Глава 3

На следующее утро Лаклейн проснулся рядом с ней. Еще не совсем пробудившись ото сна, он чувствовал себя довольным, как никогда за эти сотни лет. Конечно, практически два столетия из этих сотен он провел в настоящем аду, но сейчас все было иначе. Он, наконец, был сыт и чист, а ближе к утру, провалившись в сон, Лаклейн спал, как убитый. Впервые кошмары последней недели не беспокоили его.

На протяжении всей ночи Эмма старалась быть тихой и неподвижной, словно опасаясь, что любое движение с ее стороны приведет к тому, что он снова захочет кончить. Что не было лишено оснований. Всего одно робкое касание ее нежной ладони и он изверг семя с такой невероятной силой, что сам оказался поражен подобной реакцией. Ей удалось облегчить снедающую его боль желания, но он все еще жаждал оказаться глубоко в ней.

Всю ночь Лаклейн крепко прижимал Эмму к себе. Казалось, просто не мог с собой совладать. Он никогда раньше не проводил с женщиной всей ночи напролет — считая, что это право уготовано его паре — но сейчас, ему, похоже, нравилось лежать с ней рядом. Очень.

Возвращаясь к событиям прошлой ночи, он припомнил, как разговаривал с ней, но не смог отчетливо вспомнить, о чем. Зато не забыл ее реакцию — ту беспросветность, что читалась в ее глазах. Будто она, наконец, поняла, в какой ситуации оказалась.

Вампирша в последний раз попыталась сбежать. И прежде чем притянуть обратно и прижать к себе ее хрупкое тело, он снова насладился моментом, позволив ей думать, что свобода так близка. Обмякнув в его руках, она спустя какое-то время отключилась. Лаклейн не знал, потеряла ли она сознание. Да его это не особо и волновало.

Если подумать, то вся эта ситуация могла быть и хуже. И если уж он собирался обладать вампиршей, то почему бы ей и не быть привлекательной. А Эмма, хотя и его заклятый враг, кровосос, но все же прекрасна. Лаклейн задумался, смог бы он нарастить хоть немного мяса на ее кости. Было ли такое вообще возможно по отношению к вампиру? В полудреме он протянул руку, коснувшись ее волос. Прошлой ночью, когда они высохли, он заметил, что пряди сильно завились и стали выглядеть светлее, чем ему показалось вначале. И сейчас, лежа рядом с ней, Лаклейн восхищался сияющими на солнце локонами. Все же они были красивы… красивы даже для вампирши…

Солнце.

Матерь Божья. Он соскочил с кровати, и, задернув шторы, кинулся обратно к ней.

Развернув ее к себе, Лаклейн увидел, что она едва дышала, не в силах вымолвить и слова. А из ее ошеломленных глаз текли розовые ручейки слез. Кожа вампирши горела, словно та была в горячке. Подхватив ее на руки, Лаклейн бросился в ванную и стал вертеть незнакомым приспособлением, пока из крана, наконец, не полилась ледяная вода. А затем опустился вместе с ней в ванну. Спустя несколько минут она закашлялась и глубоко вдохнула, сразу обмякнув в его руках. Ликан сильнее прижал ее к своей груди и нахмурился. Ему не должно быть никакого дела до того, что она чуть не сгорела. Это он горел. По вине ее рода. Да он и в живых-то ее оставил только пока окончательно не убедится, что она не его пара.

Доказательств чему становилось все больше. Если бы Эмма действительно была его, мысль «Теперь ты знаешь, каково это» никогда не всплыла в сознании. Такого просто не могло бы случиться. Не тогда, когда целью всей его жизни было — отыскать свою Пару, чтобы после оберегать и защищать ее любой ценой. Нет, он все-таки был болен. Его разум просто играл с ним. Все дело именно в этом…

Лаклейн оставался с ней в ледяной воде, пока температура ее тела вновь не стала нормальной. Затем, сорвав с нее промокший шелк, вытер ее нежную кожу полотенцем. Прежде чем положить ее обратно в кровать, он одел Эмму в другой наряд — еще более ярко-красного цвета. Словно стараясь себе напомнить, кем она была.

Натянув на себя свою потрепанную одежду, он стал слоняться по номеру, пытаясь решить, что ему, черт возьми, делать с вампиршей. Спустя какое-то время Лаклейн заметил, что ее дыхание возобновило прежний ритм, а щеки вновь порозовели. Типичная способность вампиров быстро восстанавливаться. Он всегда презирал в них эту черту и сейчас с новой силой возненавидел Эмму за подобное напоминание.

Почувствовав нарастающее в нем отвращение, Лаклейн быстро отвернулся. Его взгляд внезапно зацепился за телевизор. Изучив неизвестный предмет, он попытался разобраться, как его включить. И покачав головой в отношении простоты современных устройств, выбрал кнопку с надписью «вкл».

За прошедшую неделю ему начало казаться, что каждый житель каждого дома на окраинах Парижа к концу дня усаживается перед одним из таких ящиков.

Благодаря своему острому слуху и зрению, Лаклейн даже с улицы мог наблюдать за многими вещами. Забираясь на дерево с украденной едой и усаживаясь на ветке, он был просто поражен наличием в каждой из коробок абсолютно разной информации. И теперь у него был собственный ящик. Понажимав кое-какое время кнопки, он наткнулся на неподвижную картинку, где всего лишь рассказывали новости. Их объявляли на английском — ее родном языке, и хотя Лаклейн тоже знал его, но вот уже как столетие на нем не говорил.

Внимательно изучая ее вещи, Лаклейн вслушивался в незнакомую речь, с невероятной скоростью запоминая новые для него слова. Что ликаны умели хорошо — так это удивительно быстро приспосабливаться к новому окружению, усваивая новые языки, диалекты и жаргонные выражения. Это был простой механизм выживания. Инстинкт приказывал — растворись в толпе. Изучи все вокруг. Не упусти ни единой детали. Или умрешь.

Тщательно всё осмотрев, он вернулся, конечно же, к ящику с нижним бельем. За упущенное им столетие оно стало куда меньше в размерах, а потому было, определенно, предпочтительнее прежнего.

Он представил себе Эмму в каждом из этих замысловатых лоскутков шелка, воображая, как будет зубами срывать их с нее. Но пара вещей его все-таки озадачила. И когда Лаклейн понял, где должна была находиться полоска ткани, вообразил Эмму в этом белье, то застонал, едва ли не кончив прямо в штаны.

Затем он решил исследовать ее шкаф со странной одеждой — большинство из которой было красного цвета и мало что прикрывало. «Вампирша определенно не выйдет из комнаты в одном из этих нарядов», подумал он.

Вывернув на пол содержимое сумки, с которой она была прошлой ночью, он заметил, что кожа порвана. В горке мокрых предметов лежало серебряное хитроумное устройство с цифрами, как на, — он нахмурился, — телефоне. Когда Лаклейн потряс его, из приспособления полилась вода, и он попросту бросил его через плечо.

В маленьком кожаном футляре лежала карточка из твердого материала, на которой было написано «Водительские права штата Луизиана».

Вампиры в Луизиане? Просто немыслимо.

Там также значилось ее имя — Эммалин Трой. Лаклейн замер на мгновение, вспоминая все те годы, когда мечтал узнать хотя бы имя своей пары, грезил хоть о какой-нибудь крохотной подсказке, которая помогла бы ему найти ее. Нахмурившись, он попытался припомнить, говорил ли он вампирше свое имя той безумной ночью…

Но тут его взгляд зацепился за описание ее внешности. Рост — 5 футов 4 дюйма[7], вес — 105 фунтов[8] — да даже насквозь промокнув, она не смогла бы столько весить; глаза — голубые. «Голубой» было слишком блеклым словом, чтобы описать этот цвет.

На карточке так же имелась маленькая фотография, на которой она застенчиво улыбалась, а ее волосы были заплетены так, чтобы скрыть уши. Фотография сама по себе была великолепной, но немного озадачивала, походя на дагерротип[9], но в цвете. Ему еще так чертовски много предстояло узнать.

Дата ее рождения была записана 1982-ым, что, как он знал, было ложью. Физиологически ей было не больше двадцати с небольшим. Перестав стареть в юном возрасте, когда была наиболее сильной и жизнеспособной, она теперь навсегда осталась такой. Но хронологически — Эмма была намного старше, учитывая, что большинство вампиров появились почти несколько столетий назад.

Но какого черта вампирам делать в Луизиане? Неужели они захватили не только Европу? И если это правда, то что стало с его кланом?

Мысль о клане заставила его снова взглянуть на вампиршу, которая все еще спала, как убитая. Если бы она была его парой, то стала бы его королевой и правила родом Лаклейна. А это просто недопустимо! Да и ликаны его клана разорвали бы ее на куски при первой же возможности. Они с вампирами были заклятыми врагами еще со времен первого, уже такого призрачного хаоса в Ллоре.

Кровными врагами. Именно поэтому он снова и снова обращал свое внимание на ее вещи — хотел изучить противника. А отнюдь не для того, чтобы утолить снедающее по этой женщине любопытство.

Он открыл тоненькую синюю книжечку с надписью "паспорт" и нашел еще одну фотографию, на которой она натянуто улыбалась, а также карточку с названием «врачебное предупреждение», где ее медицинское состояние описывалось как «аллергия на солнце и повышенная светочувствительность».

Пока он размышлял, было ли это своего рода шуткой, то обнаружил «кредитную карту». Лаклейн видел по телевизору их рекламу — из которой, пожалуй, усвоил об этом мире столько же, сколько и от мрачной личности, оглашавшей новости — и знал, имея эту вещь, можно было купить все, что пожелаешь.

А Лаклейн как раз нуждался в этом всем, потому как собирался начать жизнь заново. И что ему сейчас было крайне необходимо — это одежда и средство передвижения, чтобы убраться отсюда как можно дальше.

Чувствуя себя еще не полностью окрепшим, он не хотел оставаться в месте, которое было известно вампирам, как ее местонахождение. Но пока он во всем не разберется, ему придется взять это существо с собой. И вместе с тем, найти способ не дать ей сгореть во время их поездок.

Столько лет изобретать методы их истребления, чтобы теперь быть вынужденным искать способ защитить одну из них?

Зная, что она скорей всего будет спать до заката — а днем в любом случае не сможет убежать — он, оставив ее, спустился вниз.

Лаклейн знал, что ему не избежать любопытных взглядов, но собирался попросту отражать их своим неприкрытым высокомерием. Если он вдруг все же раскроет свою полную неосведомленность во всем, что касается этого мира, то спрячется за взглядом настолько прямым, что большинство подумает — они ошиблись в нем. Люди всегда пасовали перед этим взглядом.

Дерзость и отвага — вот что делало королей королями. Пришло время и ему вернуть свою корону.

Хотя во время вылазки Лаклейн то и дело мысленно возвращался к своему новому трофею, ему все же удалось собрать достаточно полезной информации. Первое, что ликан усвоил, это — что ее карта, эта черная "Американ Экспресс", даровала несметное богатство. Не удивительно. Вампиры всегда были очень богаты.

А второе…? Консьерж, в таком роскошном отеле, как этот, мог весьма облегчить жизнь — если решит, что вы богатый, но время от времени что-то путающий чудак. Чей багаж, к тому же, украли. Хотя поначалу человек немного засомневался и попросил «Мистера Троя» предоставить какой-нибудь документ, подтверждающий его личность.

Не вставая с кресла, Лаклейн слегка наклонился вперед, и какое-то время не сводил с консьержа глаз. На лице ликана отражалась борьба чувств: гнев из-за заданного вопроса сменялся смущением перед человеком, который осмелился его задать. После чего последовало краткое "нет", — в котором прозвучала неумышленная угроза, тем самым давая понять, что тема закрыта.

От этого «нет» мужчина подскочил, словно от звука выстрела. Затем тяжело сглотнул и больше не сказал и слова даже по поводу самых странных требований. Например, он и глазом не моргнул, когда Лайклейн запросил данные о времени восходов и закатов, или когда решил изучить их, при этом поглощая стейк весом в двадцать одну унцию.

За несколько часов консьерж распорядился, чтобы Лаклейну подготовили новую одежду, идеально подогнанную по его мощной фигуре, организовал транспортное средство, подготовил наличные и карты, а также обеспечил проживанием в последующие ночи, забронировав для них номера в других отелях. Он снабдил Лаклейна всем, что ему могло понадобиться.

И ликан был чрезвычайно доволен тем, что мужчина посчитал «самым необходимым». Сто пятьдесят лет назад люди, со своим отвращением к ваннам и гигиене, были настоящим позором для существ Ллора, которые и так весьма брезгливо относились к другим видам. Даже те упыри окунались в воду чаще, чем люди девятнадцатого столетия. И, тем не менее, сейчас чистота и всевозможные средства гигиены считались для них самым необходимым.

Если бы он еще мог привыкнуть к скорости, с которой жили в это время, он бы вполне мог начать наслаждаться его преимуществами.

Ближе к концу дня, когда Лаклейн, наконец, закончил все свои дела, то осознал, что ни разу за эти несколько часов, которые был занят, он не выходил из себя, и ему не приходилось бороться со зверем внутри него. Ликаны были весьма склонны к подобным приступам ярости — в действительности, они проводили большую часть своей жизни, учась их контролировать. Помножьте эту склонность на пройденные им испытания, и уже то, что он почувствовал всего лишь вспышку гнева или две, могло считаться просто чудом. Чтобы усмирить эту ярость, он эти оба раза представлял себе вампиршу, спящую в его комнате, в кровати, которая теперь была его. И уже сама мысль о том, что теперь все находилось в его власти, и он мог делать, что посчитает нужным, помогала ему бороться со своими воспоминаниями.

На самом деле, сейчас, когда его сознание хоть немного прояснилось, он захотел ее допросить. Желая добраться до номера как можно скорее, он решил воспользоваться лифтом. Конечно, они уже существовали в то время, когда он в последний раз ходил по земле, но тогда они были лишь удобством для обленившейся знати. Сейчас все было иначе, и даже считалось в порядке вещей. Поэтому он поднялся в нем на свой этаж.

Войдя в комнату, Лаклейн снял новый пиджак и подошел к кровати. Закат был уже близок. Не спеша он рассмотрел создание, что по ошибке принял за свою Пару.

Смахнув в сторону густые пряди белокурых волос, он изучил ее лицо с изящными чертами, высокие скулы и остроконечный подбородок. А проведя по заостренному ушку пальцем, он заметил, как оно слегка дернулось от его прикосновения.

Он никогда не видел существа подобного ей. Фееподобный облик Эммы резко отличал ее от огромных, обезумевших вампиров с кроваво-красными глазами, которых он когда-то уничтожал одного за другим. И совсем скоро он станет достаточно сильным, чтобы делать это снова.

Нахмурившись, он приподнял лежащую на груди ладонь вампирши. Рассмотрев ее более внимательно, Лаклейн едва смог различить следы от небольших шрамов на внешней стороне ладони. Паутинка тонких белых линий напоминала след от ожога, но не распространялась дальше на пальцы или запястье. Это выглядело так, как если бы кто-то, схватив ее за пальцы, подставил внешнюю сторону ладони огню или солнечным лучам. Очевидно, она получила этот ожог еще в отрочестве, до того, как стала бессмертной. Это, без сомнения, было одним из типичных вампирских наказаний. Ничтожная раса.

Прежде чем его вновь охватила ярость, он позволил своему взгляду задержаться на других частях ее тела, медленно стащив с нее одеяло вниз. Она не воспротивилась, все еще находясь в глубоком сне.

«Нет, в обычной ситуации она бы его не привлекла», решил Лаклейн. Но ночная рубашка, которую он стащил вниз с ее талии, открыла его взору небольшие, но полные груди идеальной формы — которые, как он помнил, прекрасно помещались в его ладонях, с тугими сосками, что так возбудили его прошлой ночью.

Проведя костяшкой пальца по ее тонкой талии и дальше к сбившемуся в комок шелку, Лаклейн коснулся ее белокурых завитков. Все же он должен был признать, что ему нравилось касаться ее. И в данный момент он просто умирал от желания попробовать ее там.

Он, несомненно, был просто больным ублюдком, уже лишь обдумывая подобное по отношению к вампиру, считая одну из них такой привлекательной. Но с другой стороны, разве ему не может быть позволена небольшая поблажка? Ведь он не видел женщину-ликана уже почти два столетия. Это было единственной причиной, по которой он умирал от желания поцеловать ее.

Он знал, что закат уже близок, и скоро она должна будет проснуться. Так почему не разбудить ее, даровав то наслаждение, в котором она отказала себе прошлой ночью?

Когда он развел ее белоснежные, нежные, как шелк, бедра, и устроился между ними, Эмма издала тихий стон, но так и не проснулась. Возможно, прошлой ночью она и решила, что ее страх или гордость сильнее желания, но ее тело молило о разрядке. Ей было просто необходимо кончить.

С этой мыслью, он, даже не попытавшись быть более нежным, просто накинулся на нее с жадностью голодного волка. При первом же прикосновении к ее плоти Лаклейн протяжно застонал от силы пронзившего его наслаждения и начал неистово лизать ее влажность, резко толкаясь бедрами в матрац. Отчего ласкать ее было так непередаваемо приятно? Как он мог испытывать такое наслаждение — словно она и правда была той, которую он так долго ждал?

Когда ее бедра сжались вокруг него, Лаклейн пронзил ее плоть своим языком, и резко втянул крохотный бугорок в себя. Взглянув на нее, он заметил, что ее руки закинуты вверх, дыхание участилось, а соски превратились в тугие горошины.

Он знал, что она была близка к оргазму, хотя все еще спала. Внезапно Лаклейн что-то почувствовал, какое-то изменение в воздухе, заставившее его напрячься, а волосы на затылке стать дыбом. Но он попросту забылся в ее вкусе, тонул в наслаждении, в то время как она становилась все влажнее и влажнее под его ласками.

Лаклейн понял, что Эмма должна была вот-вот проснуться, ощутил это. — Кончи для меня, — зарычал он, не отрываясь от ее плоти.

Прижав колени к груди, она поставила ступни ему на плечи. Интересно, но он был не против, только если…

Она оттолкнула его от себя с такой силой, что он отлетел чуть ли не в другой конец комнаты.

Внезапная боль в плече дала понять, что вампирша порвала ему связки. Его взгляд заволокло алой пеленой, а сознание обуяла сумятица. Зарычав, он набросился на Эмму и кинул на постель, прижав своим телом. Лаклейн стащил свои штаны и высвободил член, готовый вонзиться в нее прямо сейчас. Обезумевший от желания и одолеваемый яростью, он игнорировал предупреждающий его Инстинкт: надавишь на нее сильнее, и она сломается. Ты уничтожишь то, что было тебе даровано…

Когда она ахнула от страха, Лаклейн увидел ее клыки и тут же захотел причинить ей боль. Ему дарована вампирша? Связана с ним навечно? Еще больше пыток… Еще больше ненависти…

И снова вампиры одержали вверх.

Когда он от ярости зарычал, Эмма пронзительно закричала. Этот звук расколол лампу, заставил телевизор взорваться, а балконную стеклянную дверь разбиться вдребезги. Его барабанные перепонки чуть не лопнули, и он поспешно отскочил от нее в сторону, закрыв уши ладонями. Что это, черт возьми, такое?

Этот звук вышел настолько высокочастотным, что Лаклейн не был уверен, могли ли люди вообще его услышать.

Соскочив с кровати, она поправила ночную рубашку и бросила на него взгляд полный …предательства? Обреченности? И кинувшись к балкону, нырнула сквозь тяжелые шторы.

Солнце уже село, опасности нет. Пусти ее. Без ума от желания и ненависти, он ударил кулаками и головой о стену. Воспоминания о пытках и огне вновь терзали его сознание.

Вот кость, наконец, поддается под его трясущимися руками.

Если он был проклят хранить память о тех муках, нести ту ношу — то быть здесь, все же, казалось немногим лучше, чем в том огне… нет, решил он, лучше умереть, чем вернуться туда.

Возможно, трахая ее снова и снова, вымещая на ней свою боль — было как раз тем, что ему следовало сделать?! Ну конечно. Уже сама мысль об этом, казалось, успокаивает его. Да, вампирша была ему дарована исключительно для его наслаждения и мести.

Он шагнул к балкону, оценивая состояние плеча, и отодвинул штору в сторону.

У него перехватило дыхание…

Загрузка...