— Нет, — ко мне возвращались более или менее естественные интонации. — Спасибо.


— Я вам тогда свечу зажгу. — Говоря это, прислужник поджёг стоявшую рядом с тюфяками свечу от своей. — И вот, — на пол лёг коробок спичек, — мало ли зачем понадобится.


— Спасибо. — Я понимала, что как попка-дурак твержу одно и то же, но никак не могла решиться рассказать, что со мной только что случилось.


Вдруг (или даже наверняка) Тихон не поверит? А если поверит, чем сможет помочь? Вернуть меня в комнату к полудюжине мужиков? Ночевать рядом? Как будто домового это остановит!


— Да не за что. — Между тем прислужник собрался уходить. — Котелок пусть тут до утра остаётся. А вы, если что понадобится, будите, не стесняйтесь.


— Хорошо. — Решившись, я открыла рот, чтобы продолжить и вопреки всем сомнениям поделиться страшным, но вновь не смогла выдавить из себя и писка.


— Ну, доброй ночи тогда, — пожелал Тихон, если и заметивший, что со мной что-то не так, то не придавший этому значение.


Исчез в провале люка, и я запоздало вскочила, намереваясь позвать его, рассказать, попросить… И, ойкнув, шлёпнулась обратно на пятую точку.


Передо мной, у самой границы светового круга, отбрасываемого свечой, сидело существо.

Теперь его можно было рассмотреть получше: мохнатый чёрный шар с глазищами на человекообразном личике, с единственным острым ушком и с не то заросшими шерстью ручками и ножками, не то лапками. Существо не двигалось, только смотрело на меня, не мигая. Но хотя в целом вид у него был совершенно не угрожающим, у меня аж кишки сводило от страха.


Домовой, он ведь нечисть. И задушить может, и просто избить, и что угодно. И ничего я ему не сделаю.


— Отче наш… — Это было самым идиотским, что можно было придумать, но других идей мне попросту не пришло в голову. — Иже еси на небесех…


И я заткнулась, не вспомнив следующую строчку. Существо вежливо подождало, а когда поняло, что продолжения не будет, не без осуждения резюмировало:


— Эх, городские! Ничегошеньки помните!


Затем сложило лапки на животе (если у него был живот) и милостиво позволило:


— Ладно, ты кушай, не стесняйся. На сытый желудок разговоры толковее.


Я судорожно втянула воздух, и существо с неожиданной понятливостью добавило:


— Ну, хорошо, хорошо. Побуду невидимым, чтоб тебя не смущать.


И опять растворилось в воздухе: было, и нет.


Я икнула. Посмотрела на котелок, от которого шёл аппетитный дух свежей еды, на место, где только что сидел домовой, и с неожиданной от себя резкостью и силой в голосе возразила:


— Нет уж, сначала поговорим. Что тебе от меня нужно?


Существо без промедления возникло на том же месте. Смерило меня оценивающим взглядом и начало:


— Мужики там, внизу, толковали, будто ты новая хозяйка какой-то усадьбы. Значится, завтра, когда будете уезжать, в последний момент забежишь в дом и скажешь: «Дом-домовой, пойдём со мной!». Затем возьмёшь из-под печки мешок и отвезёшь в своё имение. Только смотри, мешка не развязывай до тех пор, покуда в новом доме не окажешься! А как сделаешь это да положишь под печь краюшку от неначатого каравая, так я к тебе жить и переберусь.

Глава 23

«А если я так не сделаю?»


Я только подумала — вслух хватило ума не произносить. Однако домовой, как и в прошлые разы, услышал мыслеречь. И отреагировал.

Маленькое пушистое существо внезапно выросло, заполнив собой добрую половину светёлки. Сгорбилось, упираясь могучей спиной в потолок, недобро оскалилось, и я, не зная, как защититься, в ужасе швырнула в него котелком с похлёбкой.


Существо поймало снаряд с впечатляющей ловкостью, поставило на пол, не дав содержимому расплескаться, и сдулось до прежних размеров.


— Напужалась? — риторически спросило оно, и я не без удивления услышала в его голосе сочувственные нотки. — Ну, не пужайся, не буду больше. Просто сама пойми: заставить-то я тебя не могу, а помирать страсть как неохота.


— Почему помирать? — настороженно уточнила я и вдруг вспомнила когда-то и где-то читанное: забытый в пустом доме домовой постепенно угасает и умирает.


— Верно, — со вздохом подтвердило существо и пожаловалось: — Эх, не свезло мне с прежними хозяевами! Как бабка Лукерья померла, так совсем от рук отбились!


— Что значит «отбились»? — К владевшему мной страху примешалась толика любопытства. — Что, вообще, с хутором случилось, где все люди?


— Где-где. — Существо устало махнуло лапкой. — Собрались да уехали. В Сибирь.


В каком смысле, в Сибирь?


Я недоумённо вытаращилась на домового. Для меня фраза прозвучала, как будто весь хутор отправили на каторгу, но ведь такого просто не могло быть!


— Земля здесь бедная, — пояснило существо. — Урожаи плохие, а барину выкуп платить надобно. Сумей они, конечно, с полевиками да межевиками договориться, задобрить их как следует, глядишь, и стала бы землица рожать. А так только промучились. Год неурожай, второй. Ну и решили: хватит. Отказались от наделов-разорителей, собрали весь скарб, да отправились в Сибирь. Лучшей доли искать.


— А тебя оставили? — невольно посочувствовала я.


Домовой вздохнул.


— Угу. В других-то домах хозяева с понятием были, домовиков своих забрали. А у меня, — он вновь покачал головой, — горе одно. Ни слова доброго не дождёшься, ни подношения. А как начнёшь стучать да сор за шиворот сыпать, так ещё и ругаются! Одна бабка Лукерья ещё меня уваживала — из-за неё старался не сильно на дурней серчать. А как померла, так всё. Совсем совесть потеряли.


«Так вот почему они тебя брать не захотели! — осенило меня. — Натерпелись от твоих выходок!»


Домовой насупился — опять всё услышал. Потому я уже вслух, не стесняясь, сказала:


— Я тебя понимаю, только знаешь, как говорят? В любом конфликте всегда две стороны.


— Ты мне тут словесами учёными не умничай! — совсем обиделся домовой. — Нельзя нас, доможилов, бросать, хоть каковы мы по характеру! Задабривать нас надо, с почтением относиться, тогда и счастье в доме будет. И в старом, и в новом!


Мне вспомнился мультик про домовёнка Кузю, который тоже счастье в дом приносил, и я едва подавила истеричный смешок.


Кому тут счастье привалило? Похоже, мне.


— Правильно мыслишь, — важно подтвердил домовой. — Или тебе оно лишним будет?


— Счастье лишним не бывает, — по инерции ответила я, стараясь подальше затолкать мысль, что с таким скандальным «суседкой» дополнительное счастье под большим вопросом. — Ты лучше вот на что ответь: как ты будешь договариваться с тем домовым, который уже живёт в усадьбе?


— Ну, — собеседник почесал нос, — может, и не живёт. Мужики толковали, разруха там, а какой усадебник допустит разруху?


— Усадебник? — Что за новый термин?


В глазах-плошках домового явственно отразилось: эх ты, темнота неотёсанная! И он учительским тоном начал:


— Ты что же думаешь, один домовой с целой усадьбой справится? Не-ет, ему помощники нужны. Дворовые там, овинники, по дому опять же, кто-нибудь. Посему мыслю я: неладное что-то с тамошним усадебником. А если и ладное, что он местечка горемыке не отыщет?


— Да кто ж его знает, — пробормотала я. Очень мне не понравилось замечание насчёт разрухи в Катеринино: Мелихов меня ни о чём ужас-ужасном в имении не предупреждал.


Может, это и есть подвох? Или граф сам не особенно в курсе, что там творится?


— Ну чего? — нетерпеливо отвлёк меня домовой. — Согласна обряд провести и меня забрать?


«Можно подумать, у меня выбор есть», — хмуро подумала я и представила, какими глазами на меня посмотрят Тихон с остальными прислужниками, когда я выйду из дома с мешком.


— Он как пустой будет, — успокоил домовой. — Свернёшь да под шаль спрячешь, никто и не увидит.


Предложение было неплохим, однако кое-что мне не нравилось.


— А ты мог бы не читать мои мысли? — недовольно поинтересовалась я.


Домовой засопел.


— Могу. Только зачем?


— Затем, что мне это неприятно!


— Пф! — фыркнул домовой, однако встретился со мной взглядом и без желания согласился: — Ладно уж, не буду. Всё равно ты ни о чём интересном не думаешь.


Мне очень хотелось ответить, однако я удачно вспомнила свою фразу о сторонах в конфликте и решила не обострять.


Домовой же, почесав лапкой ушко, сказал:


— Ну, ты теперь как, успокоилась? Похлёбка, поди, остыла давно.


Похлёбка. Я потянулась за котелком, который столь опрометчиво использовала, как снаряд, и неожиданно сообразила одну штуку.


— Слушай, а ты голоден? Будешь похлёбку пополам?


Потому что каким бы вредным (а местами пугающим) домовой ни был, он фиг знает, сколько времени просидел один в пустом доме и заслуживал сочувствия.


Или не очень-то заслуживал, потому что…


— Благодарствую, хозяюшка!


В лапке домового откуда-то возникла блестящая ложка, и он без малейшего стеснения запустил её в котелок.


«Эй, куда без меня!»


Я торопливо придвинулась к посуде, однако суета была лишней. Домовой с аппетитом съел зачерпнутое и подвинул котелок мне с пояснением:


— Я ведь не человек, мне не столько еда, сколько уважение надобно. Ты уважила — сил сразу прибавилось. Потому, как на новое место приедешь, следи, чтобы каждый вечер под печь ставили свежее молоко и клали хлеб. Тогда в ладу жить будем.


Молоко и хлеб. Ничего особенного, на первый взгляд.


— Хорошо, буду ставить, — пообещала я.


Зачерпнула из котелка похлёбку, отправила ложку в рот — а вкусно! Пусть и не горячая уже.


И подумала: страха я, конечно, сегодня натерпелась, как ни разу за прошлую жизнь. Но ведь и приобрела за это, правда?


Очень хотелось бы верить.

Глава 24

Спала я плохо. Вроде и устала до состояния полутрупа, и дождь по крыше шуршал, и тепло под пледами было. Но, по всей видимости, лютый сегодняшний стресс даром не прошёл, и взъерошенные нервы категорически не давали мне уснуть глубоко. А с учётом того, что подняли меня в прямом смысле с первыми лучами солнца, из светёлки я выползла совершенной развалиной.

В качестве завтрака был холодный перекус: хлеб, лук, несколько ломтиков сала и белый квас.


— Не обессудьте, барышня. — Тихону было заметно неловко оттого, что он угощает меня столь простецкой едой. — Что Бог послал.


— Спасибо, — бледно улыбнулась я и как можно незаметнее припрятала кусочек от своего хлебного ломтя — для домового.


Ему ведь тоже сегодня в дорогу.

(— Тебя как звать-то, хозяйка новая?


— Екатерина.


— Врёшь. Хотя, может, и правильно. Нечего настоящим именем разбрасываться — мало ли что).

Странный ночной диалог сам собой всплыл в памяти, пробуждая вопросы, которые вчера я так и не решилась задать.


В каком смысле «мало ли что»?


Как домовой понял, что я чужачка в этом теле и времени? Или не понял?


Кем вообще он меня видит?


«Приедем в Катеринино, устрою допрос с пристрастием. Только бы добраться, наконец».

Я решилась задать вопрос о предстоявшей дороге Тихону и получила обнадёживающий ответ:


— Думаю, к вечеру будем. Просёлки после ливня развезло, конечно, и хорошо бы подождать, пока подсохнет, да здесь засиживаться неохота.


То, что пустой хутор прислужнику не нравился, было более чем естественно. Я и сама, несмотря на разбитость, стремилась уехать отсюда — в том числе чтобы поскорее оказаться, наконец, в имении.


«Не выйдет из меня путешественницы», — криво усмехнулась я сама себе.


Допила квас (лишь бы живот от этой штуки не вздумал бунтовать!) и сообщила Тихону:


— Я готова ехать.


— Тогда отправляемся, — кивнул тот. — Пойду проверю, что там с кибиткой.


Он оставил меня одну, чем я и воспользовалась. Торопливо сунула припасённый хлеб под печь (никакого мешка там, кстати, пока не было), а после тоже вышла на крыльцо.

Раннее утро было влажным и прохладным, с совсем осенними запахами сырой земли и прелой листвы. Небо радовало пронзительной ясностью, восток сиял золотом рождавшегося дня. Я дышала полной грудью, пусть и кутаясь в шаль, и проигрывала в уме, как стану действовать, чтобы забрать домового.

Из-за угла дома вышли Тихон и Демьян; остальные прислужники суетились у кибитки, впрягая лошадей и укладывая в неё вещи.


— Готово? — по обыкновению зычно спросил Тихон, и нестройный хор подтвердил, что да.


Тогда Тихон повернулся ко мне:


— Садитесь, барышня, — и я, вся подобравшись и жутко волнуясь, приступила к исполнению плана.

Подошла к кибитке и вдруг театрально всплеснула руками:


— Ах, потеряла! Обождите минуточку!


И прежде, чем кто-либо из прислужников поинтересовался, что именно потеряно, поспешила обратно в дом.

Дальше я всё выполнила быстро и чётко, словно порядком тренировалась. Произнесла ритуальную фразу-приглашение, залезла под печь, достала обещанный мешок (хлеба, кстати, уже не было), поспешно свернула его максимально компактным образом и спрятала под шаль. Затем сняла с шеи медальон с образком — единственное Катино украшение, которое, по легенде, оборонила в горнице — и вернулась во двор.


— Нашла! — Я довольно продемонстрировала Тихону «находку» и с его помощью забралась в кибитку.


Села на успевшее осточертеть несмотря на пледы, сиденье, и наш отряд без лишней суеты тронулся в путь, увозя с собой «безбилетного пассажира».

***

Ехать по грязи оказалось тем ещё мучением. Колёса кибитки то и дело вязли, и тогда кто-нибудь из мужчин спешивался и подталкивал экипаж. В паре особенно топких мест вообще пришлось рубить ветки, чтобы подложить своеобразный настил.

Но чем дальше, тем легче становилась дорога — то ли её высушивало солнце, то ли мы выезжали из области, где ночью прошёл дождь. И вот уже лошади везли кибитку с привычной скоростью — только подсохшая грязь на их шкурах, колёсах и бортах экипажа напоминала, откуда мы совсем недавно выбрались.

На обед нам повезло остановиться на берегу какой-то широкой, но мелкой речушки, которую в прямом смысле курица могла перейти вброд. Здесь прислужники более или менее отчистили себя и лошадей, а я размялась, побродив по низкому, густо заросшему травой берегу.


По всем прикидкам до Катеринино оставалось не больше сорока вёрст.

И мы их преодолели. Не отвалилось колесо (хоть и начало нещадно скрипеть после борьбы с грязью), не захромала какая-нибудь лошадь, не собралась непогода. Зато холмистые пустоши сменились убранными полями, окончательно отодвинувшими леса куда-то к горизонту. Мы ехали мимо деревень — на мой дилетантский взгляд, вполне не бедствующих. Встреченные крестьяне при виде кибитки и сопровождения без заминок ломили шапки, женщины кланялись, и все они провожали наш отряд полными любопытства взглядами.

Нетерпение разбирало меня всё сильнее, и Тихон, угадывая это, подозвал Кузьму, чтобы тот прокомментировал остаток дороги.


— Енто Кривоборье, — объяснил прислужник, указывая на крыши домов, которые мы оставляли по правую руку. — Счас будет лесок, а за ним ужо Катеринино. Деревенька невеликая — и двух десятков хат нету. А барский дом, тот в стороне стоит, почти на берегу Дона-батюшки. Вы его сразу заприметите — забор вкруг него из красного кирпича.


Я кивала, всматриваясь вперёд. И когда мы миновали лес, где сосны мешались с берёзами и украшенными рыжими гроздьями рябинами, в самом деле разглядела крыши, над которыми вились белые дымки.


«Почти приехали». — Но к радости этой мысли примешивалась и тревога: что ждёт меня в имении? Какой подвох?

Вот и обещанный кирпичный забор — высокий, метра в три, и совершенно глухой. А в нём — массивные запертые ворота, дерево которых потемнело от времени и погоды, однако всё равно выглядело крепким.


— Эй! — Подъехавший к воротам Демьян с силой ударил по створке кулаком. — Эй, открывайте! Барыня приехала!

Глава 25

Эффект от этого был, как в старом советском фильме: «Мёртвые с косами стоят, и тишина!» Не в прямом смысле, конечно, мёртвые, но тишина и впрямь была гробовая.


— Эй! — Демьян ещё раз шарахнул по воротам. — Открывай!


«…сова, медведь пришёл», — немедленно всплыло в памяти, и я подавила хихиканье.


Что-то меня на цитаты пробило — к чему бы? История с домовым сказывается или просто нервы сдают?


— Эй!


Третий удар наконец-то возымел действие. За воротами послышался шум, и чей-то старческий голос угрожающе вопросил:


— Хто там шляется?! Ух, счас собак спушшу!


— Открывай, дед! — зычно вступил в разговор Тихон. — Барыня приехала!


— Барин? Какой барин? Ежели опять Черногорцев, так пусть обратно уезжат!


Черногорцев? Новая фамилия. Кто он такой и какое отношение имеет к Катеринино?


— Барыня! — рявкнул уже донельзя раздражённый Демьян. — Невеста его сиятельства! Открывай, старый глухарь, пока добром просят!


Вот это до собеседника дошло.


— А-а, барыня! — За воротами что-то лязгнуло. — Барыню мы ждём! А как же!


И правая створка, громко стеная и жалуясь, начала отворяться. В проходе стал виден пожилой, старомодно одетый прислужник, который моментально проассоциировался у меня со стариком Фирсом из «Вишнёвого сада». Спешившиеся Демьян и Лука бросились ему помогать, и вскоре перед нами открылся вид на широкую, засыпанную гравием дорогу, двухэтажное белёное здание, построенное в стиле классицизма, вдалеке и неработающую чашу фонтана на площадке перед ним.


— Добро пожаловать, барыня! — Старик подслеповато сощурился на кибитку и отвесил мне неловкий (я бы даже сказала, скрипучий) поклон. — Не серчайте, что не признал сразу. Просто ходют тута всякие, через день гонять от ворот приходится.


— Здравствуйте. — Несмотря на обычаи этого времени, я не смогла ему «тыкнуть». — А кто ходит?


— Всякие, — уклончиво повторил старик и подвинулся с дорожки. — Милости просим, господа хорошие!


И наш отряд наконец-то въехал в ворота имения.

Стоило мне рассмотреть барский дом поближе, как сразу стало ясно, почему о Катеринино отзывались словом «разруха». Нет, дыры в стенах, конечно, не зияли, но окна второго этажа, например, все были плотно закрыты деревянными ставнями, а на стенах во многих местах облупилась штукатурка. Широкое крыльцо засыпало сором, да и в дверь Тихону пришлось стучать почти столько же, сколько перед этим в ворота.

Наконец резная створка осторожно отворилась. Из дома выглянула рябая девица в крестьянской одежде и, увидев меня, всплеснула руками.


— Барыня! Прибыли наконец-то!


— Кланяйся, дура! — рыкнул на неё Демьян, и девица поспешила отвесить мне поклон в пол.


Затем отступила, пошире открыв дверь, и я не без волнения вошла в (свой новый?) дом.

Полумрак, пылинки в лучах, с трудом пробивавшихся через давно не мытое окно, стоялый воздух с неприятным привкусом плесени. Холл был пустым, большим и гулким, и мне вдруг захотелось крикнуть «Эй!», пробуждая в его стенах эхо.


— Вы, барыня, поди, устали с дороги? — суетилась вокруг меня прислужница. — Счас печку у вас в комнате растоплю, да, может, вам покушать принести? Особого, правда, ничего нет: кашка осталась, да хлеб утром пекли. Но уж завтра мы с Агафьей расстараемся!


Под эту болтовню она увлекала меня из холла по поскрипывающему половицами коридору, пока наконец не остановилась перед какой-то дверью. Распахнула её:


— Вот, барыня! — и я перешагнула порог неожиданно светлой комнаты.

Два окна её выходили на юго-запад, что, кроме света, давало относительное тепло. Стены были сочно-зелёными, мебель — массивной и какой-то потёртой, чугунная печурка украшена изразцами, на полу — ковёр.


Пока прислужница занималась печкой, я медленно обошла комнату. По сравнению с комнатушкой Кати в Кабанихином доме, это были настоящие хоромы, меблированные от широченного шкафа до пуфика перед высоким трюмо. Вот только у меня складывалось впечатление, что мебель сюда натащили из разных гарнитуров: круглый стол и стулья намекали на «дорого-бохато» в стиле Луи Четырнадцатого, шкаф был суров и сумрачен, как германский гений, а кровать с её столбиками, высоким изголовьем и тяжёлым бархатным балдахином на толстой раме так и просилась назваться готичной.

Между тем прислужница закончила с печкой, выпалила:


— Я, барыня, мигом! — однако из комнаты выскочить не успела.


— Стой! Как тебя зовут? — Не эй-тыкать же ей, когда понадобится обратиться?


— Даринка, барыня. — Прислужница на всякий случай отвесила ещё один поклон.


— А Агафья — кухарка?


— Агась.


— А привратника зовут?..


— Ермолаем кличут.


Вот и познакомились.


— Я Екатерина Васильевна. — Дичь, конечно, называться по имени-отчеству, но так уж здесь принято. — Ещё кто-нибудь из прислуги здесь живёт?


— Нет, барыня. — Даринка почему-то шмыгнула носом. — Как барин Карла Филипповича выгнал, так больше никого не нанимал.


Что ещё за Филиппович? Я повторила вопрос вслух и получила, в общем-то, ожидаемый ответ:


— Управляющий, барыня. Ну, бывший.


И, очевидно, вор — не зря же Мелихов заклеймил всю их братию.


— Понятно. Принеси тёплой воды, чтобы умыться, а к ужину — непочатый хлеб, чай и молоко. И скажи, чтобы вещи мои тоже сюда несли.


Сказать по правде, говоря насчёт хлеба, я нервничала: вдруг нет и не получится провести обряд для домового до конца? Однако Даринка этот момент никак не поправила, а ответила:


— Слушаюсь, барыня, — и отправилась выполнять поручения.

Я же, оставшись одна, поспешно достала из-под шали спрятанный мешок и развязала стягивавшую его горловину бечёвку. Не без волнения открыла, заглянула внутрь — пусто.


Хм.


— Наверное, так и должно быть, — пробормотала я.


На всякий случай потрясла мешок вверх тормашками и сунула в шкаф — потом разберусь, что с ним делать.


Теперь оставалось дождаться Даринку с ужином, спрятать под печь горбушку (я надеялась, что «голландка» для этого сгодится не хуже, чем обычная русская печка) и до темноты пройтись по дому и участку. Познакомиться с Агафьей, оценить степень трындеца, убедиться, что доставившие меня люди и лошади нашли кров и стол…


— Ну что, барыня, — усмехнулась я, машинально сжав спинку стула, на которую опиралась. — Барствуй, покуда граф не приехал. Потом, может, и не придётся больше никогда.

Глава 26

Накормили меня, может, не особенно изысканно, зато сытно. На полный желудок зверски захотелось спать, однако я себя пересилила. Достала из принесённого Лукой и Демьяном сундука связку ключей (Мелихов позаботился, чтобы я с самого начала чувствовала себя хозяйкой) и пристегнула её к поясу. Затем поправила перед зеркалом причёску, одёрнула платье и, решив, что всё равно тяну на «барыню» с большой натяжкой, вышла из комнаты.

Осеннее солнце неуклонно садилось — как раз завтра должно было быть равноденствие. Оттого в коридоре, освещённом единственным окошком в торце, стоял таинственный полумрак. Кончиками пальцев я коснулась отделанной деревянными панелями стены: а ведь крючки для ламп на ней имелись. Надо узнать, что нужно для того, чтобы организовать здесь нормальное освещение.

Сделав себе зарубку в памяти, я двинулась вперёд по коридору. Интереса ради подёргала ручки на двух встретившихся мне дверях: заперты. Наверное, на связке были ключи от них, но копаться и подбирать мне пока не хотелось. Потому я вскоре вышла в холл, закономерно ставший ещё более сумрачным. Подошла к уходившей на второй этаж широкой лестнице, положила руку на гладкие перила. Подняться? Нет, лучше сначала добыть какой-нибудь светильник — там ведь вообще все окна заколочены. А значит, прежде надо сходить на кухню.

Предполагая, что дворянские усадьбы строились по одинаковым принципам, и памятуя, где в Кабанихином доме была кухня, я почти без затруднений нашла её и здесь.


— Доброго вечерочка, барыня! — поклонилась Агафья и с любопытством на меня уставилась.


Лет я дала бы ей столько же, сколько Фёкле, но вот объёмами она до Кабанихиной кухарки пока недотягивала. Зато круглое лицо её лучилось таким же добродушием, и я решила, что отношения у нас сложатся.


— Доброго. Ты, — пришлось сделать над собой усилие, чтобы «тыкнуть», — Агафья, верно?


— Агась, барыня.


— Екатерина Васильевна, — представилась я (вдруг она ещё не в курсе?) и скользнула взглядом по кухне. Посуда чистая, паутины и сора не видно, запахи витают аппетитные — любо-дорого. — Скажи, тебе всего хватает? На ближайшее время.


— На ближайшее-то? — Кухарка замялась. — Да как сказать, барыня. Нам троим бы хватило — чай, разносолов не требуем. Мужиков, которые с вами приехали, тоже прокормить получится, к тому ж половина, сказали, уедут скоро… А вот вы, барыня… — Она потупилась. — Вы-то щи да кашу каждый день кушать не пожелаете.


— В качестве временной меры и щи с кашей поем, — заверила я. — Но ты всё равно подумай и скажи: что нужно по запасам и где это можно взять.


— Ну, — Агафья возвела глаза к потолку, словно там был написан список, — прежде всего, муки бы мешков пять, да хорошей, а не от Васьки-мельника. Он, зараза, мелом её подбеливает, хоть и говорит, что ни в жизнь. Потом свиных туш пяток — что закоптить, что засолить. Сальце, опять же. Этих надо у Евлампия в Кривоборье брать — тот скотину на совесть кормит. Кур бы для курятника, а то с ними совсем беда — лиса повадилась таскать. Крупы бы ещё…


— Подожди, подожди! — Я поняла, что поторопилась, затронув эту тему. — В целом понятно, но раз список такой длинный, то давай к нему вернёмся завтра утром. Я всё запишу, а заодно посмотрим кладовые. Хорошо?


— Как скажете, барыня, — не без разочарования согласилась кухарка.


Похоже, она чуть ли не ждала, что все продукты будут заказаны вот-прям-щас.


«Извини, но интернет изобретут только через сто лет, — мысленно сказала я ей. — А интернет-доставки — ещё через сорок».


Вслух же резюмировала:


— Договорились. А теперь, — я оглянулась, ища на кухонных полках какое-нибудь средство освещения, — найди мне какую-нибудь лампу или фонарь. Хочу по дому пройтись.


— Э-э… — Агафья зачем-то бросила взгляд на окно, за которым уже заметно сгустились сумерки. — Дело ваше, барыня, только, может, оставили бы до завтрего?


— Почему? — удивилась я.


— Темнеет, — непонятно пояснила кухарка. — Ермолай скоро из сторожки придёт, двери запрём…


— Хорошо, тогда я сразу пройдусь по двору, а после уже по второму этажу, — скорректировала я намерение, и со щёк Агафьи сбежал румянец.


— Не надобно вам в темноте там ходить! — выпалила она. — Христом богом прошу, барыня!


— Почему? — повторила я вопрос, уже более раздражённо.


Что за стивенкинговщина, в самом деле?


Кухарка отвела взгляд.


— Так. Ненадобно.


Тьфу! Клещами из неё, что ли, тянуть?


— Фонарь мне дай, — жёстко велела я. — И скажи, где со мной приехавшие разместились.


— В людской, знамо дело. — Не осмеливаясь нарушить прямой приказ, Агафья сняла с полки масляный фонарь «летучую мышь» и лучинкой зажгла его от огня печки. — А кто-то, наверное, и на конюшне остался.


— Понятно. — Я взяла фонарь. — Хорошенько подумай до завтра над необходимым. И, кстати, Даринка где?


— На дворе должна быть. Как раз курятник запирает.


Я кивнула, давая понять, что услышала, и вышла из кухни. Покопалась в памяти: как в Кабанихином доме можно было во внутренний двор выйти? И, освещая путь фонарём, зашагала по коридору во вроде бы правильном направлении.

Глава 27

С Даринкой я почти столкнулась на крыльце чёрного хода — прислужница закончила дела в птичнике и возвращалась в дом.


— Ой, барыня, а вы куда это? — захлопала она ресницами. — Ночь ведь уже!


— Ещё светло, — возразила я. — К тому же у меня фонарь. А ты лучше не спеши, а покажи мне, что тут, во дворе, есть.


Прислужница замялась, на её рябом лице отразилось нешуточное беспокойство.


— Барыня, вы не серчайте, только завтра может? Утречком. А счас вы и не увидите ничегошеньки!


Да что у них здесь за боязнь темноты у всех?


— Даринка, в чём дело? — осведомилась я, напустив жёсткости в голос. — Почему вы все так боитесь ходить по усадьбе, когда темно?


Прислужница повинно опустила голову.


— Не серчайте, барыня. Не велено говорить.


Ага!


— Кем не велено?


Даринка шмыгнула носом и почти прошептала:


— Барином.


Мелиховым? Что за тайны опять?!


— Почему не велено?


— Барская воля. — Прислужница подняла на меня совершенно несчастные глаза. — Барин, когда был тута, так и сказал: чтоб мы глупостями вас не пугали.


О, бли-и-ин! Так это какое-то здешнее суеверие? Мелихов отнёсся к нему, как к чуши, ляпнул про «непугание», а местные всё настолько всерьёз восприняли?


И ведь из них теперь фиг что вытянешь: барыня, ясен пень, куда меньший авторитет, чем барин.


«Ладно, чёрт с вами», — подумала я сердито, и вдруг меня осенило: приехавшие со мной прислужники! Им-то наверняка рассказали про здешние «ужасы», а значит, они могут всё пересказать мне.


— Ладно, ступай, — заметно спокойнее отпустила я переминавшуюся с ноги на ногу Даринку. — Пока сама двор обойду, а завтра уже ты меня поводишь.


— Барыня… — начала было прислужница, однако я её оборвала ещё одним настойчивым «Ступай!».


Делать было нечего: заметно поникшая Даринка ушла в дом. А я отправилась в «круг почёта» вдоль хозяйственных построек.

В птичнике, естественно, уже все спали; лениво возившаяся в загоне свинья посмотрела на меня с недовольством королевишны и продолжила заниматься своими делами. Зато в конюшне мне повезло: я встретила Демьяна, перед сном проверявшего, всё ли в порядке с лошадьми.

— Неплохо устроились, — успокоил он в ответ на мой вопрос. — Вы, барышня, за нас вообще не тревожьтесь. Крыша над головой есть, миска щей да краюха хлеба найдутся — значит, проживём.


— А в обратный путь когда? — Мне вдруг остро захотелось попросить его остаться подольше.


Всё-таки знакомое лицо, да и к Кате он хорошо относился — вон, из пруда её спас.


— Да пожалуй, после завтрего, — отозвался прислужник и с толикой виноватости добавил: — Нельзя нам сильно задерживаться — барыня строго наказывала вертаться сразу.


— Понятно. — Я почти сумела прогнать из голоса тоску. И, отвлекаясь, сменила тему: — Демьян, а вам рассказали, почему здесь нельзя гулять после наступления темноты?


Прислужник кашлянул. Сдвинул шапку на затылок, отвёл глаза.


— Да глупости, барышня. Бабьи сказки. Кому-то чего-то приблазнилось, вот и пугают теперь себя и других.


— А что именно приблазнилось? — Я хотела всё выяснить до конца. — Говори, я не из пугливых.


Демьян хмыкнул, однако тут же постарался замаскировать непочтительный звук кашлем. Потрепал с любопытством слушавшую нас каурую по умной морде и предложил:


— Давайте на двор выйдем, барышня.


— Давай. — Я не понимала, зачем, но какая разница? Главное, чтобы рассказал.

Закат уже почти догорел, и над тёмной крышей усадьбы загорались звёзды. Демьян машинально достал из кармана трубку, но, вспомнив, что при барах курить не приветствуется, просто оставил её в руке.


— Имение это, как я уразумел, — начал он, — прежде принадлежало какой-то тётке ихнего сиятельства. Тоже графине, вроде. Только скупая она была, будто процентщица, а не графиня. Вы думаете, почему челяди тут всего три человека? Да потому, что как вольную дали, так не пожелала она людям платить. Всех разогнала, кроме кухарки, сенной девки да старика-привратника.


— И не побоялась? — уточнила я. — А если воры или разбойники?


Демьян развёл руками.


— На то забор высокий да замки крепкие. Окна тоже при ней заколотили — она на старости лет сильно свет невзлюбила.


Прямо «графиня Дракула»!


Я шутила, однако холодок по спине всё же пробежал.


— В общем, прибрал её Бог, — продолжил Демьян. — Похоронили, всё чин чином. Да только на девятую ночь как что-то застучало, загремело наверху! Тутошние, понятно, перепугались — до рассвета свечи жгли да молитвы читали. Три ночи гремело — уже попа звать собрались, да замолчало вдруг. Только здешние всё равно стараются, как стемнеет, дальше людской не ходить. «Хоть дом гори, — говорят, — а не пойдём. Страшно барыню разгневать».


За-ши-бись. Так мне достался дом с привидением?


— Я ж говорю, глупости это, — глядя на моё вытянувшееся лицо, повторил Демьян. — Напугали друг дружку, вот и трусятся теперь. Сорок дней ещё эти…


Прислужник замолчал, однако я уже насторожилась.


— Сорок дней?


— Ну… — Демьян категорически смотрел куда-то в сторону. — Придумал кто-то, будто на сорок дней в усадьбе клад откроется — все те деньги, что графиня всю жизнь копила да не тратила. Только условие выполнить надо: должна к тому времени в дом новая хозяйка вступить.


Новая хозяйка? Я, что ли?

Глава 28

«Если Мелихов так спешил жениться из-за этого бреда, я в нём резко разочаруюсь».


— А когда эти сорок дней-то?


— Да вроде на воздвижение креста Господня. — Демьян благочестиво перекрестился и попытался успокоить: — Вы, барышня, об этих бабьих россказнях зазря не тревожьтесь. Скучно им тут, в медвежьем углу без особого дела сидеть, вот и выдумывают всякое. А как надо будет работать от зари до зари да усадьбу в порядке содержать, так сразу блазниться перестанет.


Может, и так, конечно. Всё-таки просвещённый двадцать первый… тьфу, девятнадцатый век, а не времена царя Гороха. Вот только моё знакомство с домовым напрочь портило всю материалистическую картину мира.


— Хорошо, Демьян. Спасибо, что рассказал. — Я посмотрела на тёмные сараи, на тусклый, но заметный ковш Медведицы над ними, немного подумала и решила: нет, сегодня знакомиться с территорией уже не буду. И потому продолжила: — Идём в дом, пожалуй. Пока его не заперли, а нас на улице ночевать не оставили.


— Пусть бы попробовали! — многообещающе погрозил прислужник, и мы вернулись в усадьбу.

После всего услышанного (как бы я ни бодрилась) тёмные коридоры со скрипящими половицами производили гнетущее впечатление. И я вновь переиграла изначальное намерение хотя бы в общих чертах исследовать дом. Хотела увязаться за Демьяном в людскую, но тоже засомневалась: люди устали, отдыхать собираются, и тут я ввалюсь. Нехорошо. Потому в итоге попросила прислужника проводить меня до моей комнаты (так, на всякий случай), а после позвать Даринку. Не только затем, чтобы помочь мне переодеться, — я вспомнила один вопрос, который за всей суетой позабыла уточнить.

— Черногорцев? — повторила прислужница, ловко расстёгивая крючки на моём платье. — А-а, тот, которого Ермолай уже трижды гонял! Он городской, из Задонска вроде. Не из благородий, а так.


— Так?


— Купец, уж не знаю, богатый или нет. Он ещё к старой барыне приезжал, так она с ним и пяти минуточек не поговорила, как криком прогнала. А после велела: ежели ещё явится — собак на него спустить.


Ничего себе! Чем же этот Черногорцев старухе не угодил?


Последний вопрос я повторила вслух, разумеется, заменив «старуху» на «барыню».


— Того не ведаю, — развела руками Даринка. — Только с тех пор он всё никак нас в покое не оставит. Как барыня померла, так ездит да ездит.


Она помогла мне снять платье и повесила его в шкаф.


— И чего хочет? — поинтересовалась я, ныряя в ночную сорочку фасона «хламида до пят».


— Просит в дом пустить. Да только барин, как узнал, так сразу приказ барыни подтвердил: гнать поганой метлой.


Хм.


— Ясно. — Подробности, значит, надо узнавать у Мелихова или у самого этого Черногорцева. — Даринка, завтра меня пораньше разбуди. Дел невпроворот.


— Как прикажете, барыня! — отозвалась прислужница.


Проверила печку и, пожелав доброй ночи, вышла из комнаты.

Стихающая дробь торопливых шагов за дверью, и я осталась одна. Конечно, в комнате горели свечи, а в «голландке» уютно потрескивали дрова, но всё равно мне стало как-то не по себе.


«Дверь, что ли, запереть? Ага, а как утром Даринка войдёт?»


Я вздохнула, отказываясь от трусливой идеи. Собралась, было, лечь, но вспомнила об угощении для домового.


Интересно, он его съел?

Я с любопытством заглянула под печку: съедено и выпито. Только пустое блюдце стоит сиротливо.


«Завтра вечером надо не забыть про молоко и хлеб».


Я поднялась с пола и вдруг подумала: а не позвать ли мне «суседку»? Узнать, как у него вечер прошёл, как его принял здешний усадебник.


С этими соображениями я открыла рот… И закрыла, поскольку имени домового не знала (да и было ли оно у него вообще?), а как иначе позвать с ходу не придумала.


— Эй. — Я кашлянула и уже громче повторила: — Эй! Суседко! Ты меня слышишь?


Не очень-то рассчитывала на ответ, но неожиданно его получила.


— Слышу, слышу, — проворчали совсем рядом, и у печки возник домовой.


Уже не чёрное мохнатое нечто, а вполне себе «дедок с локоток» в крестьянских штанах, лаптях и неподпоясанной рубахе. Волосы и борода у него, правда, были длинные и неопрятно торчавшие во все стороны, а глаза поблёскивали зеленью, однако такой вид в любом случае больше соответствовал моему дилетантскому представлению о домовых.


— Ого, как ты изменился! — вырвалось у меня, и домовой важно кивнул:


— Ну так. Я ж теперь с людьми живу, как нам, доможилам, положено.


— Так тебя усадебник принял! — обрадовалась я, в принципе, очевидному.


Однако домовой неожиданно ответил:


— Не-а. Нету тут усадебника, потому и принимать некому.

Глава 29

— А куда он делся? — изумилась я. — Или его не было никогда?


— Был. — Складывалось впечатление, что домовой не сильно хочет об этом распространяться. — Да помер.


Как помер? В усадьбе же остались люди, Мелихов, опять же, приезжал. С чего усадебнику умирать?


— Не ведаю, — так же коротко ответил домовой, когда я задала вопрос вслух. — А овинник с банником да дворовым делиться не хотят. Ну ничего, хотя бы меня за старшого приняли, и то хлеб-соль.


— Так ты теперь главный тут, — протянула я. — Поздравляю!


— Рано ещё поздравлять. — Настроение у домового портилось на глазах. — Дел — край непочатый: запустили усадьбу, ох, запустили!


— Постепенно приведём в порядок, — попыталась успокоить я. — Ты мне лучше расскажи, что здесь стучало и гремело, отчего прислужники так напугались.


— А, это. — Домовой махнул рукой. — То усадебника хоронили.


— Три дня?


Собеседник наградил меня говорящим взглядом: ничего-то ты, Катерина, не знаешь. И снисходительно пояснил:


— Сколько по чину положено, столько и хоронили.


— Понятно. Значит, — сделала я закономерный вывод, — ночью по дому ходить можно? Никто на меня не выскочит?


— Я ему выскочу! — погрозил домовой. — У меня не забалуешь!


И хотя звучало это обнадёживающе, я всё равно занервничала.


Получается, какая-то нечисть здесь всё же обитает? И она опасная?


Естественно, я не постеснялась спросить, и домовой неохотно признался:


— Не разобрался пока. Оно, вишь! Тутошние помалкивают, самому всё разузнавать надо.


— А почему помалкивают? Боятся? — Кто вообще может напугать домовых?


— Шут их знает, — вздохнул «суседко» и как-то резко засобирался: — Ладно, ты спать ложись, да волосы не забудь заплести! Не дело это: девке простоволосой ходить. А завтра с петухами подниму — у меня лениться не выйдет, так и знай.


«Ишь, командир!» — недовольно подумала я и прохладно заметила:


— Если ты забыл, это я тебя от смерти спасла и привезла в новый дом. Мы — команда, и нечего из себя начальника строить.


Домовой надулся, однако после короткого молчания признал:


— Ладно, Катерина, не серчай. Команда так команда. Но волосы всё равно заплети!


— Заплету, — отмахнулась я и поспешила добавить: — Но ты погоди, не исчезай. Давай договоримся, как мне тебя звать. Не суседко же.


— Хозяином можешь, — милостиво разрешил домовой. Встретил мой говорящий взгляд и пошёл на попятный: — Ладно, по имени ещё. У меня на такой случай имя придумано.


— Да? Какое? — Мне в голову приходили только банальные «Кузя» и «Нафаня».


Домовой приосанился, выпятил грудь.


— Аристархом можешь звать.


Кхе.


— Хорошее имя, солидное, — пояснил домовой, по моему лицу прочитав реакцию. — Мне подходит.


Это уж точно.


— Ладно, Аристарх так Аристарх. — Я вдруг подавила зевок. — Тогда спокойной ночи, Аристарх.


— И тебе, Катерина, — отозвался домовой и исчез. Впрочем, из пустоты тут же раздалось последнее напутствие: — С петухами разбужу! — и только затем я шестым чувством поняла, что осталась одна.


Пробормотала:


— Какие у них тут будильники, однако, — принялась заплетать волосы в косу.

***

Я волновалась, что опять не засну, как прошлой ночью на хуторе, но вырубилась, едва голова коснулась подушки.


Однако меньше всего ожидала, что внезапно проснусь посреди ночи оттого… Кстати, отчего?

Я лежала, с головой закутавшись в одеяло, и вслушивалась в тишину спящего дома. Свечи я задула перед сном, дрова в печке догорели, и потому в комнате стояла «тьма египетская», как любила выражаться бабушка.


И в этой тьме вдруг отчётливо раздалось: тук. Тук. Тук. Затем быстрее: тук-тук-тук. Недолгая тишина и снова равномерное: тук. Тук.


«Аристарх чудит, что ли?» — попыталась я себя успокоить.


Но зачем домовому стучать?


«Надо зажечь свет».


Надо, но страшно. Это же из-под одеяла вылезти нужно, а всем известно: под одеялом до тебя никакие монстры не доберутся.


«Да блин, тебе же не десять лет! И свеча со спичками — на прикроватном столике!»


Тук. Тук. Тук-тук-тук.


— Чтоб ты обстучался! — шёпотом ругнулась я и, собрав смелость в кулак, откинула одеяло. На ощупь нашла коробок, чиркнула спичкой и зажгла свечу. Робкий огонёк осветил кровать и часть комнаты, заставив тени отступить в углы и спрятаться под мебель.


Тук. Тук.


«Это наверху, что ли?»


Я закусила губу: и что делать? Прислужники в другом конце дома, добираться до них страшно. Молитв я, как выяснилось, ни одной не знаю. Так что, просто сидеть и трястись до утра?


«А вот фиг вам!» — с неожиданным приливом злости подумала я и сердитым шёпотом позвала:


— Аристарх! Аристарх, это ты стучишь?

Глава 30

— Вот не спится ей!


Домовой возник ровно на том месте, где исчез вечером, и ворчливо продолжил:


— Отвлекает да отвлекает! Ну, чего тебе опять?


И тут ответом на его вопрос сверху раздалось: тук-тук-тук.


— Это не ты, — уже утвердительно произнесла я. — А кто?


— Кто?


Прищурив один глаз, Аристарх задрал голову к потолку. Затем снова посмотрел на меня, и от того, что я прочла в его взгляде, по спине промаршировал взвод мурашек.


— Счас разберусь, кто, — угрожающе сообщил домовой. — Ух, задам же ему!


— Стой! — быстро выпалила я, понимая, что он сейчас опят исчезнет. — Я тоже хочу знать! Я с тобой!


Торопливо спустила ноги с кровати, зашарила в поисках домашних туфель.


— Ох, Катерина! — Аристарх возвёл очи горе. — Сидела бы уж здесь.


Однако туфельки вдруг сами собой оказались у меня на ногах, а на плечи легла Катина самовязанная шаль.


— Свечку не бери, — сказал домовой. — Спугнёшь ещё.


— А как же я всё видеть буду? — растерялась я от такого наказа, и Аристарх, вдруг сделавшись ростом с ребёнка лет семи, уверенно взял меня за руку.


— Покуда тебя держу, увидишь. А теперь идём, да поживее, покуда не убёг.


Кто же там шарится? Нечисть? Вор? Залётный кладоискатель?


Я крепко сжала грубоватую ладошку домового и дунула на свечу. В комнате тут же стало… нет, не темно, а чёрно-зелено. Так в фильмах показывают картинку через прибор ночного видения. Тогда я цапнула подсвечник (какое-никакое, а оружие) и вместе с Аристархом вышла из комнаты.

Думала, наверх мы пойдём через холл по центральной лестнице, однако домовой без тени сомнения потащил меня в другой конец коридора. Толкнул ничем не выделявшуюся среди других дверь, и мы оказались на узкой лестничной площадке.

Здесь никто не ходил уже бог знает сколько лет. На полу лежал толстый слой пыли, вдоль стен свисали лохмотья паутины. Я на цыпочках поднималась по ступенькам бок о бок с Аристархом и, хотя назад не смотрела, была странно уверена: цепочка следов за нами остаётся всего одна.

Мы без приключений добрались до второго этажа, и здесь домовой тоже всего лишь толкнул дверь, чтобы она открылась.


«А днём всё будет заперто, к бабке не ходи, — мелькнула у меня мысль. — И половицы скрипеть будут».


Но пока мы шли, создавая шума не больше, чем мыши, а впереди всё явственнее слышалось: тук, тук-тук, тук.


— Здесь, — шёпотом постановил Аристарх, наконец остановившись у одной из дверей.


Я кивнула — в отличие от прочих, створка была слегка приоткрыта.


— Я его счас пугну, — всё так же тихо продолжил домовой. — А ты стой здесь и в комнату не входи, поняла? Будет убегать — пущай бежит. Далеко не уйдёт.


План мне не очень понравился: то есть, домовой будет незваного гостя пугать, а я — стоять в кромешной тьме?


— Это человек хоть? — тоже шёпотом уточнила я.


— Человек, — подтвердил Аристарх. — И жуткий дурень. Ну, готова?


Я сжала подсвечник с такой силой, что его резные изгибы больно впились в ладонь.


— Да.


Аристарх кивнул. Напомнил напоследок:


— За порог не заходи, — и отпустил мою руку.


Вокруг незамедлительно стало темно, хоть глаз выколи. И в этой темноте новый стук прозвучал словно прямиком за стенкой.


А затем раздался тоненький, противный скрип дверных петель, и очередной «тук» просто не случился.


Лица коснулось дуновение — из комнаты? И вдруг что-то просто душераздирающе заскрипело и затрещало. Хлопнуло — и тьма перестала быть сплошной. В ней чётко обрисовался прямоугольник входа, из которого лился слабый свет.


«Ставни. Аристарх распахнул ставни», — поняла я.


И под новый скрип и треск осторожно заглянула в комнату.

Это был пустой и обширный зал. Пыльный паркет, затянутая паутиной люстра, свисающие со стен неопрятные клочья тканевых обоев. Луна с интересом смотрела в давно немытые окна, и лучи её отчётливо высвечивали стоявший у стены большой портрет. На нём в полный рост была изображена суровая женщина в платье с фижмами и высоком парике. Взгляд её казался удивительно живым, и я не могла не порадоваться, что устремлён он не на меня.


А на кого? Я аккуратно сместилась, памятуя наказ не переступать порога, и увидела его.


Мужчину в тёмной одежде, испуганно вжимавшегося в угол. В руке он сжимал что-то наподобие киянки, а у его ног лежал мешок.


«Клад пришёл искать, — недобро усмехнулась я. — И ведь выглядит вполне интеллигентно. Борода аккуратная, очочки, костюм явно не крестьянский… Неужто пресловутый Черногорцев?»


Незнакомец вдруг издал странный булькающий звук. Взгляд его был устремлён на стену, у которой стоял портрет, и я тоже посмотрела в ту сторону.


И чуть сама не заорала благим матом.

Потому что портрет вдруг ожил. Женщина на нём шевельнулась, меняя позу, и медленно подняла руку с перстом, указующим прямо на вора.


— Моё красть?! — Утробный, завывающий голос шёл как будто из самих стен.


Незнакомец со сдавленным жалобным звуком по стеночке стёк на пол.


Хлопнули ставни.


— Прокляну-у!


И женщина медленно, но с ужасающей неотвратимостью полезла из картины. Вот легли на раму длинные бледные пальцы, вот из холста высунулась голова, вот показались плечи…


— А-а-а!


В страшную тётку полетела киянка, а сам вор-неудачник на четвереньках бросился… Нет, не к двери — здесь бы я его перехватила, несмотря на указание Аристарха не мешать. Но вместо этого он рванул к окну и, выбив стекло, рыбкой выпрыгнул наружу.


«Каскадёр хренов!»


Позабыв обо всём, включая тётку (которой наверняка был домовой), я вбежала в комнату. Подлетела к разбитому окну, высунулась в дыру и увидела тёмную, сильно подволакивавшую ногу фигуру, которая пересекала лужайку по направлению к парку.


— Держи во-о-ора! — завыло у меня за спиной, да так, что я аж пригнулась, зажав ладонями уши.


Фигура упала, видимо, споткнувшись, и дальше уже на карачках скрылась в тени ближайших деревьев.


— К реке побежал, — уже будничным тоном заметил взобравшийся на подоконник Аристарх. — Ну да пусть бежит. Другой раз сюда вряд ли сунется.


— Да уж. — Я содрогнулась, вспомнив выбирающуюся из портрета жуть. — Только кто это был?


— Какая разница, — пожал плечами домовой. — Главное, покрасть ничего не успел.


Тут он к чему-то прислушался и заметил:


— О, а вот и мужики твою прочухались. Ну, Катерина, пойду я тогда. С остальным ты и без меня справишься.


И исчез ровно в тот момент, когда в комнату с огнём и топотом вломились прислужники во главе с Тихоном.

Глава 31

— Барышня! Вы чего удумали? Кричал кто?


— Вор. — С запозданием, но меня начало потряхивать. — В дом забрался вор, я его спугнула, и он выскочил в окно.


— Вы татя напужали? — изумился Демьян, а Тихон немедленно высунулся в пробитую неизвестным дыру.


Повыше поднял фонарь, словно это могло разогнать темноту лучше, чем печальный лунный свет, и спустя короткую паузу резюмировал:


— Кусты вроде примяты, а боле не вижу ничего.


— Потому что вор убежал, — объяснила я. — К реке.


Прислужник наградил меня недоверчивым взглядом, однако его тут же отвлёк Лука:


— Тихон, ты глянь! Мешок какой-то.


— Полный, пустой? — Тихон без промедления направился в угол комнаты, где толпились остальные прислужники, старавшиеся держаться подальше от портрета, всё так же стоявшего у противоположной стены.


Лука заглянул внутрь.


— Долото да верёвка. А фонарь вон рядом валяется.


— Это вора, — пояснила я. — Он клад искал, — и беспомощным жестом обхватила себя за плечи.

Хотелось плюнуть на всё и вернуться в спальню. Попросить кого-нибудь растопить печку, согреться под одеялом и спокойно проспать остаток ночи. А уже утром заниматься и поисками неизвестного, и разговорами, и выяснением, что за чертовщина творится в усадьбе и какая её часть — чистой воды бутафория.


— Клад? — переспросил Тихон и встретился взглядом с Демьяном. — Тот самый, что ли?


— Наверное, — развёл руками тот и с сочувствием (к которому, однако, примешивалось уважение) обратился ко мне: — Вы это, барышня. Шли бы к себе.

Я не успела ни малодушно согласиться, ни возразить, проявив идиотский героизм, как откуда-то снаружи донёсся долгий приглушённый вопль ужаса.


— Что там опять?!


Прислужники толпой бросились к окнам, но сколько ни всматривались, ничего подозрительного в мирном лунном пейзаже высмотреть не смогли.


— Надо брать огонь и идти к реке. — Я не сразу поняла, что говорю это вслух. Однако внимание к себе уже привлекла, потому пришлось продолжить: — Это наверняка тот вор — больше по парку ходить некому.


— Похоже, — сумрачно кивнул Тихон и бросил: — Лука, метнись, скажи бабам, чтобы с барышней до утра были. И деда Ермолая зови, а то будем по парку плутать без толку.


План был хорош (за исключением того, что мне с почти стопроцентной вероятностью пришлось бы успокаивать Даринку и Агафью). Однако внутренний голос подсказывал: если я хочу, чтобы во мне видели барыню, а не барышню, надо и самой «лезть в пекло».


Тем более что лучше быть в гуще событий, чем трястись от неизвестности вместе с прислужницей и кухаркой.


— Я иду с вами. — Как ни удивительно, у меня даже получилось выдержать жёсткий тон. — Ждите на крыльце, пока выйду.


— Барышня… — с плохо скрываемым раздражением начал Тихон, однако я, не слушая, перебила:


— Демьян, фонарь.


И, забрав последний у прислужника, быстрым и решительным шагом отправилась в свою комнату — накинуть поверх сорочки что-то посерьёзнее шали и сменить домашние туфли на уличную обувь.

Вроде бы собиралась по-солдатски споро, однако когда вышла на крыльцо, меня ждал один Тихон, вооружённый, кроме фонаря, крепкой палкой.


— Я остальных сразу на поиски отправил. — Он был недоволен, но старался сдерживаться: всё-таки невеста барина. — Идёмте догонять.


Я молча кивнула и, подавив желание потуже перепоясать пальто, легко сбежала со ступенек.


Однако Тихон почти сразу меня догнал и, сурово сказав:


— Держитесь за мной, — широко зашагал прямо по росной лужайке.

— Ты успел место под окнами осмотреть? — Раз уж мне выпала роль навязчивой девицы при немногословном герое, следовало отыграть её для своей пользы.


Тихон издал звук, который с натяжкой можно было считать утверждением.


— Нашёл что-то?


Теперь отделаться одним междометием у прислужника не вышло бы.


— Днём смотреть надо, — неохотно ответил он. — Сейчас не разобрать ничего.


— А больше никаких криков не было? — Вдруг я в комнате прослушала?


— Нет.


Мы нырнули под сень парковых деревьев, и вот тут фонари очень пригодились. Я не знала, как в такой темени ориентировался убегавший вор, но охотно допускала, что орал он оттого, что куда-нибудь сослепу свалился.


Или «приблазнилось», как говорили в этом времени. Третий вариант, совсем у неприятный, я старалась от себя гнать.

— Тихон! — Впереди замерцал живой огонёк фонаря. — Ты? Давай живее, мы вроде нашли!


— Где? — Прислужник прибавил ход, отчего я за ним почти бежала.


— У реки. — Перед нами вынырнул Лука и, увидев меня, с неожиданной твёрдостью сказал: — Барышня, не серчайте, но вам такое видеть не след. К тому ж по косогору спускаться надоть, к самой воде.


Внутренности неприятно сжались.


— Покойник? — осведомилась я самым ровным тоном, на какой была способна.


Лука отвёл глаза.


— Ага. Сорвался да шею себе и сломал.


Нет, такое я, пожалуй, и впрямь смотреть не буду, и по фиг с ним, с авторитетом.


— Его дед Ермолай узнал, — тем временем продолжал прислужник. — Управляющий это ихний, ну, бывший. Карл Батькович.

Глава 32

— Филиппович, — на автомате поправила я, вспомнив отчество.


Так это он в кладоискатели подался? Хотя логично: у него наверняка и ключи от усадьбы остались, и вообще, он здесь знал всё, как свою пятерню.


— Вот оно как, — задумчиво протянул Тихон. Затем встряхнулся и велел: — Лука, доведи барышню…


— Нет, я с вами! — Быть всего в трёх шагах от места и не взглянуть, хотя бы мельком? — Не волнуйтесь, на покойника смотреть не буду. Мне в целом хочется увидеть всё своими глазами.


Прислужники переглянулись. С одной стороны, оба они считали это дурной прихотью барышни (или прихотью дурной барышни — варианты были). С другой, барышня эта была вроде как главная в имении и к тому же ухитрилась одна! ночью! прогнать целого вора.


— Добро, — наконец буркнул Тихон. И, окончательно закрыв тему, сказал Луке: — Веди к берегу.

В свете фонарей сложно было оценить красоты парка, однако когда мы вышли на высокий речной обрыв, где посреди лужайки стояла изящная каменная беседка, я выдохнула с невольным восхищением.


Звёздные россыпи, через которые плыла луна, распахнувшийся окоём на реку и противоположный берег, нежно белеющий в лунном свете мрамор беседки… Хоть стихи пиши! Или приглашай заезжего литератора их писать, чтобы спустя сто пятьдесят лет школьники учили новое лирическое стихотворение и плевались от выспренности строчек.

Прежние хозяева (или хозяйка) благоразумно не оставили обрыв в диком виде. Для безопасности вдоль него шла деревянная изгородь, а для эстетики по ней пустили дикий виноград. И вот эта изгородь оказалась так говоряще проломлена в одном месте, что не возникало сомнений: именно здесь сорвался вор-неудачник.

Вслед за прислужниками я осторожно подошла к пролому и вытянула шею, чтобы рассмотреть, что там внизу.


— Подальше держитесь! — без капли почтительности прикрикнул Тихон. — Не то и вас оттуда доставать будем со сломанной шеей!


Я послушно отступила: всё равно различить внизу что-либо, кроме тёмных фигур на узкой полосе песка и огоньков фонарей, было сложно.


— Что там? — зычно вопросил Тихон, и снизу донеслось в ответ:


— Да вроде ничего! Ток лодка привязанная!


Так вот каким образом управляющий незаметно пробрался на территорию усадьбы! Молодец, не стал собак у ворот тревожить.


Если, конечно, они были, эти собаки. А то вон какая суета, и хоть бы одна гавкнула.


— Верёвки нужны, чтоб этого поднять? — продолжил уточняющие расспросы Тихон.


— Да не. Так справимся.


— Ну, давайте тогда с Божьей помощью. — И он повернулся ко мне: — Всё, барышня, теперь в дом. Лука доведёт.


На этот раз я лишь молча кивнула, однако уйти, не прояснив один вопрос, не смогла.


— Тихон, это ж завтра урядника звать, да?


— Угу, — мрачно подтвердил прислужник. — Да небось ещё из Задонска — где в здешних деревнях урядника сыскать? Завтра гонец уедет, послезавтра хорошо если с урядником вернётся.


— А этого куда? — Почему-то я не смогла выговорить ни имени управляющего, ни просто «труп».


Тихон сдвинул шапку на затылок.


— Наверное, в подвал куда-нить, покуда урядник добро хоронить не даст. Родне, опять же, сообщить… Ладно, вы не тревожьтесь: я определю.


— Хорошо. — Эту миссию я с удовольствием делегировала бы кому угодно. — Мне только расскажи потом, хорошо?


Прислужник кивнул, и я в сопровождении Луки отправилась к усадьбе.

Естественно, «бабы», как выразился Тихон, без промедления окружили меня оханьями, аханьями и высказываниями о том, кто из них сильнее «напужался». Хорошо ещё, что при этом не забыли ни печку в спальне растопить, ни предложить мне «чаю с крендельками» для поддержания сил после такого приключения.

На чай я согласилась: всё-таки успела промёрзнуть, пусть и заметила это только на обратной дороге к дому.


— Я быстренько, барыня, я быстренько! — засуетилась Агафья, но вдруг замялась у порога комнаты.


Бросила быстрый взгляд на Даринку, и я поняла: боится одна идти через весь первый этаж. Но и чтобы барыня в одиночестве осталась, совесть не позволяет.


— Идите вдвоём, — великодушно разрешила я, и прислужницы, вооружившись двумя свечками, поспешно отправились на кухню.

Я же вернула пальто в шкаф, закуталась вместо него в одеяло и уселась на стул рядом с печкой. Вытянула к ней ноги и задумалась.

Итак, управляющий тоже верил в оставленный старой барыней клад. Значит ли это, что клад в самом деле есть и я могу его найти? Последнее, кстати, не должно составить труда: у меня ведь было полезное сверхъестественное знакомство. Аристарх наверняка подсказал бы, где что искать.


И, между прочим, я вполне могу узнать у него точно: есть клад, или это выдумка. Только не сейчас, а то ещё прислужницы на него нарвутся — вот крика-то будет! Поэтому или позову Аристарха прямо перед сном, или вообще оставлю до завтра.

Или уже сегодня — ночь-то давно за середину перевалила. У меня даже зубы заныли: сколько дел надо будет переделать, а спать осталось всего ничего. И зачем я на этот чай согласилась?

Впрочем, когда на пороге комнаты появилась Даринка с подносом, где кроме заварочного чайника, чашки и обещанных крендельков, были баранки, розетка с вареньем и несколько кусков пирога, я тут же отбросила сомнения. После всех нервных потрясений чай, как и ночной дожор, были просто необходимы.


— Спасибо! — от души поблагодарила я прислужницу.


— Кушайте на здоровье! — отозвалась та, ставя поднос на столик и уже всё вместе двигая ко мне.


— Подожди, давай вдвоём! — всполошилась я, однако Даринка оказалась резвее.


Пока я выпутывалась из одеяла, столик уже занял новое место, а прислужница спросила:


— Чего-то ещё, барыня? Может, переночевать у вас? Я на сундук прилягу да до утра подремлю, а вы всё ж не одна.


— Спасибо, Даринка, но не нужно, — отказалась я. — Я не боюсь, а тебе удобнее будет в людской. Так что ступай отдыхать, и так полночи не пойми куда ушло.


— Как прикажете, барыня. — Судя по всему, прислужницу расклад устроил полностью. — Спокойной ночи вам.


— И тебе спокойной ночи.

Даринка ушла, а я с удовольствием приступила к чаепитию. Съела крендель да кусок пирога, как вдруг меня накрыло такой дурнотой, что от одного вида еды хотелось вывернуться наизнанку.


«Вот гадство!»


Торопливо поднявшись, я подошла к окну и задышала ртом. Меня не тошнило с самого отъезда из Кабанихиного дома, я уже и забыла о своих терзаниях на тему возможной беременности. И вот опять: то ли Катин организм так отреагировал на стресс, то ли причина была куда серьёзнее.


«Придётся всё-таки говорить с Мелиховым на эту тему. Только как же стрёмно от этого!»


И тем не менее выходить замуж, не договорившись обо всём на берегу, было слишком несправедливо по отношению к графу.


«Ладно, пусть приедет сначала. А там уж улучу минутку для разговора».

Глава 33

Утро наступило возмутительно быстро.


«С другой стороны, — думала я, с брезгливостью кошки набирая в ладони воду из тазика для умывания, — для бывшего управляющего оно вообще не наступило. Так что, можно сказать, мне повезло».


На этой философской мысли я умылась, а после как следует вытерлась принесённым Даринкой полотенцем-рушником.


Разбудила меня, кстати, тоже она: Аристарх, видимо, решил проявить великодушие и дать мне отоспаться после такой ночи. А вот прислужница ослушаться вчерашнего приказа побоялась и растолкала меня около семи утра.

Зато и завтрак принесла, и одеться помогла (какой же это кайф, когда кто-то помогает тебе с чёртовым платьем!), и даже рассказала, что Тихон ещё на рассвете отправил Кузьму в Задонск за урядником.


«Работает, — довольно подумала я. — Надо бы и мне не отставать».


И уточнила у Даринки:


— А с покойником что?


— В дальнюю кладовую положили, — отозвалась та и украдкой перекрестилась. А затем, понизив голос, поделилась: — Ох, и страшен же он лицом, барыня! Не сказали бы, сроду не узнала Карла Филипповича!


— Что значит «страшен»? — Мне сделалось немного не по себе.


— Да как будто жуть жуткую увидел. — Для пущего эффекта Даринка перешла на драматичный шёпот. — Это его, наверное, тот страх напугал, который ночами стучит!


И немедленно зажала ладонью рот, поняв, что проболталась.


— Не переживай, знаю уже о вашем страхе, — махнула я рукой. — Демьян рассказал.


— А-а! — не без облегчения протянула прислужница. — Славно! А то мне самой неудобно как-то: вроде и вы спрашиваете, и барин запретил.


И поскольку последнее было благополучно обойдено, на меня тут же вывалили всю историю с аномальщиной, начавшейся на девятый день после смерти старой барыни.


— Оно ведь, знаете, и после стучало. — Даринка так округляла глаза, жестикулировала и то повышала, то понижала голос, что оставалось только огорчаться: какой талант рассказчицы в ней пропадает. — Тихонько так, и не каждую ночь. То в одном месте, то в другом, то наверху, то как будто под полом.


Ну, это понятно, это управляющий клад искал. И что собственно характерно, так и не нашёл.


— Даринка, а что это за история с кладом и сороковым днём? — пользуясь напавшей на собеседницу словоохотливостью, поинтересовалась я.


И прислужница вдруг замялась.


— Вам и это рассказали? Ну-у, — она отвела глаза, — про клад это мы с Агафьей болтали как-то. Что вот, мол, барыня на всё денег жалеет, мебеля со второго этажа продаёт, а куда девает-то полученное? Наверное, прячет на чёрный день.


Мебель со второго этажа? Мне вспомнилась пустая комната с портретом.


— Так что, всю мебель распродали, выходит?


— Почти, — подтвердила Даринка. — Чего осталось, мы к вам да к барину в комнаты снесли.


— Понятно. — Хотя нет, ни черта не понятно. В усадьбе разруха, барыня распродаёт имущество, только финансовое положение от этого лучше не становится. — А долгов никаких у барыни не было?


Прислужница развела руками.


— Кто ж знает? Барыня она ух какая скрытная была! Да и побаивались о ней болтать.


— И почему же?


Даринка подалась ко мне и страшным шёпотом выдохнула:


— Глаз у неё дурной был. Кто слово поперёк скажет, на того сразу беда какая-нибудь сыпется.


У-у, так она ещё и ведьма была вдобавок ко всему! Прямо Стивен Кинг в реалиях российской глубинки девятнадцатого века.


«Главное, чтобы не Говард Лавкрафт», — чёрно пошутил внутренний голос, и я едва заметно вздрогнула.


— Хорошо. — Как бы там ни было, требовалось выяснить ответ на последний вопрос. — Насчёт клада вы предположили, а управляющий поверил. Но что насчёт сорока дней и новой хозяйки? Тоже ваша выдумка?


Даринка замотала головой.


— Что вы, барыня! Это тот барин, Черногорцев, всё толковал: мол, проклятие на усадьбе страшное, и если его до сорокового дня не снять, не будет здесь счастья.


Я с подозрением сузила глаза:


— А раньше ты, помнится, говорила, что не знаешь, какое дело у него к хозяевам усадьбы было.


Запутавшаяся в показаниях прислужница покаянно опустила взгляд и ковырнула ковёр на полу носком лапотка.


— Да я и не ведаю. Просто, когда с Кириллкой в Задонск на ярмарку ездила, тамошние бабы про барина Черногорцева болтали. Мол, слышали от его прислужника, что барин — колдун великий и что только он смогёт проклятие с усадьбы снять. Только сделать это надо аккурат до сорокового дня.


О, блин! Ещё и колдун на мою голову!


Я помассировала виски и уточнила последнее:


— Хорошо, а новая хозяйка тут при чём?


И снова Даринке пришлось конфузливо прятать глаза и втягивать голову в плечи.


— Да это я нечаянно при Кириллке сболтнула. Барин ведь предупреждал, что жену вскорости привезёт, ну, мне и подумалось…


«Мыслительница! — раздражённо подумала я. — Правильно Демьян сказал, времени чересчур много свободного, раз на выдумки хватает».


И сухо заметила:


— Теперь всё понятно. Ладно, ступай. Ты и так со мной заболталась, а дела стоят.


— Слушаюсь, барыня! — Даринка, не будучи дурочкой, намёк поняла и быстренько выскочила из комнаты, прихватив поднос с оставшейся после завтрака грязной посудой.


А я, немного поразмыслив, решила отправиться в парк. При дневном свете взглянуть на обрыв, в принципе оценить состояние территории, ну и уложить в голове вываленный на меня ворох суеверий, слухов и реальных сведений.

Глава 34

«Ну какова Даринка! Знать ничего не знает, ведать не ведает, а потом — оп-па! И про Черногорцева инсайдерской информацией владеет, и идею о кладе управляющему подкинула. Так, глядишь, окажется, что она здесь главный кукловод и серый кардинал».

Насчёт последнего я, конечно, шутила, однако галочку «присматривать за прислужницей и кухаркой» себе всё-таки поставила. Очень уж буйное у них воображение, как бы ещё чего не изобрели.

И за всеми этими размышлениями едва не упустила, как чудесен был утренний парк. Как легко в нём дышалось, какие мягкие были краски, как мелодично распевали птицы. А когда окружающая красота наконец пробилась к моему сознанию, я вышла на памятный обрыв и, в точности как ночью, на несколько секунд замерла, впитывая в себя открывшийся вид.

Не зря, ох, не зря владельцы имения поставили здесь беседку! Как, должно быть, замечательно было сидеть в ней, пить чай из самовара и любоваться донскими просторами под синими в мелкий барашек небесами.


«Вот приведу здесь всё в порядок, буду каждый день чаепития устраивать», — твёрдо сказала я себе.

Однако, заглянув в беседку, поняла, что поспешила с обещаниями. Потому что она оказалась вовсе не беседкой, а чем-то вроде бювета, только с напрочь пересохшим фонтанчиком. Интересно, что с родником случилось? И был ли он обычным или минеральным?


— Мелихов должен быть в курсе, — решила я и, оставив павильон, опасливо приблизилась к пролому в изгороди вдоль обрыва.


В общем, ничего удивительного, что она не выдержала. Дерево было откровенно гнилое, а управляющий ещё и оказался в самом неудачном месте, где за склон не цеплялись кустики и деревца. Так бы он мог ухватиться за какую-нибудь ветку и если не остановить, то хотя бы замедлить падение. Но не повезло: ни с кладом, ни здесь.


— Только почему же он упал?


Я задумчиво потёрла переносицу. Даринка считала, управляющий увидел обитавшее в усадьбе «страшное». Однако я была уверена: никто из сверхъестественных обитателей дома и прилегающей территории сюда не забредал. Не их зона ответственности.


«Может, парк оберегает какой-нибудь леший? — предположила я. — Или садовый. Садово-огородный. Интересно, есть такая нечисть или нет? Надо у Аристарха уточнить».

Я стояла как раз напротив пролома и, интереса ради, решила вообразить себе вора, мчавшегося к берегу и спасительной лодке. Откуда он мог сюда выскочить? Ну, наверное, оттуда: дом вроде в той стороне, а нёсся напуганный управляющий, как танк, напролом. Значит, выскочил, метнулся к обрыву, полез через изгородь, чтобы спуститься к реке, и тут его что-то напугало. Может, между деревьями почудилось. Может, в бювете.


Мне припомнился полный ужаса вопль, который долетел до нас ночью, и обрыв как-то сразу растерял свою живописность. Да, стоял белый день, но, с другой стороны, я сейчас была здесь одна.

«Пойду, пожалуй. Место осмотрела, нечего задерживаться. Сейчас к Ермолаю загляну, а потом — обратно в особняк. Список продуктов составлять, с ключами от запертых комнат разбираться и в целом знакомиться с мелиховскими владениями».

И я приступила к выполнению плана: двинулась дальше по парковым дорожкам в сторону ворот (по крайней мере, надеялась, что туда).

К счастью, на этот раз обострения топографического кретинизма не случилось. Я без проблем вышла из парка вблизи сторожки привратника и обнаружила, что сделала это очень вовремя.


— А я говорю, не велено! — громко кричал стоявший у ворот Ермолай. — Добром прошу: ступайте, барин! Покуда беды не случилось!


«Неужели Черногорцев явился?» — Мне прямо-таки зазудело увидеть «колдуна» своими глазами. Впускать его, я, конечно, не собиралась, но почему бы не перекинуться парой фраз?


И, подхватив юбку, я решительно зашагала через лужайку, торопясь, пока незваный гость не уехал-таки восвояси.

Не уехал, хотя Ермолай и грозился спустить несуществующих собак. Он уже заканчивал свой пассаж, когда увидел меня, и осёкся на полуслове. Открыл рот, собираясь приветствовать, как положено, однако я торопливо прижала палец к губам. И со старушечьими интонациями громко спросила:


— Хтой-то там, Ермолай? Никак барин?


— Барин, барин! — раздражённо донеслось из-за ворот. — Открывайте, хрычи старые! Или барыне доложите!


— А какой-такой барин? — продолжила допытываться я. — Уж не Мелихов ли?


И подмигнула Ермолаю: ну же, подыграй!


— Не Мелихов. — Старик явно был не в своей тарелке, однако старался. — То барин Черногорцев.


— А-а! — протянула я. — Который колдун, значится? Настояшший?


— Настоящий! — рявкнули с той стороны. — И если не откроете, я вас…


— Что именно вы нас? — холодно поинтересовалась я, переходя на свой обычный тон. — Если ваших якобы колдовских способностей не хватает, чтобы разобрать, с кем вы говорите.


По ту сторону ворот не нашлись с ответом, и я решила добить:


— Назовите хотя бы одну причину, господин Черногорцев, по которой я должна уделить вам своё время. Только без сказок о наложенном на усадьбу проклятии: я уже поняла степень вашего колдовского дара.


Ответ прозвучал не сразу. Но только я собралась окончательно втоптать эго колдуна в грязь и послать его в лес за ёлками, как Черногорцев разродился.


— Вы должны уделить мне время потому, что я знаю, кто убил господина Шульца.

Глава 35

Какого ещё Шу… А, так это у управляющего такая фамилия? Не зря же он Карл Филиппович. Был.


— Вы что-то путаете, господин Черногорцев. — Я страсть как не любила манипулирование, к тому же сильно сомневалась, что незваный гость не блефует. — Это причина, по которой урядник должен уделить вам время. Надеюсь, вы также сможете объяснить ему, каким образом столь быстро узнали о случившемся в усадьбе, расположенной за десять вёрст от ближайшей деревни. Я весьма сомневаюсь, что он поверит в версию о ваших колдовских способностях.


— Мне нет нужды апеллировать к ним. — Черногорцев пытался сохранять хладнокровие. — Я дипломированный экзорцист, а не базарная гадалка. И о случившемся узнал от вашего человека, направлявшегося в Задонск.


Кузьма проболтался? Странно. Надо будет непременно у него уточнить, когда вернётся. Но вот это «дипломированный экзорцист» уже звучит, как развод доверчивых провинциальных Буратин.


— Екатерина Васильевна, ей-богу, — между тем продолжал Черногорцев. — Сколько можно перекрикиваться через забор? Велите открыть ворота, чтобы мы могли поговорить, как цивилизованные люди.


— Приезжайте завтра, — отрубила я. — Как раз с урядником пообщаетесь. А пока всего наилучшего, господин Черногорцев.


Отвернулась, не слушая очередное «Екатерина Васильевна!», и вдруг с той стороны ворот раздался голос нового действующего лица.


— Что здесь происходит? Кто вы такой и зачем явились в мою усадьбу?

«Мелихов!»


Точно, он ведь обещал, что задержится совсем ненадолго: ему же ещё свадьбу здесь организовывать. Но как же я была рада его слышать! Сама от себя не ожидала такой реакции.


— Барин! — объявила я очевидное Ермолаю. — Открывайте ворота!


И старик, совладав с растерянностью, поспешно отодвинул засов.

Створки протяжно заскрипели, открываясь, и сначала я увидела гарцующего на коне Мелихова в дорожной и порядком запылённой одежде. А затем в проёме возникла бричка, запряжённая гнедой лошадью и с кучером на козлах, а на её фоне — незнакомый брюнет лет сорока и весьма импозантной наружности. Одет он был в чёрное, как гробовщик, а насыщенно-чёрные борода и усы почему-то вызывали мысли о краске. Глаза у него тоже были тёмные, как у цыгана, и смотрелись на бледном лице двумя гипнотическими провалами.


«Так вот ты какой, Черногорцев! — пронеслось в голове. — Колдун ты наш дипломированный!»


— Позвольте рекомендоваться, — с достоинством поклонился он сначала мне, а затем спешившемуся Мелихову. — Лев Дмитриевич Черногорцев, коллежский секретарь.


— И дипломированный экзорцист, — с милой улыбкой добавила я, не удержавшись от соблазна подставить ближнему подножку.


Однако, если Черногорцева и задело моё высказывание, он это благополучно скрыл и, наоборот, подтвердил:


— Всё верно. Я член Московского теософского общества и Петербургской ложи общества Золотой ветви. Именно так, если помните, Георгий Константинович, я и отрекомендовался, желая встретиться с вами в ваш прошлый приезд. Однако же получил отказ, что и привело к трагедии.


Мелихов предсказуемо нахмурился.


— К трагедии? — Он требовательно посмотрел на меня. — Екатерина Васильевна, что произошло?


— А вот пусть господин Черногорцев и расскажет, — не позволила я перевести стрелки. — Как теософ и герменевт.


На лице экзорциста (да и Мелихова тоже) мелькнуло удивление: не ждали они от провинциальной барышни таких познаний. Тем не менее Черногорцев подачу принял и сдержанно ответил:


— Вновь хочу подчеркнуть: я не гадалка и не доморощенный пророк, чтобы угадывать что-либо. О гибели господина Шульца мне стало известно от вашего прислужника. О том, что стало причиной смерти, я предупреждал ещё вашу уважаемую тётушку, господин Мелихов.


— Шульц мёртв? — Граф темнел на глазах. — Как? Когда? Мне нужны подробности!


Он перевёл требовательный взгляд с экзорциста на меня и обратно, и Черногорцев не упустил возможности продавить своё.


— Полагаю, об этом лучше разговаривать не в дверях, — многозначительно заметил он.


И Мелихов был вынужден ответить:


— Хорошо, господин Черногорцев. Поговорим в усадьбе. Прошу вас.


Он сделал приглашающий жест, и экзорцист поклонился, почти не пряча торжество. Затем уселся в бричку, и кучер, повинуясь знаку, направил экипаж в ворота.

Мы с Мелиховым проводили его взглядами, а затем граф обратился ко мне:


— Позволите подвезти вас, Екатерина Васильевна?


Я заколебалась. Не из-за фривольности предложения — оно ведь означало, что придётся ехать буквально в объятиях мужчины, который пока не был мне мужем, — а из-за того, что вряд ли сидеть на луке седла было очень удобно. Да и вообще, смогла бы я в платье взобраться на лошадь?


Однако возвращение пешком (Мелихов ни за что бы ни поскакал вперёд, оставив меня одну) дало бы Черногорцеву слишком много времени без присмотра хозяев.


«Перетопчется», — решила я и согласилась:


— Конечно, Георгий Константинович. Заодно расскажу вам, что здесь случилось, чтобы вы сами могли оценивать, м-м, компетентность господина Чергорцева.


— Было бы весьма кстати, — кивнул Мелихов.


Легко взлетел в седло и, подъехав ко мне, протянул руку.


— Упритесь ногой в носок моего сапога. Раз, два, три!


И я буквально взлетела, угодив точнёхонько в объятия Мелихова. Сердце сбилось с ритма («Из-за рывка», — решила я). И, отвлекая себя от выкрутасов внутренних органов, принялась кратко и фактами излагать события прошлой ночи (естественно, не упоминая Аристарха).

Глава 36

Мелихов (неожиданно оказавшийся полным тёзкой знаменитого маршала, которому только предстояло родиться) выслушал меня со всем вниманием. И единственный вопрос, который задал после, был:


— То есть вы одна, ночью отправились выяснять, что же стучит на втором этаже?


— Не очень разумно, — попыталась я оправдать поступок, достойный второстепенной героини ужастика, чья роль сводится к тому, чтобы быть сожранной неведомой хтонью. — Однако на тот момент мне в голову не пришло ничего лучше.


Как же жаль, что нельзя было рассказать об Аристархе! Тогда Мелихов не считал бы меня отважной идиоткой.


Впрочем, судя по его словам:


— Очень храбрый поступок, — я для него была больше отважной, чем слабоумной.


«Вот и хорошо», — с непонятным облегчением подумала я. Открыла рот, чтобы спросить давно меня интересовавшее: знал ли он сплетни о кладе и прочих сорока днях? Но, увы, не успела. Мы подъехали к усадьбе, перед которой уже прохаживался Черногорцев, с каким-то особенно изучающим видом рассматривавший фасад дома.

Хлопнула дверь, и на крыльце показался Тихон — должно быть, кто-то из прислужников заметил прибытие барина и без промедления ему сообщил.


— Здравия желаю! — Прислужник явно привычным жестом отсалютовал Мелихову и подскочил к коню, чтобы придержать под уздцы.


Граф ловко спрыгнул с конской спины сам и аккуратно спустил меня. А затем, не выпуская моей руки, обратился к экзорцисту:


— Прошу вас, господин Черногорцев, — и жестом предложил следовать за нами.

— Ох, барин! — выскочившая в холл Даринка сначала вытаращилась на нас во все глаза и только потом сообразила отвесить низкий поклон. — Желаете чего?


— Пока нет, ступай, — отмахнулся от неё Мелихов и всё так же под руку повёл меня из холла в правое крыло.


Уверенно открыл первую дверь в коридоре и вежливо пропустил сначала меня, а затем Черногорцева в просторную гостиную.

Её, судя по отсутствию пыли на видных местах, готовили к приезду бар, однако воздух всё равно был стоячий и едва уловимо пахший плесенью.


— Екатерина Васильевна, господин Черногорцев, располагайтесь. — Это прозвучало бы радушно, если бы не неискоренимые властные нотки в мелиховском тоне.


Мы с экзорцистом послушно разместились на стульях у стоявшего перед окном стола, а граф остался стоять у сделанного в английском стиле камина, небрежно прислонившись плечом к полке. Устремил крайне внимательный взгляд на Черногорцева и произнёс:


— Что же, слушаю вас. Что именно вы столь упорно хотели сообщить?


Экзорцист снисходительно улыбнулся и начал:


— Я всего лишь хотел лично, — он особенно подчеркнул это слово, — повторить вам то, что пытался донести до вашей глубокоуважаемой тётушки. Эта усадьба лежит на пересечении линий тонкого поля планеты, оттого здесь так прозрачна таинственная завеса, отделяющая нас от сверхъестественного. Сквозь неё постоянно сочится особая энергия: смертельно опасная для профанов, но человек знающий способен использовать её во благо.


— Во благо себе, полагаю? — сухо заметил Мелихов, и Черногорцев скромно подтвердил:


— В том числе. Однако из этого важнее понять другое: эта энергия убивает тех, кто не способен с ней совладать. Вы обратили внимание, как быстро угасла ваша тётушка? Как не задержалась в усадьбе челядь, стоило лишь дать им возможность её покинуть? Да вот, хотя бы, свежайший пример: гибель господина Шульца. Чего он мог испугаться до такой степени, что выпрыгнул в окно и разбился? Конечно, сущностей, призванных этой энергией с Той стороны.


Как интересно. Получалось, Черногорцев не знал подробностей произошедшего? Не успел расспросить Кузьму? Но это как минимум означало, что информаторов среди прислужников у него нет: все ночевавшие в усадьбе были в курсе, где именно неудачливый вор сломал шею.


— Всё это весьма занимательно. — Почему-то мне казалось, что Мелихов нарочно добавляет в голос скуку. — Однако вы ведь не только за этим так добивались разговора, верно?


— Верно, — с достоинством подтвердил Черногорцев. — Цель моя достаточно проста и, полагаю, очевидна после всего вышесказанного. Я предлагаю вам, господин граф, обменять Катеринино на прекрасное имение в Тамбовской губернии. Богатый дичью лес, жирная пашня, дом не меньше, чем здесь. И никаких потусторонних энергий и сущностей, а значит — возможность счастливо прожить весь отведённый высшими силами срок.

Глава 37

— Благодарю за предложение, — голос Мелихова был сух, как сердце пустыни Гоби, — однако вынужден отказать.


— Я ждал подобного ответа. — Черногорцев и на мгновение не растерялся. — И, с вашего позволения, не стану рассматривать его, как окончательный. Поживите в усадьбе. Присмотритесь. Прислушайтесь. Время до сорокового дня ещё есть.


Мелихов вежливо приподнял брови, но я интуитивно уловила, что он напрягся. Почему?


— И что же такого сакрального в сороковом дне?


Черногорцев напустил на себя вид эксперта и, как нечто очевидное, пояснил:


— Ритуал замыкания контура следует провести именно на сороковой день после смерти прежней владелицы усадьбы. В противном случае грань окончательно истончится, и кто знает, — он сделал многозначительное лицо, — к каким последствиям это может привести. Ведь одна жизнь уже на счету потусторонних сил. Кстати, если вы пожелаете, я могу пройтись с вами по усадьбе и указать несомненные приметы…


— Благодарю, — в тоне Мелихова звякнула сталь, — однако в этом нет необходимости. Я выслушал ваше предложение и если неожиданно изменю решение, сам найду вас. На этом предлагаю проститься: как вы понимаете, я проделал долгий путь и хотел бы отдохнуть.


Все приличия нарушил, мысленно покачала я головой. Зато сразу понятно, как он относится к Черногорцеву.


Экзорцист тоже был не дурак: желваки у него вздулись и так и заходили под бледной кожей. Тем не менее ответ его прозвучал вполне буднично:


— Как пожелаете, господин граф.


И тут я едва не подпрыгнула, услышав над ухом негромкое, но внятное:


— Пущай на ночь останется.


Метнулась растерянным взглядом по мужчинам: они слышали? Судя по лицам нет. Тогда как же?..


— Надобно мне, чтоб только ты слышала, вот ты и слышишь, — с явным раздражением пояснил Аристарх. — Ну же, Катерина, скажи, чтоб переночевал колдун.


«Зачем?»


— Екатерина Васильевна? — Мелихов заметил, что со мной что-то не так.


И если я собиралась выполнить (или хотя бы попытаться выполнить) просьбу невидимого Аристарха, это следовало обыграть.


— Приблазнилось, — слабым голосом ответила я и нервно обмахнулась ладонью.


Во взгляде Черногорцева незамедлительно вспыхнули хищные огоньки.


— Женщины — существа более чувствительные, — заметил он. — Я понимаю ваше недоверие, господин граф, однако ещё раз прошу: подумайте. Ради вашей молодой супруги.


И этого нюанса он не знает. Ну и колдун! Прокол за проколом — даже ярмарочный шарлатан такого себе не позволил бы.


Мелихов свёл брови на переносице, и я всё так же слабо попросила:


— Георгий Константинович, пожалуйста… Пусть господин Черногорцев переночует в усадьбе. Всего одну ночь.


— На втором этаже! — быстро подсказал Аристарх, и я послушно повторила:


— На втором этаже.


Наши с Мелиховым взгляды встретились, и я состроила самую умоляющую мину, на которую была способна. И задним умом подумала: а ведь он спросит. Даже если согласится, обязательно спросит, что за неожиданный приступ страха от девицы, в одиночку прогнавшей вора.


Впрочем, пока Мелихов и соглашаться не спешил.


— Каков же предполагается результат этой ночёвки?


А действительно, на черта нам здесь ночующий экзорцист?


— Вдруг случится что, — промямлила я и уже действительно подскочила на стуле, когда на втором этаже прямо над нашими головами что-то с грохотом рухнуло на пол.


Аристарх, поняв, что со мной каши не сваришь, начал действовать сам.


— Что там происходит? — Мелихов резко оттолкнулся от каминной полки и в два шага оказался у двери. Я бросилась за ним, а следом — Черногорцев, который, разумеется, не мог упустить случай, активно плеснувший воды на его мельницу.

Мы дружно взлетели на второй этаж, и граф не глядя протянул ко мне руку:


— Екатерина Васильевна, ключи.


Я послушно отстегнула связку от пояса и подала ему. Мелихов для порядка дёрнул нужную дверь (естественно, запертую), а затем с поразительной уверенностью выбрал ключ и отпер её. По-хозяйски шагнул в открывшуюся комнату, и я, подстёгиваемая азартом и любопытством, без промедления сунулась следом.

Здесь было так же пусто, как в комнате с портретом. Только ставни закрыты, отчего вокруг царил таинственный полумрак, да большая люстра не висела под потолком, а лежала на полу, усыпав паркет стеклянной крошкой.


Мелихов сделал несколько шагов вперёд (осколки хрустели под подошвами его сапог) и предположил:


— Крюк не выдержал.


Я немедленно подняла голову к потолку и увидела вполне крепкий крюк, по-прежнему торчавший из потолка. Затем опустила взгляд на совершенно целую цепь, которая отчего-то не удержала люстру, и в унисон своим мыслям услышала:


— Ошибаетесь, господин граф.


Экзорцист чёрной тенью просочился мимо меня в комнату; было заметно, что он чертовски доволен.


— Это то самое воздействие Той стороны, о котором я вам говорил, — важно произнёс он. — Если бы вы обладали моей способностью видеть тайное, заметили бы характерный след на потолке.


— Какой ещё след? — поморщился граф, однако в нём чувствовалось сомнение.


И я, решив добить «клиента», с деланным испугом прижалась к Мелихову.


— Пожалуйста, Георгий Константинович! Пусть господин Черногорцев переночует здесь!


Мелихов хмуро посмотрел на меня, на довольного, как сытый стервятник, экзорциста и неохотно произнёс:


— Хорошо, господин Черногорцев. Приезжайте вечером. Для вас подготовят комнату.

Глава 38

Черногорцева мы проводили по всем правилам этикета: до экипажа, чтобы дорогой гость нигде случайно не задержался. А после, стоя на крыльце усадьбы, проследили за тем, как бричка выехала из ворот, и Ермолай вновь тщательно их запер.

Лишь тогда Мелихов повернулся ко мне и задал давно ожидаемый вопрос:


— Итак, Екатерина Васильевна, я слушаю. Зачем вам понадобилось, чтобы в усадьбе ночевал экзорцист?


Я незамедлительно сделала лицо кирпичом.


— Просто на всякий случай. Люстра ведь упала, хотя крюк и цепь остались целыми.


Мелихов хмыкнул. Выдержал паузу, рассматривая меня так внимательно, что стоило большого труда не потупиться, и наконец произнёс:


— Хорошо, вернёмся к этой теме чуть позже. А пока прошу меня извинить — дорога и впрямь выдалась нелёгкой.


— Конечно-конечно. — Мне пришлось скрепить своё любопытство, требовавшее устроить графу ответный допрос. — Но, надеюсь, после обеда мы с вами поговорим? Я о многом хотела вас расспросить.


Мелихов одарил меня очередным сканирующим взглядом и многообещающе согласился:


— Обязательно поговорим, Екатерина Васильевна.


Почему-то очередное обращение по имени-отчеству стало последней каплей, и я брякнула:


— Георгий Константинович, простите, но могли бы вы называть меня просто по имени?


Мелихов кашлянул, заставляя запоздало подумать: уж не нарушила ли я какое-нибудь важное правило этикета? Однако ответил вполне ровным тоном.


— Хорошо, Екатерина. В конце концов, мы в скором времени станем супругами, пусть и на бумаге.


Свадьба. Совсем забыла о ней с этим экзорцистом! А ведь я до сих пор не определилась, что же с моими приступами тошноты делать? Рассказать? Промолчать, в надежде, что как-то само рассосётся?


— Ещё раз прошу извинить, — между тем повторил Мелихов и оставил меня на крыльце одну.


— Ладно, — пробормотала я закрывшейся за ним двери. — Пока есть время подумать.


Машинально обвела взглядом лужайку перед домом, встряхнулась и отправилась на кухню: отвлекать Агафью и знакомиться со здешними запасами.

Мы с кухаркой, как и собирались, составили список необходимых покупок, включавший, помимо прочего, поставщиков и примерную цену. К моей необразованности в подобных вопросах Агафья отнеслась с пониманием: мол, чего ещё от недавней барышни ждать? А я не упустила возможности переключиться с не самых весёлых мыслей на однозначно полезные.

Затем кухарка продолжила заниматься обедом, а я перешла к следующему пункту своего плана на день и поднялась на второй этаж.


И только тогда сообразила: Мелихов так и не отдал мне ключи.


«Походила, осмотрела, — сумрачно подумала я. — Интересно, допускается ли благовоспитанным девицам самим стучаться в комнаты к женихам, или надо передавать просьбу через прислугу? А может, вообще подождать обеда? А пока пройтись по первому этажу — большинство комнат я там уже знаю, но неплохо будет изучить всё до конца».


Идея мне понравилась, однако прежде имело смысл кое-что сделать. И, отойдя в дальний конец коридора, я воровато оглянулась и негромко позвала:


— Аристарх! Аристарх, надо поговорить!


И даже дыхание затаила, ожидая ответа.

Вот только никто не отозвался: на всём втором этаже стояла гробовая тишина, и даже снизу звуки не долетали.


— Аристарх!


Нет ответа.


«Похоже, занят. Или не хочет про Черногорцева объяснять».


Я поджала губы: и что они все такие таинственные? Фиг что от кого добьёшься. И, недовольно постукивая каблучками, отправилась вниз.

Моя комната находилась в левом крыле. Ещё одна дверь рядом была заперта, а вот следующая открылась, и я, заглянув, обнаружила там столовую. Кивнула сама себе — теперь знаю, куда на обед идти, — и перешла в правое крыло. Здесь располагалась гостиная, где мы беседовали с экзорцистом, а вот назначение прочих комнат пока оставалось загадкой. Я подёргала одну ручку — заперто. Вторую — дверь поддалась. Я без задней мысли распахнула её и буквально нос к носу столкнулась с полуодетым Мелиховым.


«Ой, блин! Вот же не сообразила!»


— Ой-простите-не-подумала! — речитативом выдала я облагороженный вариант пронёсшихся в голове мыслей.


Торопливо захлопнула дверь и почти бегом бросилась прочь по коридору — только бы не вздумал окликнуть! Лицо и уши у меня горели, наверняка придавая сходство со спелым помидором. Оказавшись в холле, я спряталась в закуток под лестницей и постаралась выровнять дыхание, чтобы быстрее успокоиться.

Ну что за ерунда в самом деле? Подумаешь, мужика топлес увидела. Как будто и впрямь тургеневская барышня, а не раскрепощённая дочь двадцать первого века. Да и что я там заметить-то успела? Ну, мускулы у него красивые: не качок, конечно, но сухой рельеф прям очень даже. Ну, шрамище через всю грудь — как бы понятно, военный. Ну, растительности никакой лишней — тоже одобрительно. Не люблю, когда мужчина заросший… В смысле, эстетически не люблю!


«Господи, это же надо было так попасть! И как мне в голову не пришло, что он теперь тоже в доме, и что стучать надо?»

Послышались шаги, и я, оборвав все мысли, вжалась спиной в стену. Только бы не заметили! Объясняй потом, от кого и зачем прячусь…


— Тихон! Барыню не видел?


Я забыла, как дышать. Мелихов! Ох, только не он! Я же со стыда сгорю, если он меня найдёт!


— Не видал. Барин, мне бы это, доложить.


— Доложить? Ах да, конечно. Идём в кабинет, расскажешь, как добирались.


Я сглотнула, вдруг очень чётко вспомнив, как столкнулась с прислужником после отправления Лизиного письма.

Вспомнит? Расскажет? Что Мелихов подумает? Станет задавать вопросы? Скрывать я, конечно, ничего не буду, только поверит ли?

Между тем шаги стихли, и если я хотела выбраться из ненадёжного убежища, сейчас был самый подходящий случай.


«Пойду-ка к себе, — решила я, с опаской выходя из закутка. — Надо выдохнуть и всё обдумать в спокойной обстановке. И, главное, так я точно не влипну в какую-нибудь новую, кхм, ситуацию».


И на этой благоразумной мысли я, то и дело оглядываясь, поспешила в свою комнату.

Глава 39

За обедом я нервничала. К счастью, Мелихов списывал это на смущение от недавней неловкой ситуации и благородно делал вид, что всё в порядке.


«Дворянин, блин, — не без горечи думала я. — И как он отреагирует, когда о моих догадках услышит? Может, не говорить? Точно ведь ничего не известно. Вдруг это у Кати такая реакция на стресс? Или просто совпадение каких-то физиологических факторов».


Однако внутренний голос стоял на своём: элементарная порядочность требовала обговаривать подобное на берегу. А если у меня чувство, будто я своей возможной беременностью крепко подвела Мелихова, то оно ложное — что вообще от меня зависело в сложившихся обстоятельствах?


— Екатерина.


Вздрогнув, я подняла взгляд на сотрапезника и обнаружила, что вместо того, чтобы есть, нервно крошу хлеб на тарелку.


— Прошу прощения. — Я незамедлительно положила несчастную, почти лишённую мякиша корочку. — Что-то… аппетита нет.


Мелихов кивнул и светским тоном заметил:


— Если вы не голодны, можем пройтись по парку. Возможно, свежий воздух благотворно скажется на вашем аппетите.


Действительно, что тянуть? Чем скорее мы поговорим и всё выяснится, тем меньше нервов уйдёт на подвешенное состояние.


— Да. — Я решительно отодвинула приборы. — Пройтись было бы замечательно.


Поднялась из-за стола, едва не свалив неловким движением стул. Мелихов последовал моему примеру, и мы в молчании покинули столовую. Миновали холл, вышли на крыльцо, и, поскольку молчать дальше становилось невмоготу, я предложила:


— Идёмте к бювету.


Это был единственный пришедший на ум ориентир.


— Лучше к дальней беседке, — в свою очередь предложил Мелихов. — Вы успели там побывать?


— Нет. — Я о её существовании даже не догадывалась. — Хорошо, давайте к беседке.


Мы спустились с крыльца и неторопливо двинулись через лужайку к парку.

— Георгий Константинович… — Раз спутник не спешил задавать вопросы, я решила взять инициативу в свои руки и расспросить о том, что интересовало меня. — Расскажите мне об усадьбе, пожалуйста. Столько слухов, выдумок… Клад, проклятие, дух старой барыни. Честное слово, так и хочется поверить во всякую чертовщину.


— Нет здесь никакой чертовщины, — поморщился Мелихов. — И клада тоже нет: тётушка была скупа, однако сокровища не копила.


— Тогда куда ушли деньги от продажи мебели? — немедленно парировала я, и граф заметно помрачнел.


— Деньги… Это не слишком симпатичная история, Екатерина Ва… Кхм. Кстати, коль уж вы просили называть вас только по имени, я прошу того же в отношении себя.


— Хорошо, Георгий. — В отличие от него, мне подобное обращение далось легко. И попытку уйти от прямого ответа я тоже проигнорировала. — Так что за некрасивая история с деньгами вашей тётушки?


Мелихов наградил меня полным сомнения взглядом и, спустя минутное молчание, произнёс:


— Ладно. Однако я рассчитываю на вашу скромность.


— Это само собой разумеется, — заверила я, порядком заинтригованная подобным дисклеймером.


Граф выдержал ещё одну паузу и начал:


— Для всех тётушка была одинока: старая дева, никогда не бывшая замужем и не имевшая иных родственников, кроме сестры — моей матери. Однако и она была молода, а будучи молодой — совершала ошибки. Таковой стал мой двоюродный брат Анатолий. Опасаясь за репутацию и не теряя надежды выйти замуж, тётушка отдала его честной бездетной паре в столице. Те растили мальчика, как сына, но либо допустили ошибку в его воспитании, либо дали о себе знать врождённые наклонности. Анатоль рос забиякой, а во взрослом возрасте пристрастился к картам и, м-м, прочим неблагородным занятиям. Дважды его пытались устроить на службу: сначала в армию, затем на гражданскую. Для этого тётушка втайне задействовала свои связи и платила немалые деньги, и приложи Анатоль минимальное усилие, он бы за пару лет поднялся туда, куда другие идут десять. Однако его больше интересовали карты и шумные компании, чем карьера, и оба раза он вылетел со службы со скандалом. Тогда тётушка предприняла последнюю попытку: решила его женить, чтобы остепенился. Но сделала лишь хуже: Анатоль узнал правду о своём происхождении и разглядел во внезапно обретённой родной матери неиссякаемый источник денег.


— Чувство вины — страшная вещь, — пробормотала я, догадываясь, что услышу дальше.


— Верно. — Мелихов бросил на меня слегка удивлённый взгляд. — Тётушка, чьё состояние и без того было подорвано реформой и тратами на карьеру Анатоля, была вынуждена потихоньку распродавать вещи. Она уволила почти всю прислугу, велела заколотить второй этаж, а от сына получала лишь одно: требования денег. Потом случилась та дуэль… — Мелихов запнулся. — Да, формально они запрещены, но это не останавливает тех, кто желает уплатить долг чести. Прежде Анатоль отделывался лёгкими ранами или противник вообще отказывался стреляться. Но в этот раз ему не повезло.


— Что окончательно подкосило вашу тётушку, — закончила я.


— Да. — Мелихов остановился, и до меня вдруг дошло, что мы уже давно идём по посыпанным галькой парковым дорожкам. — Так я, единственный наследник родителей, стал и наследником Катеринино.


— А свадьба? — осторожно напомнила я. — Что за условие жениться до сорокового дня?


— Вам это известно? — удивился Мелихов.


Я не стала отвечать на очевидно риторический вопрос. Тогда граф прочистил горло и неохотно признался:


— Таково условие получения наследства. Тётушка сильно переживала, что имение окончательно пойдёт по ветру, а лучшим лекарством от легкомысленности полагала брак. Потому, Екатерина, вчера я, вместо того, чтобы скакать в усадьбу, задержался в Кривоборье и договорился с отцом Сергием о нашем венчании в воскресенье. Как раз на сороковой день от тётушкиной кончины.


Теперь уже я ощутила срочную потребность прочистить вдруг пересохшее горло.


— Понятно. Только понимаете, есть одно обстоятельство… Я не уверена, что нам следует заключать этот брак.


Между мелиховских бровей залегла глубокая складка.


— И почему же? — резко уточнил он.


«Ну! Говори!»


Я нервно облизнула губы. Отвела было глаза, однако заставила себя снова посмотреть собеседнику в лицо.


— Понимаете, я точно не уверена… Просто есть вероятность, э-э, есть вероятность, что я…


«Да хватит уже экать и мекать! Говори!»


— Что я в положении. — Как с обрыва шагнула. — А навязывать вам чужого ребёнка было бы подлостью.

Глава 40

Пауза повисла дамокловым мечом. Я всматривалась в лицо Мелихова, но видела лишь ничего не выражающую каменную маску. И наконец не выдержала.


— Я понимаю, что подвела, что вы разочарованы… Но, согласитесь, такое нельзя скрывать!


— Девять барышень из десяти, — тон Мелихова был идеально ровен, — нет, даже девяносто девять из ста с лёгкостью скрыли бы подобное. Более того, были бы счастливы возможности выдать плод своей ошибки за законнорождённого наследника. И то, что вы решились признаться… — Он качнул головой. — Вызывает уважение. Несмотря ни на что.


Я поняла, что на время его ответа задержала дыхание, и рвано выдохнула.


Нет, это не окончательный вердикт. Рано надеяться.


— Скажите, Екатерина, — Мелихов смотрел отстранённо, словно сквозь толстое стекло, — с этим было связано письмо, которое вы отправили Арсению Дорохову на станции Колодезная?


Всё-таки рассказал Тихон. И ведь ещё на конверт взглянуть озаботился, зараза! Хотя, о чём я? Он действовал в интересах барина, так на что ругаться?


— Это не моё письмо. — Одна надежда, что Мелихов поверит на слово. — Перед самым отъездом Лиза попросила отправить конверт. Не знаю, что в нём было — я лишь довезла его до станции и отдала смотрителю.


Граф недоверчиво хмыкнул. Ещё немного помолчал, а затем с неожиданной жёсткостью постановил:


— Свадьба всё равно состоится. У меня нет времени искать новую невесту, а лишиться имения я не хочу. Вы сами сказали, что до конца не уверены в своём положении. А если ребёнок всё же родится. — Он равнодушно пожал плечами. — Эту проблему можно решить.


Отдав его на воспитание чужим людям, про себя закончила я. Как сделала мелиховская тётушка. Как, наверняка, поступали в этом времени многие светские дамы. Что такого-то?


— В воскресенье состоится свадьба, — между тем продолжал Мелихов. — Мы подпишем брачный контракт на пять лет, и я уеду. Вам будет ежемесячно выделяться определённая сумма; рассчитываю, вы станете тратить её с умом и на благо имения. И если в конце условленного срока я останусь доволен вашими трудами по возрождению Катеринино, вам не придётся сожалеть о потраченных на это силах и времени.


То есть ничего не изменилось? И я зря пережигала нервные клетки?


Да нет, изменилось, конечно. Достаточно посмотреть на закованного в латы отчуждённости Мелихова. Неужели это тот же самый человек, что ещё несколько часов назад так бережно вёз меня перед собой на коне?


— Я поняла вас. — Я всеми силами старалась держать лицо под стать собеседнику. — Благодарю за… рассудительность.


Мелихов криво и как-то некрасиво усмехнулся.


— Не за что. А теперь оставлю вас.


Он едва обозначил прощальный кивок и, не дожидаясь ответа, повернулся ко мне спиной. Зашагал прочь — прямой, как солдат почётного караула у Вечного огня на Красной площади. И когда исчез за деревьями, у меня ослабели колени. Захотелось сесть прямо на дорожку, однако, оглянувшись в поисках скамейки, я заметила в стороне что-то белеющее. Танком двинулась туда, надеясь обнаружить пресловутую дальнюю беседку, но вышла к знакомому бювету.


«Сойдёт», — решила я. Подошла к ротонде и, плюнув на всё, опустилась прямо на ступеньках. Прислонилась к каменному столбику, прикрыла глаза: ну, вот и всё. От брака отвертеться не удалось, но и из усадьбы меня не выгнали. А там, глядишь, предположение о беременности окажется ошибкой, и Мелихов…

Впрочем, Мелихов вряд ли теперь изменит ко мне отношение. Беременна, не беременна, а девичью честь не сберегла. Может, он даже радуется, что брак заявлен фиктивным. Пять лет как-нибудь переживёт, а потом женится на примерной барышне, которая родит стопроцентно его наследника. И всё у них будет хорошо. А я…


«И у меня будет, — твёрдо сказала я себе. — Хоть с ребёнком, хоть без. Мне уже офигеть как повезло: от Кабанихи вырвалась, голова на плечах имеется, крыша над этой головой есть, звание барыни тоже в наличии. Что ещё надо для бесприданницы в девятнадцатом веке? Вот и не раскисай. Лучше отскреби себя от ступенек и займись чем-нибудь полезным. Например, узнай, как здесь продукты заказывают. Или по двору пройдись, с Даринкой поговори, что там да как. Вчера толком и не изучила ничего. Опять же, Черногорцев вечером явится. Значит, надо отловить-таки Аристарха и выяснить, что он собирается делать с экзорцистом. А завтра приедет урядник… Впрочем, урядника можно скинуть на Мелихова. Он барин, вот пусть и разбирается».


Я тяжело вздохнула. Столько дел, а шевелиться край, как не хочется. Слишком много сил ушло на признание и последующий разговор.

Однако рассиживаться мне всё равно не дали. Зашуршали камушки под чьими-то шагами, и почти сразу раздался возглас:


— Барыня! А чегой-то вы тута делаете? Дурно вам, что ли?

Глава 41

Я с неожиданным усилием разлепила глаза и встретилась взглядом с невесть зачем забредшим сюда Ермолаем.


— Нет, со мной всё хорошо.


Без желания встала со ступенек — негоже барыне сидеть на земле перед прислужником — и тускло уточнила:


— А вы здесь зачем?


— Так это, барыня, ограду-то чинить. — Старик махнул рукой мне за спину. — Счас остальные придут, и займёмся.


То есть дальше предаваться меланхолии у меня не выйдет? Ну, и к лучшему. А уходить всё равно не буду, пока Тихону с Демьяном не выскажу, что думаю. Они разве сами управиться не могли? Обязательно деда в два раза старше себя надо было на помощь звать?


Потому я отозвалась банальным «Понятно» и, подбирая тему для продолжения разговора (не молчать же, в самом деле), спросила:


— Скажите, а что здесь было? — и указала на бювет.


— Знамо, что, — охотно ответил Ермолай. — Источник тута был, целительный. Поначалу колодец выкопали, а потом старый барин велел заместо него лепоту каменную поставить.


Старый барин — это отец мелиховской тётушки? Замужем-то она не была. Хотя не принципиально.


— А сейчас почему вода не течёт?


Старик развёл руками.


— Не ведомо, барыня. Лет десять назад пересох — как раз в тот год, когда Дунька утопла.


— Дунька? Кто это? И почему она утонула?


— Сенная девка, — пояснил Ермолай. — Любимицей барыни была до тех пор, пока тот молодой барин не приехал.


У меня появилось нехорошее предчувствие, что сейчас я услышу историю в духе «Бедной Лизы».


Или «Бедной Кати», как её бы рассказывали, не успей Демьян вытащить «барышню» из пруда.


— Дуньку барыня сильно привечала. — Старик с явным удовольствием погрузился в воспоминания давно минувших дней. — Работы много не давала, платья свои старые дарила. Так что ходила Дунька чисто благородная. Потому молодой барин, когда приехал, сразу её выделил. Бог знает, что там у них было: по согласию али нет. Да ток барин вскорости уехал, а Дуньку барыня на задний двор отослала и платья все отобрала. Ну, Дунька походила-походила да и не выдержала. Вот прям с этого обрыва бросилась.


— Чего не выдержала? — повинуясь наитию, спросила я, и Ермолай как-то замялся.


— Понимаете, барыня, не простили ей. Больно она заносилась, покуда при старой барыне была. Вот и аукнулось.


Ясно. Затравили. Но я думала за то, что девичью честь не сберегла, а, похоже, в крестьянской среде отношение к этому было иным.


Хотя утопившейся Дуньке оно без разницы.


— Её ведь так и не нашли, — между тем продолжал делиться прислужник. — Правда, лежать бы ей за оградой, да как-то всё равно… Нехорошо сложилось.


Не нашли?


— А как же тогда узнали, что она утопилась?


Может, сбежала на фиг, как пришлось бы бежать мне, если бы не Мелихову срочно не понадобилась жена.


— Так Даринка рябая видала, — объяснил Ермолай. — Она ещё остановить Дуньку пыталась, да та и слушать не стала — прыгнула. А покуда Даринка мужиков позвала, тело и унесло. Тут омут да течение вон какие!


— Понятно, — протянула я.


И только собралась уточнить, кем же был тот заезжий барин (не Мелихов же, нет? Его бы старик иначе назвал), как со стороны послышался шум, и к бювету вышли прислужники, снаряжённые молотками и свежими досками. Разговор, естественно, пришлось прервать, однако я, помня о намерении провести «воспитательную работу», отозвала возглавлявшего отряд Тихона на пару ласковых.


— Вы только не серчайте, барышня. — Прислужник даже растерялся от почти неприкрытой агрессивности моего наезда. — Дед Ермолай сам в помощники напросился, вот вам крест. Скучно ему на воротах день-деньской сидеть, а тут вон развлечение какое-никакое.


— Развлечение? — Я понимала, что надо быть спокойнее, но детская обида на сдавшего меня Мелихову прислужника так и подзуживала хоть немного отыграться. — Ну хорошо. Только смотри у меня: старика чтобы работой не нагружали! Вас пять лбов здоровых, уж сами как-то управьтесь.


— Управимся, барышня, — заверил Тихон. — Не извольте беспокоиться. И тут это ещё. — Он запнулся. — Барин велел вам передать, как увижу.


И протянул мне связку ключей.


«Даже так. — Это было глупо, но затопившая горечь чувствовалась на языке разгрызенной таблеткой. — Не отдал сам, передал через Тихона. И что, до свадьбы со мной общаться не будет?»


Ну и пусть не общается. Тоже мне, великая потеря.


— Спасибо. — Я забрала ключи и подчёркнуто хозяйским жестом прицепила кольцо к поясу. — Когда будете чинить ограду, укрепите её как следует. Больше несчастные случаи здесь не нужны.


— Будет сделано, барышня! — заверил прислужник, и я, величаво кивнув, отправилась через парк к дому.

В конце концов, теперь ничего не мешало мне закончить с осмотром второго этажа, выбором комнаты для ночёвки Черногорцева и прочими намеченными на сегодня делами. А если вновь столкнусь с Мелиховым, так что с того? Я ведь с ним не ссорилась, верно?

Глава 42

Лев Черногорцев был доволен. Ещё чуть-чуть, и он наконец-то переломит упрямство хозяев Катеринино. Откровенно нелепое, кстати: если они не способны воспользоваться тем, чем владеют, пусть уступят место более достойному. Предлагаемое взамен имение в Тамбовской губернии отнюдь не плохой вариант, ведь у него только один недостаток.


Его не сделать прибыльным.

Всего одна ночь, рассуждал Черногорцев, пока кучер Андрейка вёз его по ухабам сельского просёлка. Пусть хозяева запомнят её на всю жизнь, пусть утром сами умоляют его забрать проклятую усадьбу. И тогда до безбедной жизни останется меньше полушага.


«Я знаю, чего хочу. И я добьюсь».

Как всё-таки удачно упала та люстра! А Шульц — идиот. Пробраться в дом, выстукивать клад… Даже такому дурню должно было быть понятно: ценность имения не в мифическом золоте, спрятанном умершей старухой! Но нет, бывший управляющий вляпался в воровство, пусть и неслучившееся.

ТЕЛЕГРАМ

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Большая библиотека с любыми жанрами и авторами

Большая Библиотека

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги