа. Мне много не надо. Я достигаю оргазма очень быстро. Сладкая судорога пронзает низ живота, я зажмуриваюсь, ощущая, как все тело распадается на мелкие частицы. Герман остается во мне, давая мне прийти в себя и перевести дыхание. Пока я шумно дышу, он целует мое лицо. Набравшись сил, переворачиваю Германа на спину. Я знаю, чего именно он ждет и любит. Сначала сажусь на него сверху. Стягиваю с себя ночную сорочку и начинаю двигать бедрами. То медленно, то быстро. Герман придерживает меня за талию, его стоны похожи на рычание. Я научилась понимать, когда он приближается к пику. Ровно в этот момент останавливаюсь, слезаю, отползаю вниз и беру его в рот.

Член мокрый и соленый от моей и его смазок. Я начинаю медленно, чтобы оттянуть оргазм Германа. Обвожу головку языком, затем заглатываю глубоко. Получаю от процесса не меньшее удовольствие, чем от секса. Я обожаю, когда Герман во мне — неважно, в какой части моего тела. Между ног помогаю себе рукой. Я снова сильно возбудилась. Он кончает, вжимая мою голову в свой пах. Я сжимаю бедра и кончаю следом. Проглотив все до последней капли, я выпускаю Германа и переворачиваюсь на спину. Потолок кружится перед глазами. Я опускаю веки и чувствую себя абсолютно счастливой.

Глава 35. Мы в ответе за тех, кого приручили

В предпоследний день мы пытаемся насладиться отдыхом, как будто у нас его больше никогда не будет. Конечно, это не так. Я рассчитываю, что у нас с Германом будет много совместных отпусков. Но завтра мы будем целый день собирать вещи, а послезавтра рано утром поедем в аэропорт Цюриха. Далее нас ждут серые московские будни — работа.

Перед Новым годом папа утвердил мою стратегию по работе компании на внешних рынках. Это означает, что с Германом у меня больше не будет точек соприкосновения. Работу маркетинга курирует не он, а другой вице-президент.

Я буду скучать по нашим рабочим завтракам в «Косте». Как мы усердно обсуждали дела и делали вид, будто нас ничего больше не связывает. Буду скучать по сухим письмам Германа в своей рабочей почте. Буду скучать по его правкам в документах, выделенных желтым. Но зато теперь мы сможем полностью выйти из отношений «босс-подчиненная». А то, признаться честно, сложновато смешивать рабочее и личное. Порой я была не согласна с замечаниями Германа по стратегии, злилась на него, и это неизбежно отражалось на нас. Я могла начать спорить с Германом прямо в его постели после секса. Но ударялась о его ледяную стену и обижалась. Конечно, я быстро отходила, и мы сразу бурно мирились, однако все же лучше не смешивать рабочие отношения с личными.

Зато в Швейцарии мы даже не вспоминаем работу. У нас с Германом находится множество точек соприкосновения помимо нее. У нас всегда есть тема для разговора, и мне это ужасно нравится. Здесь я окончательно понимаю: мы идеально дополняем друг друга. Мы созданы друг для друга. Я уверена, Герман чувствует то же самое. Иначе он не смотрел бы на меня с такой страстью, нежностью и трепетом. Иначе не хотел бы касаться каждую свободную минуту. Иначе не целовал бы прилюдно на глазах у всех своих друзей.

Вечером после катания на лыжах мы уходим гулять вдвоем по Клостерсу. Я обожаю наши романтические вечерние прогулки без друзей. А так как сегодня это последняя прогулка, она особенно ценна. Мы держимся за руки, медленно ступая по мягкому снегу. Сегодня он шел полдня и превратил швейцарскую деревню в настоящую рождественскую сказку.

Есть один момент в наших отношениях, который немного не дает мне покоя. Не то чтобы сильно, но, скажем так, слегка меня точит. Это наше будущее. Мы о нем совсем не говорим. Но я не хочу портить такой волшебный романтический вечер серьезными разговорами. Для этого у нас будет предостаточно времени в Москве. Мы доходим до небольшого моста и останавливаемся, чтобы посмотреть на маленькую журчащую реку. Герман обнимает меня за талию и придвигает ближе к себе. Я кладу голову ему на плечо.

— Это был мой лучший отдых в жизни, — тихо говорю. — Спасибо тебе за него.

Герман целует меня в волосы.

— Я счастлив быть здесь с тобой.

Улыбаюсь.

— А вернемся в Москву, и начнется работа.

Герман тяжело вздыхает, а я смеюсь.

— Давай не будем о грустном, — просит.

У Германа пищит телефон в кармане. Это звук входящего сообщения. Он достает смартфон, бросает быстрый взгляд на экран и тут же убирает обратно.

— Это кто-то из ребят пишет? Нам надо вернуться?

— Нет.

Герман крепче стискивает мою талию.

— А кто тебе написал?

Я задаю вопрос без какого-либо подвоха. И тем более без капли ревности. Однако Герман почему-то не спешит отвечать. Он молчит, будто раздумывает, стоит ли говорить правду. Это меня немного напрягает. Отрываю голову от его плеча и смотрю на профиль лица.

— Кто тебе написал?

Вот теперь в моем голосе прорезается претензия.

— Лена.

Я чувствую, как мое тело наливается свинцом. Герман продолжает смотреть прямо перед собой на реку.

— Что она хотела?

— Не знаю, я не открыл ее сообщение.

— Ну так открой.

— Потом. Не хочу делать это рядом с тобой.

— Почему?

Вздохнув, Герман наконец-то поворачивается ко мне.

— Потому что сейчас у нас свидание, и я не хочу портить его сообщениями от бывшей жены.

Во рту расползается привкус горечи. В голове вдруг возникает вопрос: а Герман, вообще, часто общается с Леной? Сколько у него было переписок с ней с того момента, как мы начали встречаться? А здесь, в отпуске, он тоже переписывался с бывшей женой? Я часто вижу Германа с телефоном в руках, но никогда не задавалась вопросом, что он делает в смартфоне.

— Ты общаешься с ней? — напряженно спрашиваю.

— С того дня, как мы с тобой начали встречаться, значительно реже.

Реже, но все равно общается.

— Ясно, — отворачиваюсь обратно к реке. — И о чем вы говорите?

— Не знаю. Ни о чем. Она может написать, что-то спросить, я отвечаю на заданный вопрос и все.

Бессмысленно делать вид, что все в порядке, поскольку свидание уже испорчено. Я даже не собираюсь притворяться, будто мне все равно. Единственное — не хотелось бы плакать при Германе. А слезы уже колют глаза.

— Ника, между мной и Леной все кончено. Мы официально разведены.

— Вот только ты зачем-то продолжаешь общаться с ней.

— Я общаюсь с ней не по своей инициативе.

Не выдерживаю, снова смотрю на Германа.

— А по чьей? — вопрос звучит резковато.

— По ее. Она пишет, я отвечаю. Если не пишет, я первый ничего не пишу.

— Зачем ты вообще отвечаешь ей? — я сдерживаю крик, поэтому мой голос больше похож на рычание. — Что это за дружба после развода? Для чего она?

Герман поднимает голову и смотрит в темное небо. Долго смотрит, очевидно, обдумывает мои вопросы.

— Я чувствую себя виноватым перед Леной, — наконец говорит, устремив взгляд перед собой.

Такой ответ несколько обескураживает меня.

— Почему? За что?

— Я бросил ее. Сделал это слишком резко и слишком внезапно. Я чувствую себя так, будто испортил ей жизнь. Мы были женаты десять лет. Это большой срок. А я вот так с ней поступил.

В интонации Германа слышится не то боль, не то отчаяние. Пока он задумчиво глядит на неглубокую речушку, я смотрю на него. Если абстрагироваться от того, что это Герман, которого я люблю с десяти лет, и сводная сестра, которую я ненавижу с того же возраста, то ситуация действительно складывается так, будто Герман козел, а Лена бедная-несчастная.

— Почему ты развелся с ней?

Я уже задавала этот вопрос. Тогда Герман ответил: «Любовь прошла, и оказалось, что нас больше ничего не связывает».

Он снова задумчиво молчит. Подбирает слова. Я терпеливо жду.

— Наверное, есть несколько причин. Первая и самая главная — я осознал, что разлюбил Лену. Это произошло не за один день. Мои чувства к ней гасли постепенно. Причем, я сам не замечал этого. А потом в один день до меня дошло: я больше ее не люблю.

— Ты помнишь, как это произошло?

— Да. Лена не любила, когда я долго не брился. У нее чувствительная кожа лица, и если я колол ее щетиной, то у нее появлялось раздражение. Я десять лет брился каждое утро и делал это исключительно для Лены. А в какой-то момент я перестал бриться по утрам и понял, что мне глубоко наплевать, появится ли у Лены раздражение от моей щетины. Так я осознал, что больше не люблю ее.

Герман замолкает и глядит на меня. Не могу понять, его взгляд то ли грустный, то ли вопросительный. Он ждет от меня какого-то вердикта? Какой-то реакции на его слова?

— Ты сказал, это первая причина. Какие еще были причины?

— Более прозаичные. Мы не могли зачать ребенка, поскольку у нас генетическая несовместимость. Еще одна причина — мне стало с Леной скучно и неинтересно. Закончились темы для разговора. Но это можно отнести к тому, что я ее разлюбил.

— Я не понимаю, почему ты чувствуешь себя виноватым. Ты разлюбил ее, так иногда в жизни бывает. Если до нее это не доходит — ее проблемы.

— Мы в ответе за тех, кого приручили. Я поступил с Леной подло и гнусно.

Бесполезно что-то сейчас объяснять Герману. Он тонет в чувстве вины перед бывшей женой. Сам или она ему внушает — не знаю. Мы возвращаемся обратно домой. По дороге молчим, каждый из нас погружен в свои мысли, но я уверена: думаем мы об одном и том же. В гостиной наши друзья пьют французское вино и едят швейцарский сыр. Я поднимаюсь в спальню, а Герман остается с ними. Теперь, когда меня нет рядом, он ответит на сообщение Лены?

Герман приходит в комнату, когда я уже сплю. Сквозь сон чувствую, как прогибается матрас под весом его тела, а затем на меня ложится тяжелая мужская рука. Герман прижимается ко мне сзади, целует мое плечо и шею, задирает сорочку и входит сзади. Я не произношу ни звука. Хотя физические ощущения сильные, как обычно. Оргазм настигает меня вместе со слезами, которые просились на волю весь вечер. Когда шумно дыша Герман выходит из меня, я утыкаюсь лицом в подушку и беззвучно плачу.

Глава 36. Возвращение

Следующим утром мы в последний раз едем на склон, а после обеда собираем вещи. Я стараюсь общаться с Германом как ни в чем не бывало. Нет, это не замалчивание проблемы. Это желание не заниматься выяснением отношений в последний день отпуска, да еще при свидетелях. В Москве мы обязательно серьезно поговорим о наших отношениях и нашем будущем.

Вечером, упаковав чемоданы, мы собираемся с друзьями в нашей кухне-гостиной и готовим прощальный ужин. В дружеской расслабленной обстановке я окончательно отпускаю плохие мысли и ревность. Герман сидит рядом, закинув руку на спинку моего стула. Он аккуратно водит пальцами по моему предплечью, словно рисует узор.

Выпив два бокала вина, я чувствую, как меня слегка ведет. В зоне гостиной трещит камин, жар от него доходит до кухни. Я кладу ладонь на колено Германа, слегка поглаживаю ткань джинсов. Он моментально накрывает мою руку своей и несильно сжимает. Так мы и сидим за столом весь вечер. Герман не убирает свою руку от моей, даже чтобы сделать глоток вина или отправить в рот кусочек швейцарского сыра.

Я отчетливо, каждой клеточкой своего тела, чувствую себя его женщиной. Это ощущение пьянит похлеще любого вина. Герман прилюдно заявляет на меня свои права. Он не встречается ни с кем кроме меня. Он хранит мне верность. И хотя мы недолго вместе, я уверена, дальше тоже так будет. Через пару часов в комнате мы занимаемся пьяным сексом. Вернее, это я пьяная, поскольку у меня была свободна одна рука, чтобы держать в ней бокал вина. А вот Герман почти трезв. Мое ватное тело плохо слушается, поэтому я позволяю Ленцу полностью руководить процессом. А сама лежу расслабленно и получаю удовольствие от ласк лучшего в мире мужчины.

Невысказанное накрывает нас, когда мы прилетаем в Москву. Получив багаж, наши друзья берут такси и разъезжаются, а мы с Германом задерживаемся в аэропорту. Не специально, просто не хочется прощаться. Хотя уже завтра мы увидимся на работе.

— Я говорил, что это был лучший отпуск? — Герман опускает руки мне на талию и слегка придвигает к себе.

Мы вышли из зоны прилета и стоим со своими чемоданами где-то по центру терминала. Мимо нас снуют толпы людей, наверняка мы многим мешаем. Но не отходим в сторону.

— Лучший в твоей жизни? — выгибаю бровь, не веря.

— Так точно.

— Даже лучше, чем медовый месяц после свадьбы с Леной?

Вопрос вырывается быстрее, чем я успеваю его осознать. Я прикусываю язык, но поздно. Слово — не воробей. Я не хотела тащить в прощальную сцену к нам сводную сестру. Оно само получилось.

Выражение лица Германа из улыбчивого и расслабленного становится серьезным.

— Ника, я не хочу, чтобы ты ревновала меня к Лене. Потому что ревновать не к чему.

«Ревновать». Вот Герман произнес вслух слово, которого я сама боялась. Оно какое-то унизительное. Нет, не так. Унизительно — ревновать Германа к сводной сестре. Но я ничего не могу с собой поделать. Единственная женщина в мире, к которой я действительно ревную Германа, — это его бывшая жена. Хотя я прекрасно знаю, как на Германа смотрят незамужние девушки на работе. Я неоднократно слышала, как его обсуждают в женском туалете. Но тогда я только чувствовала свое превосходство. Потому что Герман выбрал меня, а не их. А ревновать его к Лене — наверное, это уже сродни инстинкту. Сколько лет я люблю этого мужчину, столько лет мое чувство сопровождается ревностью к сводной сестре. Поэтому всё, что касается Лены, меня просто клинит.

— Ты понимаешь, что она хочет вернуть тебя?

Наверное, терминал аэропорта «Шереметьево» не самое удачное место для такого разговора, но он уже начался, и его не остановить, потому что разговор назревал давно.

— Понимаю. Ей это не удастся.

— А Лена знает, что ей не удастся тебя вернуть?

Герман выглядит припертым к стенке. Вздыхает.

— Я думаю, она знает.

— Думаешь?

— Ника, я неоднократно говорил Лене, что между нами все кончено. Но я не могу запретить ей надеяться.

— Ты можешь оборвать с ней все контакты. Не поднимать трубку, когда звонит. Не отвечать на сообщения. Не приезжать к нам в дом на обеды и ужины.

— Последний раз я приезжал к вам на ужин, когда твой отец представил мне тебя. Кажется, это был октябрь?

Справедливости ради, Герман действительно больше не заходил в наш дом с того дня, как папа представил ему меня и сказал, что я буду работать в компании. Хотя мачеха раз сто приглашала Германа на различные семейные мероприятия. Он всегда отказывал.

— Я хочу, чтобы ты прекратил любое общение с Леной, — требую.

— Ника, не надо ставить мне условий.

Я осекаюсь. Герман сказал мягко, но со сталью в голосе. Несколько секунд я растерянно молчу, а он продолжает:

— Если я с тобой, то я с тобой. Я могу общаться с разными людьми. Но я всегда отдаю себе отчет в действиях. Я не сплю ни с кем, кроме тебя. Но главное даже не это. Самое главное — я не хочу спать ни с кем, кроме тебя, Ника. Меня не интересуют другие девушки. Никакие. Лена в том числе. Со своей стороны я обещаю тебе еще раз поговорить с ней и донести, что наш брак завершен.

Герман замолкает. Ждёт от меня какой-то реакции на его слова, но я молчу. Опустив взгляд в пол, киваю. Ну а что мне остается? Я не знаю, как правильно себя вести, чтобы ничего не испортить. Я слишком долго мечтала о Германе, даже вообразить не могла, что моя мечта о нем сбудется, и меньше всего мне хочется все испортить и оттолкнуть его от себя ревностью, требованиями или какими-то условиями.

— Пожалуйста, доверяй мне, — просит и берет мое лицо в свои ладони.

Поднимает мою голову. Я нехотя фокусирую свой взгляд на его глазах.

— Ты доверяешь мне, Ника?

— Да, — шепчу.

Герман смотрит пару секунд и притягивает меня к себе для поцелуя. Я отвечаю на ласку его губ, но внутри мне так больно, что зажмуриваю глаза. Герман целует меня медленно и глубоко‚ как будто пытается сказать этим поцелуем: «Мне нужна только ты».

И умом я верю ему, но ничего не могут поделать со своим кровоточащим сердцем. Обняв Германа за шею, сильнее прижимаюсь к нему и целую, как в последний раз. Стоя с чемоданами посреди терминала на пути у толп людей, мы сливаемся в отчаянном страстном поцелуе. Он как из моих подростковых фантазий. Именно так я представляла себе слияние наших губ — что Герман будет целовать меня, словно я единственная женщина на земле. Мои пальцы путаются в его волосах. Его ладони блуждают по моему лицу. Мы пьем друг друга до последней капли, потеряв счет времени. А когда отрываемся на глоток воздуха, чувствуем себя так, будто вынырнули со дна океана. Герман прижимает меня к себе, зарывается лицом в макушку моих волос. В эту секунду мне, как никогда, хочется признаться ему в любви. Но я трусливо молчу.

По дороге домой я более-менее успокаиваюсь. Привалившись к заднему окну такси, смотрю на заснеженную Москву. Чем ближе дом, тем меньше у меня желания переступать его порог. Пожалуй, не следует больше тянуть с поиском квартиры. Завтра же найду риелтора и попрошу подобрать мне стильную двушку поближе к центру. Такси тормозит у папиного дома, когда уже стемнело. Наверное, с минуту я стою на подъездной дорожке перед воротами и смотрю на горящий в доме свет. Электричество включено в коридоре второго этажа. Горит ли свет на первом, не знаю, мешает увидеть высокий забор.

Вздохнув, прохожу несколько метров и открываю калитку во двор. Да, горит свет на первом этаже. В кухне и в гостиной. Как же мне не хочется никого видеть... Надеюсь, просто забыли выключить. К счастью, в гостиной никого нет. Быстро снимаю с себя сапоги с шубой и хочу незаметно проскользнуть к лестнице на второй этаж, как из коридора, ведущего в кухню, выруливает папа.

— Здравствуй, Ника, — смеряет меня ледяным взглядом. — С возвращением.

В его голосе нет ни капли радости от встречи со мной. За считанные секунды мое сердце разгоняется до лошадиного галопа.

— Привет, пап, — просовываю ноги в свои тапочки. — Как дела? — стараюсь не подать вида, как мне стало страшно.

— Нормально. А твои как? Как отдохнула?

Кровь шумит в ушах, но я изо всех сил изображаю спокойствие.

— Хорошо, спасибо. Завтра с новыми силами на работу.

— Надеюсь, ты привезла нам швейцарского сыра?

Меня парализует от папиного вопроса. Я застываю на месте, судорожно соображая, что ответить. Мое молчание затягивается, и папа ухмыляется.

— Пойдём ко мне в кабинет, Вероника. Нам есть, о чем поговорить.

Глава 37. Предатель

Я сажусь напротив папиного массивного рабочего стола. В кабинете отца, как обычно, накурено. Запах табака, к которому я привыкла с детства, просачивается в ноздри и дерет горло. Я догадываюсь, что предстоит тяжелый разговор. Папа откидывается в широком кожаном кресле. Пристально на меня смотрит, словно пытается подавить взглядом. Я не тушуюсь, хотя в глубине души, чего греха таить, страшновато. Отец достает сигарету из пачки и закуривает.

— Я знаю про тебя и Германа, — выпускает струю дыма. Она доходит до моего лица, и я задерживаю дыхание.

Что ж, может, оно и к лучшему. Сколько еще нам скрываться? Пожимаю плечами.

— И что?

Папа хмыкает.

— То есть, ты считаешь это нормальным?

— Ты позвал меня, чтобы читать нотации о морали? Внушить мне чувство вины перед Леной? Так вот, мне плевать на Лену. Герман развелся с ней, их брак завершен.

Отец глубоко затягивается. Кончик папиросы стремительно превращается в пепел. Папа не успевает стряхнуть его, поэтому пепел осыпается на его живот в серой домашней рубашке.

— Я позвал тебя, чтобы сказать следующее: я не хочу видеть Германа в своей семье. Он больше не входит в круг моего доверия. Герман предатель. Герман ненадежный. На Германа нельзя положиться. В любой момент он может кинуть. Я не желаю видеть в своей семье таких людей. Когда-то я слишком много поставил на Германа, но, как оказалось, сильно в нем ошибся. Я готов принять Германа обратно в семью, только если он покается перед Леной и вернется к ней. Ни при каких других условиях я не желаю видеть Ленца в своем доме.

Мне требуется пара секунд, чтобы осмыслить папины слова.

— Так это все — забота обо мне? Типа Герман ненадежный и все такое, поэтому не достоин меня? Или я что-то не так поняла? — я тихо посмеиваюсь.

Отец тушит в пепельнице бычок и скрещивает руки на животе.

— Ну а ты сама как думаешь? Можно считать надежным мужчину, который сначала женится на женщине, затем без причины бросает ее, а после лезет на ее сестру!?

Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

— Пап, ты слегка опоздал с заботой обо мне. Надо было заботиться, когда мне было двенадцать. А сейчас уже поздно.

— Я и заботился о тебе, когда тебе было двенадцать. Или ты думаешь, я просто так согласился отправить тебя к бабке в Петербург? Думаешь, я не видел, какими глазами ты смотрела на Германа тогда?

Я застываю на месте. Что?

Отец подается вперед, но упирается животом в стол.

— Ты смотрела на него, как собачонки глядят на хозяев. Я отправил тебя к бабке, надеясь, что за годы взросления эта дурь уйдет из твоей башки. Я оплачивал твои поездки за границу, чтобы ты посмотрела мир и других людей. Но ничего не изменилось. Ты по-прежнему смотришь на него, как собака на хозяина. Выкинь это дерьмо из головы, Ника, и посмотри вокруг на других мужчин.

Я шумно сглатываю. В горле пересохло, а запах табака только усугубляет мое состояние.

— Значит, ты всегда знал, что я люблю Германа?

Отец брезгливо кривится, как будто я произнесла нечто ужасное.

— Люблю! Какое громкое слово для мужчины, который в любой момент может вставить нож в спину. Почему из всех мужчин ты выбрала именно такого — гнусного предателя? Что с тобой не так, Вероника?

Папа тянется к сигаретам. Я опережаю его, хватаю пачку и отбрасываю в сторону.

— Я сейчас блевану от твоих сигарет, — цежу.

Папе не нравится мой поступок, но он сдерживается. Вот прям усилие над собой делает, я вижу. Окидывает меня холодным взглядом. Его глаза всегда влажные. Хрен его знает, что это означает. Может, болезнь какая-нибудь. Мне кажется, мачеха должна заниматься его здоровьем, раз уж сидит на полном пансионе, но я не уверена, что она это делает.

— Если Герман бросил Лену, — продолжаю, пока папа молчит, — это не делает его предателем. Люди могут разлюбить друг друга, люди могут расстаться. Это жизнь, так бывает. Герман всегда был честен с Леной. Если она продолжает на что-то надеяться, это ее проблема. Герман ничего ей не должен.

— За годы работы в бизнесе у меня выработались собственные критерии честности, порядочности и преданности. Герман больше не соответствует им.

Подаюсь чуть вперед к отцу.

— Я не твой бизнес-проект.

— Вот именно. В бизнесе я еще могу вынести Германа, и то с натяжкой. На самом деле я давно хочу его уволить.

Я саркастично улыбаюсь.

— Герману принадлежит блокирующий пакет акций компании. Ты можешь уволить его с поста вице-президента, но ты ничего не можешь сделать с тем, что Герман владеет четвертью акций компании. Это его бизнес тоже, это его компания тоже.

— Именно поэтому я и считаю Германа предателем. Я отдал ему двадцать пять процентов акций своего бизнеса. Я сделал это, потому что Ленц был частью моей семьи. А он отплатил тем, что одной моей дочке вставил нож в спину, а затем как ни в чем не бывало полез на вторую мою дочку.

Мне до ужаса режет слух слово «дочка» по отношению к Лене.

— У тебя только одна дочь — я. У Лены, между прочим, есть свой живой отец.

Папа все-таки тянется к пачке сигарет через весь стол. В этот раз я не мешаю ему. Достает папиросу, прикуривает ее и тут же заходится громким кашлем. Я аж морщусь.

— Может, тебе провериться на рак легких?

— Не паясничай.

— Я серьезно.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Ника? — игнорирует мою просьбу проверить здоровье. — В том, что ты изначально приняла в штыки мое решение жениться после смерти твоей мамы. Ты поэтому придумала себе любовь с Германом — назло Лене. — Отец выпускает дым и затягивается по новой. — И поэтому ты путаешься с ним сейчас. Это для тебя своего рода сатисфакция. Присвоить себе то, что принадлежит ненавистной Лене. Сделать ей больно, насолить. Откуда в тебе столько злобы и ненависти к людям, которые ничего плохого тебе не сделали? Это бабка тебе внушила?

У нас разговор немого с глухим. А еще у меня ощущение, будто я должна доказывать, что я не верблюд. Какой толк объясняться папе, что я не делаю ничего назло Лене, если он все равно мне не поверит?

Табачный дым создает сизое облако, которое накрывает меня с головой. Затушив в пепельнице сигарету, папа сразу же достает из пачки вторую. У меня начинается головная боль.

— Папа, я устала. Что ты от меня хочешь?

— Чтобы ты перестала путаться с Германом.

— Моя личная жизнь тебя не касается.

— Касается. Я не позволю предателю войти в свою семью. Исключение — если он покается перед Леной и вернется к ней.

— Тогда все просто, — развожу руками. — Я больше не твоя дочь и не твоя семья. Я уволюсь из компании, съеду из этого дома и возьму себе девичью фамилию мамы. Могу вернуть тебе деньги, потраченные на мое обучение. Твоя вторая дочка Леночка, я уверена, принесет тебе стакан воды, когда ты будешь проходить химиотерапию с раком легких.

Папа тушит сигарету.

— После всего, что я сделал для Германа, он оказался неблагодарной свиньей.

Я демонстративно зеваю. У нас совершенно точно разговор немого с глухим.

— Это все? Тогда я пойду, — порываюсь встать.

— Сидеть! — рявкает неожиданно зло и громко, что я непроизвольно плюхаюсь обратно в кресло.

Воздух, пропитанный табачным дымом, сгущается. Плохое предчувствие начинает сосать под ложечкой. Я стойко вынесла весь абсурдный разговор, но именно сейчас меня медленно сковывает страх. Потому что папа резко изменился в лице. Оно стало жестким и бескомпромиссным.

— Герман — предатель. А с предателями у меня короткий разговор.

Папа замолкает, ожидая от меня реакции. Я ничего не говорю, напряженно жду, что последует дальше. Отец подается вперед, но снова упирается животом в край стола.

— Прекрати путаться с ним.

Звучит как угроза. Как настоящая серьезная угроза.

— А если не прекращу, то что?

Я не узнаю собственный голос. Еще пять минут назад я общалась с папой с жирной долей ядовитого сарказма. А сейчас из-за ледяного ужаса, сковавшего горло, говорю сипло. Папа молча выдвигает ящик стола. Достает черную папку и бросает передо мной. Сначала гляжу на папку, затем перевожу вопросительный взгляд на отца, но он не дает пояснений.

С опаской открываю папку. Пока я смотрю в какие-то непонятные документы, отец берет новую сигарету. Он выкуривает полную пачку, пока я со спазмом в горле не дочитываю до конца. Но я в таком ужасе и таком шоке, что даже не замечаю едкий табачный дым, впитавшийся мне под кожу. Это компромат на Германа. Серьезный компромат. Нарушение валютного контроля, налоговые махинации при экспорте товаров и многое другое.

Дочитав до конца, закрываю папку и поднимаю на папу лицо. Он выкурил всю пачку, новой нет, а он хочет еще. Поэтому дышит тяжело, как будто задыхается.

— Герман делал это во благо компании, — говорю, отодвигая от себя компромат, как будто от него исходит смертельно ядовитая радиация.

— Будет объяснять это в суде.

Сердце в пятки проваливается. Я оторопело гляжу на папу. Что? Он же это не серьезно?

— Если ты не прекратишь отношения с Германом, я пущу эту папку в ход, и он сядет в тюрьму. Выбор за тобой, Вероника. Или ты заканчиваешь с ним путаться, или он отправится в места не столь отдаленные вслед за своим дружком Севастьяном.

Глава 38. Нам нужен план

Из папиного кабинета я выхожу, словно кирпичом по голове прибитая. У меня нет ни слез, ни истерики. Только ступор. Полнейший ступор. Я стою в коридоре, привалившись спиной к двери отцовского кабинета. Мысли лихорадочно разбегаются в разные стороны, я не могу ухватиться за какую-то конкретную. По позвоночнику ядовитой змеей ползет абсолютно животный страх. Страх за Германа. Я даже не представляю, что будет, если папа реализует свою угрозу. А я по его глазам видела: он не шутит. Еще сегодня утром я наблюдала разбитую и несчастную Эллу, которая со дня на день ждет судебного приговора для Севастьяна. Меня настигнет такая же участь, как Эллу?

Из кухни доносится звук упавшей посуды.

— Да что ж такое! — ругается мачеха.

Ее голос немного отрезвляет. Я отрываюсь от двери и шагаю по коридору. Обычно я хожу тихо, но сейчас мои шаги в мягких домашних тапочках звучат гулко. Вхожу на кухню и застываю в дверях. Мачеха поднимает с керамогранитного пола осколки тарелки. Замечает меня и выпрямляется во весь рост. Несколько секунд молча меня рассматривает.

— Здравствуйте, Вероника, — произносит свысока. — Как отпуск?

Я пытаюсь понять по ее мерзкой физиономии, знает ли она про нас с Германом. Отец рассказывал ей? Мачеха глядит на меня надменно, как госпожа на прислугу. Именно так она смотрела на меня, когда вышла замуж за папу и переехала в наш дом. Мне было десять лет, и я была никто. Когда я вернулась в Москву в октябре, отношение тети Люды ко мне резко изменилось. Она стала любезничать со мной, пытаться дружить. Несколько раз предлагала провести вместе выходные за шопингом в ЦУМе. Я понимала: это потому что я теперь не слабый беззащитный ребенок, а человек, который может противостоять ей на равных. Если не можешь победить врага, то сделай его своим другом. Такую тактику избрала мачеха, когда я вернулась домой осенью. Но сейчас она глядит на меня так, будто едва сдерживается, чтобы не наброситься и не выцарапать мне глаза. Я делаю вывод, что ей известно про меня и Германа.

— Замечательно, — улыбаюсь во весь рот, несмотря на то, что тело сковано животным страхом. — Это был лучший отпуск в моей жизни.

Она аж трястись начинает. Клянусь, осколок тарелки дрожит в ее пальцах.

— Вы что-то разбили? Плохая примета, — цокаю.

— Наоборот — на счастье.

— На чье счастье, интересно?

— Я разбила, значит, на мое.

— Ммм, — тяну. — Что-то по вам не видно, что вы счастливы. Что-то случилось? Может, что-то с вашей дочкой?

— С Леной все хорошо, — ее голос звенит от напряжения.

Мне трудно находиться рядом с мачехой. У меня сердце разрывается за судьбу Германа, за нашу с ним судьбу. Упражняться в сарказме — это последнее, что я хочу сейчас делать. Ничего больше не говоря мачехе, я разворачиваюсь и выхожу из кухни. В свою комнату буквально бегу. Закрыв за собой дверь на замок и не включив света, падаю на кровать. Вот теперь спазм сковывает горло. Закрыв ладонью рот, я беззвучно плачу.

Я отказываюсь представлять Германа за решеткой. Это за гранью моего понимания. Но то, что я увидела в папиной папке, тянет на приличный срок. За экономические преступления в нашей стране строго наказывают. Я не знаю, возможно ли при помощи хороших адвокатов доказать, что Герман действовал в интересах компании, и вообще, наказание должен нести генеральный директор, то есть мой папа. Но что-то мне подсказывает, что отец себя подстраховал...

На ум сразу приходят многочисленные истории, когда правоохранительные органы ловили и наказывали вице-президентов, вице-губернаторов‚ еще каких-нибудь заместителей. Как правило, первое лицо в таких историях оставалось безнаказанным. Типа первое лицо не знало, что его заместитель у него под носом чем-то промышляет. Да что далеко ходить. В моем питерском вузе уволили проректора по хозяйственной части за то, что воровал во время ремонта здания. А ректор остался на своем месте, потому что якобы ничего не знал. Герман не воровал, но он давал взятки таможенникам при экспорте наших товаров, и в отцовской папке лежат доказательства этого. А дача взяток тоже карается законом.

Повернувшись на бок, достаю из кармана джинс телефон. Надо рассказать Герману. Мы вместе должны придумать, что делать дальше. Есть ли у нас какие-нибудь варианты, кроме расставания? Потому что я готова расстаться с Германом, но только бы он не сел в тюрьму.

От этой мысли сердце разрывается на мелкие части. Я скулю в подушку, скрючившись от боли. Она уже не душевная, она физическая. Под кожу словно тысячи иголок вонзились. Я кусаю подушку, рву зубами наволочку. Кричу. Теперь кричу громко, не боясь, что меня услышат. Я кожей чувствую, как теряю Германа... По-настоящему теряю.

Телефон издает звук входящего сообщения. Мелодией, принадлежащей только Герману. Я отрываю лицо от подушки и беру смартфон в руку. Мне требуется несколько секунд, чтобы сфокусировать взгляд на экране.

«Ты уже дома? Все нормально?».

Я должна была написать Герману сообщение, когда доеду до дома. И я собралась это сделать, но папа меня сильно отвлек. Это мягко говоря.

«Да, я дома».

«Все хорошо?».

Он как чувствует. Я не знаю, как поступить и что делать. Но любое мое действие кажется неправильным без предварительного обсуждения с Германом. Мы вместе должны придумать какой-то план. Мы ведь его придумаем?

«Нет, не хорошо. Нам надо поговорить. Я сейчас приеду к тебе».

Глава 39. Не надо войны

Я не знаю, замечает ли кто-нибудь в доме, что я стремительно уезжаю. Даже если и да, меня не останавливают. Мой чемодан остался стоять в холле, я не подняла его на второй этаж. Некогда. Дорога к Герману кажется мучительно долгой. Я подгоняю таксиста. Пока едем, прокручиваю в голове разные варианты. Их не так много. Расстаться, но сохранить жизнь и свободу Герману. Или быть вместе, но на расстоянии, потому что мне придется ждать Германа из тюрьмы.

Когда подхожу к его входной двери, она распахивается быстрее, чем я успеваю нажать на звонок.

— Ника, что случилось!?

Я падаю в объятия Германа и сотрясаюсь рыданиями. Он подхватывает меня на руки и несет в гостиную. Я не сняла ни шубу, ни сапоги. Герман опускается на диван вместе со мной.

— Малыш, что случилось? — шепчет на ухо.

— Папа узнал про нас.

Через слой одежды я чувствую, как тело Германа напрягается.

— Так я и думал. Ну и что он от тебя хотел?

Нам надо нормально поговорить и придумать, что делать дальше. Для этого я должна успокоиться. Сейчас не время для истерики. Я отрываюсь от плеча Германа, вытираю слезы рукавом норковой шубы и поднимаюсь на ноги.

— Я сейчас. Мне нужно успокоиться.

Ухожу в прихожую. Там раздеваюсь и скрываюсь в гостевой ванной. Снимаю косметику своим средством для демакияжа, умываюсь прохладной водой и наношу увлажняющий крем. Чищу зубы. Когда я возвращаюсь в кухню-гостиную, то чувствую себя гораздо лучше. Герман заварил мой любимый чай и налил в мою кружку. Сажусь на свое привычное место за столом. Герман опускается на стул напротив.

— Папа узнал про нас, и я не понимаю, как это могло произойти, — начинаю, сложив на столе руки в замок. К чаю не притрагиваюсь. Мне сейчас не до него.

— Не важно, как он узнал. Следил или кто-то донес — не имеет значения. Давай сразу к главному: что он от тебя хотел? Он тебе угрожал?

Герман предельно серьезен. У него круги под глазами из-за долгого перелета и смены часовых поясов. Мы только вернулись из отпуска, и сразу нас настигли проблемы. Сегодняшний день кажется бесконечным.

— Он угрожал не мне. Он угрожал тебе.

С произнесением последней фразы мое сердце подпрыгивает к горлу, а затем летит в пятки. Но Герман даже бровью не ведет. Ни один мускул на его лице не дергается. Как будто мои слова его не удивили.

— У папы есть компромат на тебя, — продолжаю, сглотнув ком. — Увесистая папка со всеми случаями того, как ты нарушал закон. Отец сказал, что если я не перестану с тобой путаться, он тебя посадит.

Снова мои слова не удивляют Германа. Его лицо непроницаемо.

— Ты знал, что у папы компромат на тебя?

— Не знал, но догадывался, что до этого может дойти.

Слезы снова подступают. Я прикрываю веки и пытаюсь выровнять дыхание.

— Самое смешное, — говорю, чуть успокоившись. — Папа думает, будто делает это во благо мне. Мол, ты ненадежный, предатель, можешь воткнуть нож в спину и все такое. Это потому, что ты развелся с Леной, — хмыкаю.

— Все намного сложнее. Безусловно, твой отец был сильно недоволен тем, что я ушел от Лены. Несколько раз вызывал меня на серьезный мужской разговор. Но все намного глубже.

— Не понимаю, ты о чем?

— Твой отец продал мне четверть пакета акций компании. Это был своего рода подарок, потому что он никогда не собирался никому продавать акции компании. Он продал мне акции, потому что я стал членом его семьи. Вот такой щедрый широкий жест. А потом я ушел из семьи. Но акции у меня остались.

— Папа ничего про акции не говорил, — растерянно бормочу.

— Это тебе не говорил, а мне говорил. После развода с Леной он потребовал, чтобы я вернул ему акции. Я отказался, потому что вложил в эту компанию немало своих сил и здоровья. И в конце концов, я эти акции купил, а не получил просто так. Пускай даже купил дешевле, чем они реально стоили.

— Так значит дело только в акциях?

Герман вздыхает и откидывается на спинку стула, заложив руки за голову. Задумчиво глядит куда-то в сторону верхних кухонных шкафов.

— Твой отец искренне считает меня предателем. Я женился на его дочке, пускай и не родной. Он отнесся ко мне как к сыну. Дал мне высокую должность в компании и подарил пакет акций. На самом деле не подарил, а продал, но он считает это подарком, потому что никогда не собирался никому продавать даже один процент своей компании. А мне продал аж двадцать пять процентов. Я был его зятем, и он любил меня чуть ли не как сына. А потом внезапно я бросил Лену. Твой отец воспринял мое желание развестись с его дочкой как нож в спину не только ей, но и себе. Ну, потому что он ко мне со всей душой, а я такой мразью оказался. Сначала он требовал от меня, чтобы я вернулся к Лене. Я отказался. Тогда он стал

требовать, чтобы я вернул ему акции. Я снова отказался. После такого я не просто стал мразью в его глазах, а последней гнидой. И тут вдруг вдобавок ко всему я еще начал трахать вторую его дочку, родную. Ну, тут уже твой отец записал меня просто во враги народа и собрался расстрелять.

Мне становится дурно. Все происходящее кажется ненастоящим, нереальным. Потому что еще несколько часов назад нам с Германом ничего не угрожало, а сейчас мы стоим на краю пропасти. Меня бросает в озноб. Я беру в руки кружку с чаем и делаю маленький глоток. Обжигающе горячий напиток не согревает. Меня начинает потряхивать.

— Что мы будем делать, Герман? — я изо всех сил стараюсь сохранить голос спокойным и не сорваться на новую истерику.

Я боюсь потерять Германа. Я столько лет о нем мечтала, и вот, когда мои чувства оказались взаимны, у меня хотят его забрать. Но еще больше я боюсь за Германа. Боюсь, что папа пустит в ход свой компромат, и Германа посадят в тюрьму. Я каждый день наблюдала отчаяние Эллы, которая ждет приговора для своего мужа. От мысли о том, что меня постигнет та же участь, хочется выть белугой и рвать на себе волосы.

— Что мы будем делать, Герман? — шепотом повторяю свой вопрос.

По лицу потекли слезы. Я не вытираю их, поэтому одинокие слезинки, скатившись по щекам, падают в кружку с чаем. Герман молча встает из-за стола и куда-то уходит. Возвращается через пару минут с увесистыми папками в руках. Их три, и они черного цвета. Похожи на ту, которая у папы с компроматом на Германа. Он бросает папки передо мной на стол.

— Что это? — спрашиваю, не открывая их.

Мне становится еще хуже, потому что вряд ли в этих папках доказательства невиновности Германа в экономических преступлениях.

— Это компромат на твоего отца. Если он хочет померяться пиписьками, то я готов.

Господи... Вытерев с лица слезы, делаю быстрый глоток чая, чтобы немного успокоиться. Папки небрежно валяются передо мной, Герман ждет, когда я их открою. Я не тороплюсь. Собираюсь с силами. Я не испытываю радости от того, что у Германа есть ответный компромат на папу. Потому что понимаю: это будет война.

— Не хочешь посмотреть? — спрашивает, когда проходит несколько минут, а я так и не притрагиваюсь к папкам. — Там много интересного. Лет на десять тянет. Твой отец должен понимать, что я не собираюсь тонуть один. Он пойдет на дно вместе со мной.

— Думаешь, если сказать папе, что у тебя тоже есть на него компромат, он оставит нас в покое?

— Нет, твой отец не успокоится, пока не разлучит нас. Теперь это для него дело принципа. Я предатель. Меня не должно быть в вашей семье. Ну, если только я не приползу на коленях обратно к Лене.

— Почему ты не хочешь вернуть ему акции!? — спрашиваю излишне эмоционально.

— Потому что дело не только в акциях. Дело в том, что я мразь и предатель, который по-свински поступил с семьей. Твой отец не хочет больше видеть меня в вашей семье. Исключение — если я покаюсь перед Леной. К тебе я и на пушечный выстрел не должен подходить, потому что не дай Бог я испорчу жизнь еще и тебе. Ну а если возвращаться к акциям, я их не верну. Я их купил, и они мои.

Падаю лицом в ладони.

— Господи, я ничего не понимаю...

— Твой отец меня ненавидит. Он не хочет видеть меня ни в своей компании, ни у себя дома. Но ему приходится меня терпеть в компании, потому что я тоже владелец. А терпеть меня еще и в своем доме, в своей семье — это для него уже чересчур.

— Мне казалось, вы с папой нормально общаетесь!

— Это потому, что и он, и моя бывшая теща надеялись, что я покаюсь перед Леной. Пойму свою ошибку и приползу на коленях. А когда у меня завязался роман с тобой, твой отец понял, что я не собираюсь возвращаться к Лене. А то, что я переключился на ее сестру, и вовсе делает меня аморальным типом. И Лену бросил, и акции присвоил, и на Ленину сестру залез... Мне нет прощения в глазах твоего отца.

— Я уволюсь из папиной компании и уйду из его дома. Никогда больше не буду с ним общаться. Возьму мамину девичью фамилию.

— Это разозлит его еще больше. Я в прямом смысле украду у него родную дочку. Из-за такого он и киллера нанять может, — говорит как бы в шутку и смеется.

А я как от удара током дергаюсь.

— Он ненавидит меня, Ника, — теперь произносит серьезно, глядя мне ровно в глаза. — Ты понимаешь, что значит — слепо кого-то ненавидеть?

Еще утром я бы ответила, что понимаю. Потому что я ненавижу мачеху и ее дочку. Но сейчас я уже сомневаюсь в своей ненависти. По сравнению с папиной ненавистью к Герману, мое чувство к мачехе и Лене — это так, легкое раздражение. Мне бы никогда и в голову не пришло угрожать им тюрьмой.

— Что нам делать? — спрашиваю с отчаянием.

Герман пожимает плечами.

— Если твой отец хочет войну, он ее получит.

Но войну не хочу я. Я не хочу никаких войн, тюрем и тем более киллеров. Я не хочу, чтобы это было из-за меня.

Герман в тюрьме? Или Герман в гробу?

Да у меня волосы от ужаса на затылке шевелятся!

— Я не хочу войну.

— Она неизбежна. Твой отец не успокоится, пока не разлучит нас. Мне не место в вашей семье, и он пойдет на все.

— Если мы прекратим наши отношения, то войны не будет, — выпаливаю быстро.

Герман слегка прищуривает глаза. Мол, что? Ты о чем?

У меня душа разрывается от того, что я собираюсь сказать дальше. Ощущение — будто сердце себе с мясом вырываю.

— Наши отношения были ошибкой.

Мне неимоверно трудно произносить каждое слово. Но я должна.

— Ника, хватит. Мы не должны прогибаться под твоего отца. Если он хочет войну, он ее получит.

Но я войну не хочу. Я не хочу Германа ни в тюрьме, ни тем более в гробу.

— В том ресторане, где мы с тобой встретились, я оказалась не случайно, — продолжаю, игнорируя слова Германа. — Я знала, что ты там будешь, поэтому пришла.

— Ты о чем? — резко меняется в лице.

— Я про нашу встречу в ресторане осенью. Когда я представилась тебе Асей.

Герман недоуменно молчит.

— Я пришла в тот ресторан, потому что знала, что ты там будешь. Слышала, как папа говорил с тобой по телефону об этом. В том ресторане я знала, кто ты, Герман. Я подстроила нашу случайную встречу.

Он в шоке.

— Зачем ты это сделала?

— Не важно. — Под шокированный взгляд Германа я поднимаюсь на ноги. — Завтра я уволюсь из компании и уеду в Питер. Наши отношения прекращены. Прощай, Герман. — Я киваю на папки на столе. — И пожалуйста, не надо войны.

Глава 40. Визит

Я оставляю Германа в полном шоке и недоумении, когда покидаю его квартиру. Он не идет за мной, не останавливает меня. Тем лучше. У меня нет сил отбиваться от него, пытаться объяснить, что от войны никому не станет лучше. Тем более мне.

Что будет, если я одновременно получу отца и Германа в тюрьме, потому что они оба не хотят уступать друг другу? А что будет с компанией? Я должна буду ее возглавить? Или кто? Лена? Мачеха? Бизнесу, который папа строил много лет, придет конец. Двадцать пять процентов акций Германа, которыми он так дорожит, превратятся в пыль.

Когда такси высаживает меня у дома, я долго стою на подъездной дорожке и смотрю на темный особняк. Двенадцать ночи, ни одно окно в доме не горит. Неужели все спят? Я в сотый раз проверяю телефон. Ни звонка, ни сообщения. Ни от Германа, ни от папы, который, конечно, заметил мое отсутствие в доме.

А что, если отец, догадавшись, куда я поехала, отправил компромат на Германа полиции? Папа потребовал, чтобы я прекратила отношения с Германом, но не уточнил, когда именно я должна это сделать. Он имел в виду сию секунду после нашего разговора? Или у меня есть какое-то время на расставание с Ленцем?

Я открываю калитку, только когда январский мороз, пробравшись мне под шубу и сапоги, начинает колоть кожу. Странно, но в такси я не проронила ни слезинки. Слез нет и сейчас. Я настолько истощена, что на них не осталось сил. Хотя моя душа, безусловно, разорвана в клочья. Меня не покидает ощущение, что наступил настоящий конец света, и впереди только тьма. Потерять Германа оказалось гораздо больнее, чем не иметь его вообще. О, как же я ошибалась, когда думала, будто умираю от того, что Герман никогда не рассмотрит во мне девушку! Я умираю сейчас, когда еще вчера тонула в его объятиях и поцелуях, а сегодня попрощалась с ним навсегда. Больше ни обнять, ни поцеловать, ни вдохнуть его запаха. Ничего больше не будет.

Стиснув зубы, я вхожу в дом и прислушиваюсь. Ни звука. Домашнее тепло после уличного мороза окутывает меня и делает ноги слабыми. Я приваливаюсь плечом к шкафу с верхней одеждой и опускаю на него голову. В кромешной темноте замечаю очертания своего чемодана. Так и стоит тут, как неприкаянный.

Простояв так несколько минут, начинаю снимать с себя шубу. Просто потому, что надо заставить себя дойти до комнаты и упасть на постель. Покончив с сапогами, беру за ручку чемодан и качу к лестнице. Не включаю свет. Глаза привыкли к темноте, поэтому вижу очертания ступенек и перил. Тащу чемодан за собой на второй этаж. Это получается так громко, как будто кувалда бьет. А это всего лишь дно пластикового чемодана бьется о ступеньки из керамогранитной плитки. Еще и мое тяжелое дыхание, как у грузчика, разгружающего вагон.

На втором этаже не видно полосок света ни под одной из дверей. Я дохожу до своей, опускаю ручку, вкатываю чемодан и включаю свет. Поморщившись от яркой люстры, закрываю за собой дверь, поворачиваюсь к кровати...

— Аааааа, — визжу, испугавшись, и хватаюсь за сердце.

На моей кровати сидит Лена. Очевидно, в ожидании меня. У меня такой мощнейший выброс адреналина произошел, что сердце колотится где-то в районе глотки. Оно перекрывает звуки проезжающих мимо нашего дома машин. Сводная сестра в своем домашнем черном костюме, без грамма косметики и с бледным цветом лица сидит, закинув ногу на ногу. Волосы, окрашенные в блонд, завязаны в высокий хвост. Лена спокойна и безэмоциональна, как удав. От моего испуганного визга и бровью не повела.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю, придя в себя.

Отпускаю сердце, выпрямляюсь, делаю глубокий вдох.

— Жду тебя, — спокойно отвечает.

— Зачем?

— Пришла задать тебе вопрос.

Настораживаюсь. И так понятно, что визит сводной сестры ничего хорошего за собой не несет, и все же.

— Какой?

Вот сейчас в карих глазах Лены проскальзывает эмоция. Только не могу разобрать, какая именно. То ли ненависть, то ли ярость, то ли все вместе. В любом случае — негативная.

— Ну и как тебе член моего мужа?

Глава 41. Не сестры

Я не нахожусь, что еще ответить, кроме:

— Вкусный.

Секунду Лена на меня смотрит растерянно, словно не поняла смысл моего ответа, а затем у нее начинает дрожать верхняя губа. Она встает с кровати и делает ко мне шаг. Останавливается буквально в метре, но с таким видом, будто вот-вот готова наброситься и расцарапать мне лицо.

— Какая же ты мелкая дрянь. Потаскуха.

Лена выплевывает каждое слово вместе со слюной. Я чуть отстраняюсь назад, чтобы до меня не долетело.

— Ты почему-то упорно игнорируешь тот факт, что Герман твой БЫВШИЙ муж, — делаю акцент на слове «бывший».

Я стараюсь сохранять спокойствие и хладнокровие. Если опущусь до истерики, как Лена, то мы точно подеремся. В прямом смысле.

— Это не твое дело. Все, что касается меня и Германа, — не твое дело. Но ты настолько сильно меня ненавидишь, что залезла на моего мужа, лишь бы мне насолить. Что я тебе сделала?

Что-то подобное мне говорил папа. Что я с Германом для того, чтобы насолить Лене. Почему они все так думают?

— Я бы никогда в жизни не посмотрела на твоего мужа! — продолжает истерично. — Да, мы не родные сестры и даже не подруги. Но мы все равно семья! Мы живем в одном доме! Я всегда хорошо относилась к тебе, Вероника! Я называла тебя сестрой! И мне в жизни бы не пришло в голову соблазнять твоего мужа!

По лицу Лены побежали слезы. Она дрожит и кусает сухие губы. Мне становится ее жаль, но я силой воли прогоняю жалость куда подальше. Меня в этом доме никто не жалеет.

— Ты и твоя мать — две приживалки. Вы промыли мозги моему папе и настроили его против меня.

— Вот как ты про нас думаешь!? — взвизгивает.

— Да.

— А ничего, что моя мама и твой папа любят друг друга? А ничего, что и я отношусь к твоему отцу как к своему собственному?

— Еще бы. Твой родной отец ведь банкрот и сидит в тюрьме. Его невыгодно любить. Ты хоть общаешься с ним?

— Нет, не общаюсь. Но не потому, что он банкрот и сидит в тюрьме. А потому что он бил маму и меня. Мне было десять лет, когда мама с ним развелась. Он тогда еще был богатым и успешным. Я не общаюсь с ним с тех пор, как мне было десять. И его банкротство никак с этим не связано.

Таких подробностей я не знала. Жалость снова подбирается к сердцу, но я прогоняю ее. Лена продолжает:

— Мама вышла замуж второй раз через тринадцать лет после развода с моим родным отцом. Все эти годы мама работала на двух работах, чтобы нас прокормить. Мой отец не платил алименты.

— Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Я объясняю тебе, что мы с мамой не приживалки. Мама тринадцать лет была одна и не собиралась замуж, пока ей не встретился твой отец. Он был инициатором их отношений, он хотел с мамой свадьбы. А она долго сомневалась, боясь наступать на те же грабли. Никто твоего отца специально не соблазнял!

Поморщившись, я отворачиваюсь в сторону. Смотрю на тряпичную куклу, которую в детстве мне подарил Герман. Она лежит на письменном столе. Я помню все иначе. Да, меня никто не бил и как-то специально не обижал, когда мачеха вышла замуж за папу и переехала сюда со своей двадцатитрехлетней дочкой. Потому что меня просто не замечали. Отец сутками работал, а мачеха делала вид, будто меня не существует. Лена тоже. Я не знаю, что там было у них в прошлом, какие трагедии они пережили, но когда поселились здесь, с первого дня стали вести себя как хозяйки. Мачеха начала делать ремонт, переставлять мебель, а Лена звать в гости своих подружек и устраивать девичники. Кроме няни-гувернантки никто не замечал моего присутствия, а она замечала, потому что ей платили за это деньги. Я была одна. Брошенная и никому ненужная. Мачеха даже ни разу не поинтересовалась, как мои дела в школе. Я была сама по себе. Как безликая тень. Как дорогая хрустальная ваза, поставленная в самый дальний угол, потому что ее нельзя выбросить, а видеть каждый день не хочется. Только Герман из жалости разговаривал со мной и дарил мне игрушки. Только он меня замечал.

— Я всегда хорошо относилась к твоему папе и к тебе, Вероника! — истеричный голос Лены возвращается меня из воспоминаний. — А ты... А ты... — она замолкает, пытаясь подобрать максимально мерзкое слово для меня.

— Я ничего не должна тебе, Лена. Ты правильно заметила: мы не сестры и даже не подруги. Герман больше не твой муж. Смирись с этим. Тебе же в первую очередь легче станет. Вместо того, чтобы заняться поиском нового мужчины, ты зачем-то цепляешься за старого, который сам от тебя ушел. Ты просто зря теряешь время, Лена.

Она выдерживает мою речь и гордо вздергивает подбородок.

— Герман вернется ко мне, вот увидишь, — обещает.

Я не могу сдержаться и смеюсь. Даже несмотря на свое недавнее расставание с Германом, я знаю: он к ней не вернется.

— Герман не вернется к тебе по одной простой причине: он тебя больше не любит.

— Да? И кого же он любит? Тебя, что ли? — презрительно хмыкает.

Я не знаю, любит ли Герман меня. Он не признавался мне в любви. Но, как минимум, влюбленность в меня у него точно есть. Иначе зачем все это было?

— Да, меня, — иду ва-банк, выдавая желаемое за действительное.

Лена смеется. Зловеще так.

— Если бы Герман любил тебя по-настоящему, он бы не скрывал ваши отношения. Поверь, я знаю, как Герман ведет себя, когда любит. И это точно не тайные отношения. Когда Герман любит, он свою женщину всему свету показывает, а не прячет ее по углам.

Это удар ниже пояса. Лена знала, куда надавить, чтобы сделать мне больно. Глядит с победоносной улыбкой, мол, на, выкуси.

— Ты зря сотрясаешь воздух, Лена, — произношу, не показывая, как сильно меня задели ее слова. — А вообще, если ты действительно любишь Германа, лучше защити его перед папой. А то он там какой-то компромат на него собрал.

Я жду, что Лену удивят мои слова, но она и бровью не ведет.

— Это все из-за тебя. Папа хорошо относился к Герману. И папа верил, что Герман может ко мне вернуться. Но ты своей подлостью все испортила. Теперь папа зол на Германа и считает его предателем.

Значит, Лене обо всем известно.

— Тебе не в моей комнате нужно находиться, а в папином кабинете умолять его не сажать Германа в тюрьму. А то он тогда точно к тебе не вернется.

— Отцепись от Германа, и никто в тюрьму не сядет. Папа разозлился именно из-за твоей с ним связи. Из-за тебя папа теперь настроен против Германа!

Мне очень не хочется говорить Лене, что я только что прекратила отношения с Ленцем. Бросила его, а завтра собираюсь уволиться и уехать в Питер. Это будет означать победу Лены. Герман свободен. Она может действовать и пытаться его вернуть. Я делаю к Лене шаг. Преодолеваю этот несчастный метр между нами. Останавливаюсь вплотную и, глядя ей в глаза, говорю:

— Те трусы, что ты нашла в лофте, где проходил корпоратив, были моими. Мы с Германом занимались сексом в пятидесяти метрах от тебя. И он о тебе даже не вспомнил ни разу. Он вколачивал в меня свой член и стонал. А когда кончал, произносил мое имя. А ты сидела на этаж ниже, и ему было глубоко на тебя наплевать. Знаешь, почему? — склоняюсь к ее уху и шепчу: — Потому что он тебя больше не любит и не хочет. Ты больше не привлекаешь его как женщина. Его привлекаю я.

Я жду, что Лена вцепится мне в волосы. Я готова к этому. Но вместо попытки вырвать мне патлы и расцарапать глаза, Лена горько всхлипывает и сгибается пополам. А через пару секунд убегает из комнаты. Еще через несколько минут я слышу, как во дворе заводится ее машина, и Лена уезжает куда-то в ночь.

Глава 42. Клянусь

Утром я просыпаюсь не от будильника, а от громких голосов, истеричного крика и топота по этажу туда-сюда. Время на телефоне показывает шесть утра. Мой будильник должен зазвонить в семь. Я лежу несколько минут в кровати, прислушиваясь к тому, что происходит в доме. Громкие голоса принадлежат папе и мачехе. Истеричный крик и визг — тоже мачехе. Меня не покидает ощущение, будто что-то случилось, но я не спешу вылезать из постели. Но когда на весь дом снова звучит не то плач, не то крик тети Люды, я всё же встаю. Прямо в пижаме спускаюсь на первый этаж. Они на кухне. Мачеха плачет.

— Что случилось? — спрашиваю, остановившись в дверях.

Нос моментально улавливает запах сердечных капель. Мачеха сидит на стуле и рыдает, уронив голову на стол. Папа сидит рядом с ней и утешает, гладя по спине. Услышав мой вопрос, отец поворачивается. Мачеха продолжает плакать, не обращая на меня внимания.

— Лена попала в сильную аварию. Въехала в дерево.

Мне требуется пара секунд, чтобы осмыслить папины слова.

— Она в порядке?

— В больнице в тяжелом состоянии. Ей делают операцию.

Господи... Я стою растерянно, не зная, куда себя деть. Мачеха рыдает, уронив на стол голову,

нашего с папой разговора, как будто не слышит. Отец встает со стула и направляется ко мне.

— Пойдем поговорим.

Прошагав мимо меня, идет в сторону своего кабинета. Я семеню за ним. Плач мачехи остался позади, но он слышен даже за дубовой дверью отцовского кабинета. Папа не садится за свой рабочий стол, как обычно, а идет к дивану. Я опускаюсь в кресло напротив.

— Ты что-то сказала вчера Лене?

Он берет с журнального столика перед диваном пачку сигарет и достает папиросу.

— Ты спрашиваешь, чтобы обвинить меня в ее аварии?

— Нет, тебя никто не обвиняет. Просто Лена ночью стремительно выскочила из дома и унеслась в неизвестном направлении. Люда ей звонила, она не поднимала трубку. Я просто хочу понять, что произошло.

Я сомневаюсь, говорить ли отцу. Если честно, такая шокирующая информация — совсем не то, что хочется услышать спросонья. А папа, очевидно, во всей этой истории не на моей стороне. Я долго молчу. Отец аж успевает выкурить сигарету и достать из пачки вторую.

— Я вернулась вчера домой, — начинаю неуверенно. — А Лена поджидала меня в моей комнате. Сидела в темноте на моей кровати. Не успела я зайти, как она сразу набросилась на меня с обвинениями в том, что я отбила у нее мужа.

— А ты что?

— Если коротко, я послала ее куда подальше. Она выбежала из моей комнаты и уехала.

Папа молча курит. Я жду обвинений, но он ничего не говорит.

— Куда ты уезжала вечером? — спрашивает после паузы.

— Это допрос?

— Нет. Просто пытаюсь выяснить обстоятельства произошедшего.

Громко вздохнув, опускаюсь на мягкую спинку кресла.

— Что ты хочешь от меня, папа? Что вы все от меня хотите?

— Я сказал тебе вчера. Я не собираюсь терпеть в своей семье наглого, гнусного предателя, — начав говорить о Германе, папа моментально завелся. Слова «наглого, гнусного предателя» выплюнул вместе со слюной. Как будто говорит о своем смертельном враге. — Клянусь, если ты не прекратишь путаться с Германом, я упрячу его за решетку. Ноги его больше не будет ни в моем доме, ни в моей семье.

Папа повысил голос, от злости покраснел. Яростно тушит в пепельнице бычок, снова хватает пачку сигарет и матерится, когда обнаруживает‚ что выкурил последнюю.

— Я не хочу быть твоей семьей. Я увольняюсь из компании, уезжаю к бабушке и запускаю процесс по смене фамилии. Я возьму девичью фамилию мамы. Я не хочу ни знать тебя, ни видеть. Можешь вычеркнуть меня из наследства.

Папа замер и таращится на меня во все глаза.

— Что за хуйню ты себе в голову вбила? Или это опять бабка тебя надоумила?

— Еще хоть одно плохое слово о моей бабушке, и я швырну тебе в лицо твою пепельницу, — предупреждаю.

Ох, как ему не нравится мой тон. Раньше я никогда не позволяла себе говорить с отцом в подобном ключе. Он аж растерялся.

— Вероника... — грозно начинает и тут же замолкает.

— Что? Посадишь меня в тюрьму? На меня тоже есть компромат?

— Ты правда не понимаешь, что промениваешь семью на какой-то хуй? Ты правда считаешь достойным мужчину, который не успел слезть с одной сестры, как тут же запрыгивает на вторую? У твоей мамы ведь тоже есть сестра, но мне даже в голову бы никогда не пришло после смерти твоей мамы начать поебывать ее сестру. Или ты считаешь, мне следовало это сделать?

Да, у мамы есть родная младшая сестра, тетя Вера. Она тоже живет в Питере, у нее семья и два сына. Мы в очень хороших отношениях. И конечно, я не представляю, чтобы после смерти мамы тетя Вера начала отношения с моим папой. Вот только все дело в том, что мама и тетя Вера — настоящие родные сестры, которые были очень близки и дружны. А Лена мне никто.

— Может, все дело в том, что ни Герман, ни я не считаем Лену моей сестрой?

Тут я, конечно, лгу. Герман считает Лену моей сестрой и много раз в разговорах со мной называл ее так. Все, блядь, почему-то упорно считают Лену моей сестрой!

— Я женат на матери Лены. Официально женат уже двенадцать лет. Лена мне как родная дочь. Я считал Германа своим зятем. Я подарил ему акции своей компании...

— Не подарил, а продал, — поправляю.

— Это все равно был подарок. Я никогда бы, никому ни одной акции бы не продал. Причем это он выпрашивал у меня долю, несколько лет вокруг меня круги нарезал, крыса продажная. Просто тварь! — папа завелся, и его не остановить.

— Я все-таки не могу понять, за что ты ненавидишь Германа. За то, что он бросил Лену? Или за то, что начал отношения со мной? Или за акции компании?

— За все вместе! — рявкает. — Этот гондон без роду без племени приехал в Москву из какой-то жопы, напросился ко мне на стажировку, выслуживался, соблазнил Лену, женился на ней ради выгоды, оттяпал у меня четверть компании. А потом воткнул нам всем нож в спину и запрыгнул на мою вторую дочку!

Короче, разговаривать с папой бесполезно. Он твердо намерен уничтожить Германа, если тот продолжит «запрыгивать на его вторую дочку». То есть, на меня. В данный момент мы с Германом в тупике, и я не вижу иного выхода кроме расставания. Герман не вернется к Лене и не вернёт папе акции. А я не собираюсь писать ему в тюрьму письма и отправлять передачки.

— Я уволю его, — обещает. — Пока еще у меня есть такая власть. Вот прямо по статье уволю с записью в трудовую книжку. Он на работу всегда к десяти приезжает, а рабочий день с девяти. Отдел кадров еще поищет за ним грешки. Найдёт, за что уволить. Я не могу отобрать у него обратно акции, но я как президент компании могу уволить его с должности. Ноги его больше не будет в моем офисе. А если ты продолжишь с ним путаться, я его посажу. Клянусь, Вероника, я сделаю это, если ты не прекратишь с ним шашни водить. Я не хочу доводить до края, но если ты продолжишь с ним путаться, я это сделаю.

Ни секунды не сомневаюсь, что сделает. Во рту расползается горький привкус разочарования и разбитых надежд.

— Я рассталась вчера с Германом. Я поехала к нему вечером, чтобы сказать, что наши отношения прекращены.

Отец смотрит на меня с сомнением. Не верит, что я говорю правду.

— Ты обещаешь мне, что теперь с Германом все будет в порядке?

— Если ты действительно рассталась с ним и больше никогда не окажешься с ним в одной койке, то обещаю.

— Поклянись здоровьем Лены.

Мне нужны гарантии. Клятва на здоровье его любимой дочки подойдет.

— Я клянусь здоровьем Лены.

Я смотрю папе в глаза и понимаю: на самом деле он тоже не хочет с Германом войны и тюрьмы. Если я правда оборву отношения с Ленцем, папа не пустит компромат в ход. Но не потому, что ему жаль Германа. И не из-за меня. А все из-за той же Лены.

— Хорошо. Сегодня я заберу из офиса свои вещи. Скажи отделу кадров, чтобы отдали мне документы.

— Вероника...

— Я уезжаю, нравится тебе это или нет, — резко прерываю. — И ты не остановишь меня никаким компроматом. Я просто не хочу больше находиться здесь и видеть тебя с твоей любимой дочкой Леной.