О. О, блин!


— Нет. — Я подавила неуместный и, что скрывать, истеричный смешок. — Но ничего страшного. Найду, в чём венчаться.


На крайний случай, и домашнее платье сойдёт. Не выгонят же меня из церкви за несоблюдение дресс-кода?


В ответном кивке Мелихова чувствовалось сомнение. Однако он ограничился повторённым пожеланием спокойной ночи и оставил меня одну.

А я перевернулась на живот и с тихим стоном уткнулась лицом в подушку.


Ну как так? Как можно было забыть, что невесте нужно платье? Может, это оттого, что я не воспринимала предстоящее венчание как что-то серьёзное? И для меня важнее прочесть заранее брачный договор, чем до мелочей продумать свадебный наряд?


— Завтра, — невнятно сказала я в подушку. — Приходите завтра, а сегодня я болею и не хочу ни о чём думать.


Повернулась на бок, подгребла под щёку прохладную сторону подушки и закрыла глаза, отгораживаясь от всех «надо».


Однако нашлась мысль, что сумела проскользнуть через заграждение: интересно всё-таки, зачем мавке понадобился Мелихов? Перепутала с Анатолем (кто его знает, как мавки живых различают)? Мстит родственнику старой барыни? Или что-то ещё?


«Скоро узнаю. Вот только сначала разберусь с замужеством».

Глава 65

Как и обещал Мелихов, позже ко мне зашла Даринка. Проверила печку, принесла чаю, подала свежих носовых платков и только собралась уходить, как я остановила её неожиданным вопросом:


— Скажи, а где можно свадебное платье раздобыть? Мне к послезавтрашнему дню нужно.


Прислужница уставилась на меня, словно получила распоряжение «принести то, не знаю что», и стало очевидно: нигде не раздобыть. Раньше надо было думать.


— Н-не ведаю, барыня, — промямлила Даринка. — В деревне вам точно не сошьют, это, пожалуй, в Задонск ехать… Если тольк старой барыни сундуки посмотреть…


Что? Перед моим внутренним взором встал пресловутый портрет: это мне в таком платье замуж выходить предлагается?


Не говоря уже о том, что надевать вещи покойницы как-то… Кхм. Ещё бы Дунино платье предложила — из тех, что дарила ей покровительница.


— Ты, Катерина, сразу не отмахивайся, — вдруг произнёс у меня над ухом невидимый Аристарх, и я даже воздухом поперхнулась от неожиданности.


Вот же привычка пугать своими ценными замечаниями!


А домовой между тем продолжил:


— Посмотри завтра сундуки — глядишь и найдётся что.


Угу. Свадебное платье от нечистой силы — чтобы во время службы превратилось в рваньё. Гениальная идея.


Однако высказать едкое замечание вслух я не могла. А поскольку выбора особенно не имела, ответила Даринке:


— Хорошо, завтра взглянем на сундуки.


Как любил говорить мой отец: не можешь ехать, куда хочешь, езжай, куда можешь. А там разберёмся.

Для разнообразия ночь прошла спокойно. И поскольку прислужникам вновь был отдан приказ не тревожить барыню, моё «доброутро» началось ближе к обеду. Впрочем, мне это пошло на пользу: проснулась я, чувствуя себя почти здоровым человеком. К вечеру, разумеется, ситуация могла в корне измениться, но пока я бодро умылась, оделась и отправилась «решать вопросики».

— Свадьба! — Агафья как стояла, так и села — хорошо ещё, что на табурет, а не мимо. — Да как же… А гости? А кладовые? А готовить-то когда?..


— Гостей не будет, — успокоила я. — Приготовишь нам с барином ужин попраздничнее да остальным прислужникам что-нибудь этакое. Разрешаю не стесняться.


Кухарка собрала лоб морщинами и, уже явно составляя в уме будущее меню, с толикой рассеянности отозвалась:


— Поняла, барыня. Всё сделаю.


Я ободряюще кивнула ей, поставила галочку в мысленном списке и пошла на задний двор, рассчитывая застать там Тихона.

— Не извольте беспокоиться, — ответил прислужник сразу же, как я изложила дело. — Барин ещё вчера распорядился. Карету подготовим чин чином, дождь только этот… Ну, даст Бог, до завтрего закончится.


Дождь и впрямь продолжал идти: монотонный и осенний. Не знай я его причины, присоединила бы надежды к Тихоновым, а так лишь сказала:


— Всё-таки рассчитывай на самый дурной случай: если не прекратится.


— Понял, барышня.


На том мы разошлись, и у меня осталось только одно срочное дело: платье.

А, ну ещё завтрак (или обед, с какой стороны посмотреть), но его вряд ли можно было считать чем-то особенным. Насколько я знала, Мелихов вновь куда-то уехал, а значит, мне «грозил» исключительно быстрый перекус в своей комнате: не заставлять же прислугу накрывать стол ради меня одной?


Потому я собиралась быстренько осмотреть вещи прошлой владелицы, выяснить, что за наряд прочил мне Аристарх, а после уже подкрепить силы и заодно обдумать результаты осмотра.


Однако с этого момента всё начало идти не по плану.

Прежде всего, вернулся Мелихов. Изрядно (но хотя бы не насквозь) промокший, он разыскал меня возле кладовой, откуда прислужники под руководством Даринки вытаскивали два больших сундука. Их предполагалось оттащить в гостиную и там уже всё пересмотреть при естественном освещении.


— Доброго дня, — поздоровался со мной Мелихов. Жестом велел прислужникам продолжать и продолжил: — Давно проснулись? Вижу, сегодня вам получше.


— Да, гораздо, — подтвердила я. — А проснулась недавно — потому, наверное, и чувствую себя неплохо.


— Сон — прекрасное лекарство, — согласился Мелихов и осведомился: — Полагаю, вы завтракали?


Вот тут мне следовало соврать, однако я взяла и брякнула правду:


— Нет ещё. Сразу занялась делами.


Естественно, граф немедленно посуровел и заявил, что в таком случае распорядится накрывать обед. Я бы, может, и попыталась его переубедить, но вовремя сообразила, что у него самого завтрак, как в той рекламе, был давно, а йогуртов для перекуса в усадьбу не подвезли.


«Ладно, пообедаю. — Тем более мой желудок воспринял этот разговор с однозначным энтузиазмом. — Заодно выясню, куда и зачем он ездил».

Глава 66

Несмотря на то, что её внезапно озадачили свадебным пиршеством на завтра, обед Агафья приготовила более чем достойный. Оценив занимавшие стол разносолы, я решила, что расспросы подождут, и с аппетитом наверстала всё пропущенное из-за болезни и позднего подъёма.

Однако к тому моменту, как Даринка подала чай, я уже была готова расспрашивать. И, пригубив из фарфоровой чашечки ароматный напиток, светски поинтересовалась:


— Получилось то, за чем вы ездили?


— И да, и нет, — отозвался Мелихов. Помолчал и без желания пояснил: — Поскольку до Катеринино я добирался налегке, вещи отправил почтовым обозом. Я рассчитывал, что вчера они прибыли в Кривоборье, однако, видимо, что-то задержало почту.


— Там было что-то важное? — Иначе зачем Мелихову лично кататься в деревню да ещё в погоду, когда хорошая собака хозяина на улицу не выставит?


Мелихов смерил меня взглядом, в котором читалось сомнение, однако ответил как есть:


— Да. Я предполагал, что вы, м-м, окажетесь не совсем готовы к свадьбе, и взял на себя смелость приобрести необходимое. Но, похоже, обстоятельства сложились против этого благого намерения.


— Всё равно, спасибо вам большое! — Почему-то меня до глубины души тронул его поступок. — А с платьем я что-нибудь обязательно придумаю. Аристарх вот помочь обещал.


Мелихов прочистил горло и осторожно уточнил:


— При всём уважении к вашему помощнику, уверены ли вы, что это не грозит, кхм, последствиями?


— Не уверена, — честно призналась я. — Но ведь и с замыслом Аристарха пока толком не знакома.


Разумеется, сомнения собеседника это не развеяло.


— Так это он посоветовал вам поискать среди вещей тётушки? — уточнил Мелихов.


— Он, — подтвердила я, и граф вынужденно склонил голову.


— Хорошо. Вы не будете возражать, если я поприсутствую при поисках?


Интересно, зачем ему? Обычно мужчины терпеть ненавидят женское «копание в шмотье». Или это из-за важности свадьбы для него? Стремится всё контролировать, чтобы не возникло никаких сюрпризов?


— Конечно, нет.


В конце концов, мне без разницы, а если ему так будет спокойнее, почему бы нет?

Сундуков старой барыни оказалось пять штук, и они, без преувеличения, заняли половину свободного пространства гостиной.


— Пф-ф-ф! Ой!


Из первого открытого Даринкой сундука вырвался целый рой моли, и прислужница поспешила захлопнуть крышку.


— Там уже смотреть нечего, — философски резюмировала я. — Можно сразу выбрасывать.


— Не скажите, барыня! — немедленно возразила Даринка. — А пуговицы да украшения, нитки золотые да серебряные? Надоть просто его на двор вытащить, да там и перебрать.


— Хорошо. — Копаться в съеденных молью вещах у меня желания не было, однако разбрасываться возможными ценностями тоже не стоило. — Когда дождь закончится, займёмся. А теперь открывай следующий, только осторожнее.


Прислужница выполнила распоряжение, и этот раз в гостиную вырвались не серые бабочки, а сильнейший нафталиновый дух.


— Ф-ф-фу! — замахала я рукой. — Пчхи! Открывай окна, нечего всякой гадостью дышать!


И, подавая пример, сама бросилась к ближайшему.

Шум и запахи дождя перебили специфическую вонь (от которой у меня почти сразу начало ломить виски — индивидуальная непереносимость), и Даринка стала по одному извлекать из сундука предметы гардероба.


Платья начала девятнадцатого века, разнообразные жакеты, туфельки без каблука — словом всё то, в чём старая барыня должна была блистать на балах своей молодости и что совершенно не годилось сейчас.


— Давай следующий, — махнула я Даринке, убеждая себя не разочаровываться раньше времени.


Не зря же Аристарх призывал не спешить с отказом.

Не зря. В этот сундук, похоже, убрали те вещи, за которые Дуню так не любила остальная прислуга. Платья достаточно современные, по-девичьи светлые, некоторые вроде бы с длинным рукавом (актуально для погоды за окном), но…


Но я категорически не хотела надевать на себя то, что при жизни носила мавка. Суеверие, брезгливость, да даже здравый смысл: вдруг узнает и разозлится ещё сильнее? — всё было против того, чтобы взять платье из этого сундука.


— Это Дунины вещи, — пустым голосом уточнила я у Даринки, и прислужница, как-то съёжившаяся, стоило ей увидеть платья, дёргано кивнула.


— Понятно. — Я открыла рот, чтобы велеть закрыть сундук (а после, возможно, вообще сжечь его содержимое), как вновь раздался голос невидимого Аристарха.


— Погодь, — властно произнёс домовой. — Ну-ка подойди, да сама каждую из одёжек доставай и в сторону откладывай. Я скажу, на какой остановиться.


Я невольно бросила быстрый взгляд на Мелихова: доселе тот присутствовал в гостиной исключительно в качестве статиста. Сидел себе в кресле чуть в стороне и расслабленно следил за мной и Даринкой. Однако сейчас он весь подобрался и подался вперёд: неужели тоже слышал Аристарха? А когда наши взгляды встретились, едва заметно кивнул: действуй.


«Ну ладно».


Я принялась доставать платье за платьем и аккуратно складывать их на крышку стоявшего рядом сундука.


— Не годится, не годится, не годится, — бубнил над ухом домовой. — А ну-ка, стой! Нет, тоже ношеное. Ага!


«Что ага?» — едва не ляпнула я вслух, и Аристарх в унисон распорядился:


— Вынай!


И я вытащила из сундука его.

Пастельно-жёлтое, где жёлтого была буквально капля, закрытое, с длинными кружевными рукавами и украшенной кружевом грудью. Простой силуэт, мягкие складки — похоже, именно отсутствием вычурности оно в своё время не приглянулось Дуне.


— Годится! — уверенно заявил домовой.


А я приложила платье к себе, подняла взгляд и встретилась глазами с Мелиховым. По-глупому вспыхнула, а он спокойно кивнул и подтвердил вывод Аристарха:


— Да, подходит.


И я, стоя с пунцовыми щеками, вдруг отчётливо осознала: завтра моя свадьба. Первая за две жизни (Кабанихин фарс не в счёт). И несмотря на все обстоятельства, для меня это было важно.

Глава 67

Вторая ночь без происшествий сама по себе оказалась происшествием.


«Дожили, — не без насмешки думала я, умываясь из серебряного тазика. — Докатились. От спокойной жизни дёргаться начинаем».


С другой стороны, дождь так и не прекратился — мавка отступать не собиралась.


— Зато примета добрая, — пробормотала я, выглянув в окно, и принёсшая завтрак Даринка с энтузиазмом подтвердила:


— Так и есть, барыня!


Я рассеянно улыбнулась ей, села за накрытый накрахмаленной скатертью столик и поняла, что нервничаю, причём не из-за нежити и подтопления усадьбы, а из-за свадьбы. Хотя, казалось бы, с чего? Как в этом времени проходит венчание, мне было прекрасно известно, сюрпризов (как в прошлый раз) ждать не приходилось. Даже от мавки — вряд ли она дотянется аж до Кривоборья.

Мой взгляд как магнитом притянул висевший на дверце шкафа свадебный наряд. Вчера Даринка мужественно перекопала оставшиеся сундуки и нашла там не только отрез газа, который можно было пустить на фату, но и несколько искусственных цветков флёрдоранжа. Туфли я оставила свои: неважно, что они плохо подходили по цвету, зато гарантированно были по ноге. Что же до украшений, то Мелихов презентовал мне жемчужный гарнитур почившей тётушки (попросив, впрочем, не снимать и ладанку). Таким образом я была экипирована не хуже, чем Лиза для своей свадьбы, однако у Даринки всё равно нашлись поводы повздыхать.


— Эх, без родительского благословения! — бубнила она. — И серьги-то вдеть некому: я незамужняя, Агафья — вдова, да и муженёк у неё был — врагу не пожелаешь. И поедете-то вместе, и поясок, поясок с узелками вам надеть бы от сглазу.


— Я сирота, — спокойно отвечала я. — А что до остального, обойдусь как-нибудь. Ты же булавки в подол собралась вкалывать? И золотой рубль, чтобы в обувь положить, тоже приготовили.


Даринка на это только головой качала: её суеверная крестьянская натура с трудом принимала любые расхождения с тем, «как положено». И даже не догадывалась, что своим бурчанием подкидывает дров в огонь моей нервозности.

Из-за которой, кстати, за завтраком я едва-едва влила в себя чай и впихнула маленький пирожок с мясом: организм напрочь отказывался есть.


«Вот свалюсь в обморок прямо в церкви, — хмуро думала я, пока прислужница суетилась вокруг, помогая одеться. — Мелихов точно в экстазе будет: что ни свадьба, то происшествие».


— Вам волосы как прибрать? — отвлеклась от причитаний Даринка (а заодно отвлекла меня). — Как полагается, в две косы заплесть?


— Да. — Мне этот момент был глубоко безразличен. — И уложи как-нибудь красиво.


Последнее прислужница выполнила со всем старанием, соорудив у меня на голове подобие французских кос, сплетённых корзинкой. Приладила сверху фату с флёрдоранжем, расправила её воздушные складки и отступила, не без удовлетворения глядя на дело своих рук.


— Ах, хороши вы, барыня! Ей-богу, хороши!


Я поднялась со стула, чуть отошла, чтобы лучше себя видеть. Ну да, невеста-берёзка, античная статуя, а не «баба на самоваре», как была в платье Лизы. И хорошо, что лицо скрыто фатой — не видно, какая я бледная и нервная.

В дверь стукнули (у меня сердце подпрыгнуло), и голос Тихона с той стороны сообщил:


— Там это, карета готова. И барин ожидает.


— Не положено! — немедленно заявила Даринка самым экспертным своим тоном. — Барину надо отдельно ехать!


Однако я почти в унисон с ней громко ответила:


— Выхожу!


В последний раз окинула себя взглядом и, сцепив зубы, чтобы не вздумали стучать, вышла из спальни.

Мелихов был одет в военную форму — уж не знаю, почему он выбрал её, а не гражданский костюм, как для свадьбы с Лизой. Однако мундир ему, несомненно, шёл, и сердце моё против воли дрогнуло.


А когда он проникновенно произнёс:


— Вы обворожительны, — и подал мне руку, я покраснела буквально до корней волос, хотя, казалось бы, банальнее комплимента ещё поискать.


— Карета у крыльца, — между тем продолжил Мелихов. — Вы готовы ехать?


Готова, не готова — надо.


— Да, — отозвалась я неожиданно слабым голосом, и тут рядом с нами раздалось недовольное:


— От торопыги! А присесть на дорожку? Я уж молчу, что пред образами вашими надо. Но хотя б меня уважьте, а?


Мы с Мелиховым переглянулись, и он распорядился:


— Даринка! Принеси в гостиную образ Богородицы.


Прислужница тут же утопотала, а мы чинно направились следом, чтобы исполнить часть свадебных ритуалов, которую невидимый Аристарх посчитал совершенно необходимой.

И, как оказалось, не просто так.


— Я долго рассусоливать не буду, — произнёс невидимый домовой, когда в гостиной я опустилась на софу, а Мелихов с прямой спиной сел на стул. — Попусту не ссорьтесь; ежели что не так — поговорите, прежде чем сделать; советуйтесь друг с дружкой, благо умом оба не обделены. Да шибко не задерживайтесь: вода подступает, а без хозяев в доме у меня сил меньше. И вообще, как бы ночью Катерине на разговор идти не пришлось.


Вряд ли Аристарх ставил перед собой такую цель, однако мне ярко припомнился бородатый анекдот о том, что если при мигрени намазать седалище бальзамом «Звёздочка», то головная боль надолго отступит на второй план. Я нервничала по поводу свадьбы? Всё, как отрезало. Зато теперь буду нервничать по поводу переговоров с мавкой. Просто огонь-метод!


Мелихов, которого наверняка посетили схожие мысли, неодобрительно покачал головой, и домовой, безошибочно всё поняв, закруглился:


— Ну, теперича поезжайте.


Однако тут Даринка наконец-то внесла икону, торжественно установила её на стол, и нам с Мелиховым пришлось ещё пару минут посидеть, теперь уже перед образом. Когда же традиция была соблюдена, жених поднялся первым. Галантным жестом протянул мне руку и не без торжественности вывел из гостиной.

Мы миновали холл и наконец-то вышли на крыльцо, где мокли под дождём четвёрка украшенных лентами лошадей и карета, блестевшая от воды, как от свежего лака. Тихон, к счастью, догадался укрыться под крышей, но, завидев нас, незамедлительно запрыгнул на козлы.

Опираясь на руку Мелихова, я сошла по скользким каменным ступенькам. Дождь почти прекратился, небо как будто посветлело, и это внушало надежду, что мавка устала и всё же отступится.


«Хорошо бы, — подумала я. — Не хочу сегодня никаких переговоров».


С помощью Мелихова забралась в карету, и, когда напоследок выглянула из окошка, порыв ветра в поднебесье на несколько мгновений разорвал серую завесу. Из облачной тюрьмы вырвался яркий луч — напоминанием о том, что даже над самыми плотными тучами всегда светит солнце.


И ещё обещанием: всё будет хорошо. Рано или поздно, так или иначе.

Глава 68

О том, что до сих пор так и не видела брачный контракт, я сообразила где-то на полпути к Кривоборью. Карета в очередной раз застряла в грязи (двое суток дождя даром не прошли), ехавшие на запятках Демьян и Лука в очередной раз соскочили, чтобы её подтолкнуть, а ко мне вдруг пришло это простое соображение. И я, естественно, не постеснялась поделиться им с Мелиховым.


— Бумага ждёт вас в усадьбе, — только и ответил граф, причём за его сдержанностью мне послышалась уязвлённость.


Он воспринял это как недоверие? Сомнение в его честности? Но, с другой стороны, получалось, что я иду на сделку, фактически не зная условий контракта. Тоже не особенно приятное чувство. И вообще, почему Мелихов сам не напомнил о документе? Он-то не мучился с простудой.


От последней мысли засвербило в носу, и я выдала скомканное:


— Пчхи!


— Мёрзнете? — тут же всполошился граф. — Вот, укройте ноги пледом. И шаль, Даринка должна была положить шаль.


Он помог мне укутаться и, сам того не зная, заботой усмирил решившую поднять голову подозрительность.


Мелихов был слишком джентльмен, чтобы играть нечестно хоть в чём-то.


«Если в договоре мне что-то не понравится, мы наверняка сможем договориться. В крайнем случае напомню про "должок", хотя это совершенно не благородно».

А за забрызганным грязью окошком плавно уплывали назад бледно-жёлтые холмы, золотые рощи, сжатые поля. Небо висело низким серым пологом — ни намёка на проскочивший было солнечный луч, — но хотя бы больше не проливало слёзы. Вот вдали показались и исчезли крыши Катеринино, вот мы свернули на Кривоборье, к хорошо видной издалека церковной колокольне. Сердце нервно переползло ближе к желудку, ладони отчаянно потели. Я старалась не грызть губы, а бледность по-прежнему удачно скрывала фата, однако Мелихов всё же уловил мою тревожность.


— Отчего-то мне кажется, — заметил он, — вы меньше переживали, когда исполняли роль Елизаветы на прошлой свадьбе.


— Тогда я знала, что ничего не выйдет, — честно ответила я. — Что венчание не состоится. Потому и не волновалась. А сейчас всё… по-настоящему. Пускай и на пять лет.


Вроде бы не сказала ничего особенного, однако черты Мелихова как будто затвердели.


— Именно сейчас вам не о чем волноваться, — уронил он, и разговор вновь оборвался.

Карета проехала через всю деревню, вызвав необычайное волнение у детворы и дворовых собак. А взрослые уже толпились во дворе церкви — похоже, о женитьбе «благородия графа Мелихова» здесь знали чуть ли не с моего приезда в имение.

Наше появление было встречено радостным шумом. На пороге церкви стояли трое представительных мужчин и три женщины — все одетые в праздничную одежду.


— Свидетели, — вполголоса пояснил Мелихов, помогая мне выйти из кареты. — Я попросил отца Сергия договориться с самыми уважаемыми людьми деревни.


Мне припомнилась Лизина свадьба: там свидетельницами со стороны невесты выступали лучшие подружки-дворяночки (Кате, разумеется, эту роль не предложили), а со стороны Мелихова — два офицера. Интересно, насколько моветон для аристократа брать в свидетели крестьянина? Мне-то этот момент был глубоко безразличен, а вот графу, пожалуй, пришлось усмирять дворянскую гордость.


«Значит, для него было важнее, чтобы свадьба прошла без лишней огласки, — решила я, вежливо отвечая на приветствия явно польщённых честью свидетелей. — Иначе пригласил бы кого-нибудь, как на венчание с Лизой».

Тут на крыльцо вышел отец Сергий в расшитом золотом облачении, и думать о посторонних вещах стало некогда. Нас с Мелиховым торжественно повели под высокий церковный свод, расписанный библейскими сюжетами и ликами святых.

С дальнейшим я уже была частично знакома. И с белым платом перед аналоем, и с зажжёнными свечами в руках, и с обменом кольцами — золотым и серебряным. Как полагалось, отец Сергий вопросил, не связаны ли мы иными узами, препятствующими вступлению в брак, на что получил заведомо отрицательный ответ.


Дальше я действовала уже наугад, судорожно вспоминая предсвадебные наставления Кабанихи и пользуясь тем, что первым любое действие совершал будущий супруг. Мы с Мелиховым сделали по три глотка вина из поданной чаши, и отец Сергий торжественно соединил наши руки. Затем мы трижды обошли вокруг аналоя, выслушали финальные молитвы и, наконец, подошли к самому волнительному лично для меня моменту.


— Господи, Боже наш, славою и честию венчай я их! — напевно произнёс отец Сергий, и я подрагивавшими от волнения руками подняла фату.

От нас не требовалось целоваться взасос — всё-таки церковная церемония. И вообще, сколько поцелуев уже случилось в моей жизни, пускай и прошлой? Не сосчитать. Потому не было совершенно никаких поводов обмирать и краснеть, как школьнице, только я всё равно обмерла и покраснела под тёмным мелиховским взглядом. Поспешила отгородиться от него хотя бы вуалью ресниц, и тут губ коснулось тепло чужого дыхания. Очень деликатное и настолько мимолётное, что я невольно потянулась следом. К счастью, почти сразу сообразила, что делаю, распахнула глаза… и как с вершины «американских горок» ухнула в магнетически глубокий взгляд.


Хорошо, что церемония ещё не закончилась. Пока нас подводили к царским вратам и говорили напутственное слово, пока торжественно снимали венцы, пока мы, а после свидетели, вписывали свои имена в книгу регистраций, забавно называемую «брачным обыском», я успела хотя бы внешне взять себя в руки.


А потом мы вышли из церкви, и на нас хлынул буквально ливень из зёрен и мелких монеток, обещающих достаток до конца дней. Ликующие крики, радостные лица (хотя кем мы были для этих людей? Поводом для праздника в череде будней?), вдруг отчётливое ощущение кольца на безымянном пальце…


Граф Мелихов всё-таки выполнил условие покойной тётушки и стал хозяином Катеринино. А я… Я вышла замуж.

Глава 69

На обратной дороге меня накрыло. То ли из-за недолеченной простуды, то ли из-за нервной встряски, но накатила такая лютая усталость, что руку поднять тяжело. Свою лепту, конечно, внесли и неизменная тряска, и пасмурный пейзаж, и вновь начавший накрапывать дождь. Будь это настоящая, а не фиктивная свадьба — с родными, друзьями, гостями, со взаимными чувствами, в конце концов, — мою бодрость подпитывали бы влюблённость и радость окружающих. Но чего не было, того не было, и я с трудом «держала лицо», не желая огорчать Мелихова.


Примет ещё на свой счёт, хотя совершенно ни при чём.

— Екатерина, вы плохо себя чувствуете?


Эх, сразу фату не накинула, потом постеснялась, а теперь придётся отвечать правду. Ложь ведь Мелихов сразу прочтёт, к бабке не ходи.


— Да, не очень хорошо. Наверное, из-за болезни — не успела ещё оправиться до конца.


Вроде бы неплохое объяснение придумала, задеть графа не должно.


— Мне жаль. — Зато огорчился Мелихов искренне. — Потерпите, скоро приедем.


— Да, я запомнила дорогу. — Я вымучила из себя улыбку. — Не волнуйтесь понапрасну.


В ответ Мелихов только головой покачал и заботливо поправил плед, укутывавший мои колени.

Чем больше карета приближалась к усадьбе, тем сильнее становился дождь. Складывалось впечатление, что мавка передохнула и взялась за дело с удвоенной энергией.


«Ну что мы ей все сделали? — мрачно думала я, глядя на исчёрканное каплями стекло окошка. — Ладно, старая барыня или Шульц — её претензии к ним более чем понятны. Но я и Мелихов? Или она не успокоится, пока усадьба не придёт в запустение окончательно?»


Тут мои раздумья перепрыгнули на Аристарха — вот уж кто как лев сражается за старый дом! И сразу же проскочила малодушная мыслишка: хорошо бы он ещё день-два продержался своими силами. Потому что с корабля на бал (или из церкви в подвал) я сейчас была абсолютно не готова.

И во многом поэтому, выдержав по приезде новую порцию обсыпаний и пожеланий, я негромко спросила у Даринки, украдкой утиравшей слёзы радости:


— Что там, подвал не затопило ещё?


— Господь с вами, барыня! — неподдельно удивилась прислужница. — С чего его топить-то должно? Мы вон как от реки высоко!


Так-с, похоже, битва домового «на первый взгляд как будто не видна».


— Дожди, — неопределённо пояснила я, и Даринка с прежним недоумением развела руками:


— Да вроде сухо всё. Я, правда, сегодня туда не спускалась, ток и Агафья не жаловалась. Изволите, чтоб проверила?


— Не надо. — Любые дурные новости быстрее принесёт Аристарх. — Пчхи!


И вот не собиралась же чихать, а оно, как нарочно, в носу засвербило! Да ещё и Мелихов закончил отдавать Тихону какие-то распоряжения и подошёл к нам.


— Вам нужно лечь. — Таким тоном военачальники отдают приказы. — Даринка, помоги барыне.


— Подождите! — Не то, чтобы Мелихов был не прав, однако… — Агафья ведь готовила праздничную трапезу, нельзя обидеть её невниманием! И потом, мне всё-таки хотелось бы завершить формальности, связанные с браком.


Последнее я произнесла с таким значением, что дурак бы догадался — это о брачном контракте. Мелихов же дураком не был, потому едва заметно поморщился (да что же он так упорно не хочет, чтобы я прочла эту бумагу?) и ответил:


— Не волнуйтесь, идите к себе. Об остальном я позабочусь.


Это каким же образом, интересно? Но уточнять я не стала — и так держалась преимущественно на упрямстве. Потому позволила Даринке увести себя в комнату, а там — помочь сменить свадебный наряд на домашнее платье. По уму стоило бы переодеться в сорочку да и лечь, однако я допускала, что ещё придётся трясти Мелихова насчёт выполнения его «позабочусь».

Как ни удивительно (или вообще не удивительно?) последнее делать не пришлось. Даринка ещё не закончила убирать в шкаф подвенечный наряд, а в дверь уже вежливо постучали.


— Ну чегой там? — недовольно прокомментировала прислужница.


Открыла, и в комнату вошёл Демьян, нагруженный большим подносом. А уж как этот поднос был уставлен — на всех прислужников вместе взятых хватило бы. И ароматы от него шли соответствующие: у меня моментально потекли слюнки, а желудок приветственно заворчал.


— Ох ты ж, батюшки! — всплеснула руками Даринка. — Давай-ка сюда, сюда ставь!


Демьян сгрузил ношу на столик и спросил:


— Ещё чего надоть, барыня?


Всё, перестала барышней быть, улыбнулась я про себя. И ответила:


— Ничего, спасибо. Если у барина поручений нет, отдыхайте и празднуйте.


Прислужник поклонился, собрался уходить, но едва не столкнулся в дверях с Мелиховым.


— Всё принёс? — строго осведомился граф, до сих пор не сменивший офицерскую форму на гражданское одеяние. — Печь проверил, дров достаточно?


— Никак не проверил, барин, — повинился Демьян. — Счас сделаю.


Мелихов царственно кивнул и подошёл ко мне. Вполголоса заметил:


— Вам бы лечь. Не желаете сменить платье?


— Пока нет, — отозвалась я, гадая, есть ли у его слов иная причина, кроме заботы. — Надеюсь, весь этот Лукуллов пир не для меня одной? Вы присоединитесь?


— Если вам не будет в тягость, — вежливо ответил Мелихов. Бросил быстрый взгляд на работавших прислужников и достал из-за борта мундира сложенную втрое бумагу. — Вот то, с чем вы желали ознакомиться.


Надо же, принёс и даже отдал без напоминаний! Выходит, нет никакого подвоха?


«А вот сейчас узнаю», — подумала я и развернула листы плотной бумаги.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 70

Честно скажу, часть меня ждала, что в документе будет не всё чисто. Однако Мелихов и впрямь прописал только те пункты, о которых мы договаривались. О разводе по обоюдному согласию через пять лет, о снятии требований обязательного исполнения супружеского долга, о пожизненной выплате мне ста рублей ежемесячно после нашего развода. И, разумеется, о цене всего этого: превращении имения из убыточного в доходное, причём Мелихов даже указал вполне конкретный порядок годовой прибыли.


— Откуда вы взяли цифры? — без наезда полюбопытствовала я, уверенная, что точно не с потолка.


Граф повёл плечами.


— Поднял гроссбухи благополучных времён имения и предположил, как суммы тех лет соотносятся с нынешними.


Ну да, инфляция, все дела. И, конечно, плюсик в карму Мелихову, который догадался учесть этот нюанс.

Я ещё раз пробежалась взглядом по документу, открыла рот, собираясь высказать, что меня всё устраивает, но тут к нам обратился Демьян.


— Готово всё, барин, барыня. Чего-то ещё изволите?


Мы с Мелиховым обменялись быстрыми взглядами, и он разрешил:


— Нет, ступайте.


Прислужники удалились, оставив нас наедине. И хотя совершившееся венчание по факту не внесло никаких перемен в наши с Мелиховым отношения (что подтверждала бумага у меня в руках), мне всё равно стало не по себе.


— Мёрзнете? — Хорошо, что для Мелихова моя недолеченная простуда снимала все вопросы о том, почему я вдруг ёжусь. — Присядьте ближе к печи. И где ваша шаль?


— Где-то. — Я действительно не представляла, куда Даринка могла её положить. — Сейчас, подпишу договор… — Вот только чем? Точно, в бюро должен был быть письменный прибор!


Я подошла к стоявшему в углу комнаты маленькому бюро, открыла его и не смогла удержать очередное «Пчхи!».


— Потом подпишете. — Мелихов ловким движением забрал бумагу и положил на крышку бюро. А затем под локоток проводил меня к стулу, переставленному ближе к печи. — Садитесь, поешьте горячего. Вот ваша шаль.


Он накинул мне на плечи ажурный пуховый платок, и сразу стало теплее. Но от горячих изразцов, шали или мелиховской заботы, я не смогла бы определить.


Или не захотела бы.

Агафья расстаралась — после почти целого дня поста я с удовольствием сыграла роль Винни-Пуха в гостях у Кролика. Но не обошлось и без подвоха: горячая и вкусная еда расслабила меня настолько, что хотелось одного — поскорее забраться в постель и сладко уснуть под постукивание дождя по карнизу.


— Я пришлю Даринку, чтобы помогла вам с платьем. — Естественно, Мелихов не мог не заметить мой осоловелый вид. — Отдыхайте и поправляйтесь.


— Да, но надо же подписать… — Я потёрла переносицу и ляпнула: — Кстати, почему вы так не хотите, чтобы я это делала?


— Делали что именно?


Вот опять: вроде бы логичный вопрос — высказалась я, прямо скажем, неясно. И всё равно было ощущение, словно Мелихов тянет время.


— Подписывала договор. — Тут я осознала ещё один момент: — Вы ведь и сами пока не подписали.


Граф пожал плечами:


— Давайте подпишем, если вам угодно.


Подошёл к бюро, обмакнул в чернила перо с ручкой из слоновой кости и поставил под документом уверенную, полную острых росчерков подпись.


Я тоже приблизилась (встать из-за стола оказалось той ещё задачкой), взяла у Мелихова перо и едва не выронила, оттого что наши пальцы случайно коснулись друг друга.


«Да что за ерунда со мной творится?»


Я тряхнула головой и твёрдо расписалась рядом с мелиховской записью. Присыпала чернила песком и аккуратно сложила документ.


— Я оставлю его у себя?


— Разумеется, — с толикой чопорности согласился Мелихов. — А теперь, надеюсь…


— Надеюсь, вы со всякими глупостями закруглились, — невежливо прервал его ворчливый голос, и возле печки возник Аристарх.


Смерил нас недовольным взглядом:


— От молодёжь! Нет бы деньги подаренные считать, а коли без денег обошлось, так любиться, а они не пойми чем заняты!


Мелихов сурово нахмурился: спускать подобную грубость он не собирался даже нечисти. Однако я торопливо сжала его локоть, останавливая от возможного конфликта — момент для разборок был самым неподходящим.


И, возвращая всех в нужное русло, спросила:


— Аристарх, что там с наводнением?


Домовой не посмурнел — почернел и буркнул:


— Плохо всё. Потому, Катерина, надоть тебе сегодня в полночь идти и с мавкой договариваться.

Глава 71

— Екатерина никуда не пойдёт.


Мелихов выдал эту сентенцию, прежде чем я успела хотя бы воздуха для ответа набрать. И не давая кому-либо вставить слово, продолжил:


— Она нездорова и устала, ей нужен отдых.


Домовой сердито надулся, став размером с ребёнка-шестилетку, и парировал:


— А усадьбу спасать кто будет? Я и так ужо поставил всех кого можно воду отводить, а она всё прибывает!


Ответ у Мелихова нашёлся незамедлительно.


— Я буду, — жёстко сказал он. — Ладанка со мной, возьму святой образ… Что там ещё помочь может? Серебро? Железо?


— Голова на плечах! — Аристарх упёр кулаки в бока. — Ты что же, не понимаешь? Столько в ней злобы, столько ненависти ко всему твоему роду, что супротив этого ни ладан, ни икона не помогут! Потому идёт Катерина, а с каким словом да каким манером, я научу.


И вновь я остановила готового продолжать спор Мелихова, крепко сжав его руку.


— Не стоит тратить время попусту. Разумеется, я пойду: наш договор вменяет мне в обязанность возродить имение, а с мавкой это невозможно.


Мелихов шумно втянул воздух сквозь зубы и процедил:


— Был же уверен: нечего эту бумажку писать!


— Однако написали и подписали. — Я постаралась добавить в голос успокаивающие нотки. — Не тревожьтесь: будь это предприятие безнадёжным, Аристарх не стал бы его затевать.


О том, что переговоры с мавкой могли быть попросту последней надеждой на спасение имения, естественно, лучше было не упоминать.


Что, впрочем, не означало, будто такая мысль не придёт Мелихову в голову. И, судя по его говорящему взгляду, таки пришла.


Зато домовой важно кивнул:


— Правильно сказала, Катерина. А таперича садитесь оба и слухайте внимательно.


Мы повиновались: я внешне спокойная, однако внутри вся как на иголках; Мелихов — преисполненный недоверия и готовый жёстко раскритиковать любой план. Аристарх же уменьшился в размерах, взмахом руки заставил отъехать от стены сундук и взобрался на него, как Ленин на броневик. Огладил бороду (на её взъерошенности это мало сказалось) и начал:


— Значится, идти тебе, Катерина, надобно в полночь. Простоволосой, в одной сорочице и босиком. Знаю! — Он жестом остановил собравшегося возмутиться Мелихова. — Но пойми: положено так! Не пройти между Этим и Тем, будучи обычной бабой. А сопли мы Катерине после вылечим, пусть только мавку спровадит.


Домовой выдержал паузу, давая нам возможность возразить. Однако теперь даже Мелихов ей не воспользовался, и Аристарх продолжил:


— Так вот, Катерина. Перво-наперво помни: говори с мавкой с почтением. Много худа она нам причинила, но ей дерзить — себе вредить. Дальше: пойдёшь ты на обрыв да возьмёшь с собой угощение, хоть вон тот пирог. — Домовой указал на стол. — Ленты можешь взять, какие сама ещё в косы не вплетала, или другие украшения, а лучше — гребень новёхонький. Словом, подарок. Спустишься к воде…


Тут Мелихов вновь собрался протестовать, и Аристарх повысил голос, не давая ему вклиниться:


— Спустится она, не упадёт. Не затем идёт, чтобы падать. А спустившись положит подарок у воды, сама отойдёт, ладанку снимет да запрячет, чтоб схватить, ежели что, могла. И после скажет: «Русалка-царица, красна девица! Не загуби душки, дай словом перекинуться! А я тебе кланяюсь». И поклонится, да в пол, как положено.


И опять домовой помолчал, давая нам возможность переварить услышанное, после чего перешёл к мерам безопасности.


— Как мавка выйдет, так следи, чтобы дотянуться до тебя не могла, и к воде близко не подходи. Поймёшь: вот-вот худо будет, хватай ладанку, да ладанным духом в мавку, а сама беги. И не вздумай её по прижизненному имени звать! Всю защиту сломаешь.


— Поняла, — наконец-то и я включилась в разговор. — Но ты главного не сказал: как мне с мавкой договариваться?


— То с ней обсуждай, — незамедлительно перевёл стрелку Аристарх. — Спроси, чего она хочет, и решай, сможешь ли это отдать. Поторговаться можешь, только учти: договор неукоснительно выполнить придётся. Или попробуй сыграть с ней на желание.


— Сыграть? — удивилась я, и домовой кивнул.


— Мавки шибко играть любят. В загадки, например, или в догонялки, или венки плести — у кого краше получится.


— Загадки, значит, — пробормотала я, разом отсекая два других варианта. Ночь не слишком подходящее время ни для бега, ни для плетения.


— А что делать мне? — между тем спросил Мелихов. По тону его было ясно: отсиживаться в усадьбе он не намерен.


И без труда услышавший это домовой жёстко заявил:


— Дома сидеть. Мавка как тебя почует, вмиг обезумеет, и все переговоры псу под хвост.


— Не почует, — начал было Мелихов, но Аристарх решительно рубанул ладонью:


— Почует, и не спорь. Женское это дело, потому неча в него влезть пытаться.


Мелихов сжал губы в линию, и я примирительно сказала:


— Георгий, поверьте, я справлюсь.


— Верю, — хмуро буркнул Мелихов. — Однако не тревожиться за вас — выше моих сил.


Сердце радостно подпрыгнуло, зачастило, и я, стараясь не обращать на него внимания, с несколько деланной бодростью резюмировала:


— Что же, ждём полуночи и готовим подарок. Так, Аристарх?


— Так, — подтвердил домовой. И в своей манере ободрил: — Не боись, Катерина. Много я людей перевидел — чай, не первую сотню лет живу. И потому ответственно говорю: ежели кому с такой задачкой справляться, то тебе.


Мне очень хотелось спросить, почему он так решил. Однако побоялась, что Аристарх каким-то образом упомянет: на самом деле я не Катя. И причина странной уверенности домового осталась невыясненной.

Глава 72

Мелихов настоял, чтобы хотя бы до ротонды я дошла в обуви и плаще, и это, признаюсь, стало хоть какой-то каплей мёда в огромной бочке дёгтя, где все мы оказались.


— Будьте осторожны, Катерина. — Провожая меня на крыльце (дальше Аристарх настоятельно запретил ему ходить), Мелихов второй раз забылся и назвал меня без придающего официальность «е». — Ни в коем случае не рискуйте: мы обязательно найдём ещё способы, как совладать с этой напастью.


— Всё будет хорошо. — Я представляла, каково ему — дворянину, офицеру — отправлять на опасное задание хрупкую барышню. — Не терзайте душу понапрасну.


Мелихов криво усмехнулся. Зачем-то взял мои руки в свои, нахмурился:


— Уже холодные! А вы ещё из дома, считай, не вышли! — и крепко их сжал, делясь живым теплом.


— Катерина, пора, — скрипнул рядом голос домового, и Мелихов неохотно выпустил мои пальцы.


Сразу сделалось зябко. Я плотнее запахнулась в плащ, растянула губы в попытке оптимистичной улыбки и зачем-то сказала:


— Скоро вернусь.


А потом, чтобы не перетрусить и передумать окончательно, лёгким шагом сбежала по ступенькам и решительно зашагала к парку, подсвечивая себе дорогу фонарём.

Дождь по-прежнему шёл, но настолько мелкий, что под деревьями почти не капало. Я без приключений добралась до ротонды, поставила фонарь на мокрую каменную ступеньку и отчётливо осознала: мне страшно. До мелкой дроби зубами и скрутившихся в узел внутренностей. Внутренний голос волком выл: «Не хочу-у-у!» — только могла ли я поддаться слабости?


«Лиза или настоящая Катя уже валялись бы в обмороке, — хмуро подумала я. — Как же, блин, удобно иногда быть тургеневской барышней!»


Сцепила зубы, чтобы не стучали, и принялась негнущимися пальцами расстёгивать плащ.


Уж полночь близится, а кроме меня это дело никто не сделает.

Мокро и холодно. Под босыми ногами неприятно чавкало, намокшая нижняя сорочка липла к телу. Прижимая к груди узелок с подарками для мавки, я неуклюже перебралась через ограду и через плечо бросила тоскливый взгляд на ротонду. Затем посмотрела с обрыва вниз: ни черта не видно, только вода вроде как плещется. Подняла повыше фонарь (Аристарх неохотно, но разрешил им воспользоваться) и начала спуск.

Поскользнулась я почти сразу. Взмахнула руками, поехала по скользкой глине вниз и едва сумела удержаться, схватившись за ветку удачно росшего рядом кустарника.


Беда только в том, что при этом выпустила фонарь, и он звёздочкой полетел в реку. До меня донёсся говорящий «Бульк!», и в носу защипало от обиды на всех и вся.


Как будто мне всё слишком легко даётся и надо усложнить задачу!


Увы, психовать было — только силы тратить. И я, шипя сквозь зубы самые трёхэтажные ругательства, какие могла изобрести, полезла дальше фактически на ощупь.

Не знаю, что меня хранило, но в следующий раз я поскользнулась в самом конце пути. На пятой точке съехала на песчаную отмель и с минуту осознавала: добралась, и даже без серьёзных травм (пара синяков и ссадин не в счёт). Извозилась в грязи, правда, как настоящая чушка, но грязь и отмыть можно. Другой вопрос, как мне отсюда выбираться, если переговоры пойдут не в ту сторону?


«Буду решать проблемы по мере поступления, иначе окончательно впаду в панику», — решила я. Охая, поднялась с песка, проковыляла к воде и, как смогла, отмыла руки от грязи. Затем развернула чудом уцелевший при спуске узелок, разложила подарки: пирог, ленты и гребень. Отошла к стене обрыва и остановилась в нерешительности.

Теперь, согласно инструкциям домового, следовало снять ладанку — то есть остаться перед мавкой полностью беззащитной. А я не хотела. Мне и так было страшно, все инстинкты орали: «Беги, дура!», и вновь идти им наперекор казалось…


Я сняла подарок Мелихова. До боли сжала в кулаке — и положила в кустик травы, притулившийся на склоне. Вдохнула, длинно выдохнула, стараясь вернуть себе хоть немного спокойствия, провела языком по резко пересохшим губам и внятно произнесла:


— Русалка-царица, красна девица! Не загуби душки, дай словом перекинуться! А я тебе кланяюсь.


Поклонилась до земли, не халтуря, выпрямилась и только сейчас сообразила: я понятия не имела, что делать, если мавка не откликнется на призыв.

Глава 73

Тихо, на грани слышимости шуршал дождь. От холода немели ноги, нос заложило так, что приходилось дышать ртом.


«Сейчас просто развернусь и полезу наверх, — ворочались в голове жернова мыслей. — Столько мучилась, нервничала… Задолбало всё».

И меня как будто услышали. Мягко плеснула волна, и из реки показалась женская голова. Белая кожа словно светилась в ночном сумраке, черты были расслабленными и вполне человеческими. С подчёркнутой неторопливостью мавка двинулась вперёд, и от неё по воде побежали две углом расходившиеся волны. Я стояла неподвижно, не спуская с нежити глаз. Волоски у основания шеи вздыбились, как у кошки, во рту стоял привкус тины — через лютую заложенность носа миазмам было не пробиться.

Вот мавка дошла до самой отмели и остановилась так, что в воде были только ступни. Вся тоненькая, чистая, светящаяся, она, должно быть, представляла разительный контраст со мной: мокрой, замёрзшей и грязной. И, осознавая это, улыбнулась змеиной, полной торжества и злорадства улыбкой.


«Дурочка», — мысленно вздохнула я, и мавка вдруг горделиво приподняла подбородок. Неужели подобно Аристарху услышала мысли? Или ощутила как-то иначе? Вот незадача, если она сможет меня читать!

Между тем мавка, всё так же не произнося ни слова, подошла к разложенным у кромки воды дарам. Изящно присела и принялась перебирать ленты. Одна ей особенно приглянулась — мавка перевязала ей голову, перечеркнув атласом белый лоб, и поднялась на ноги.


— Ну, — мелодичностью её голос напоминал журчание ручья, и высокомерные интонации ему ужасно не подходили, — говори, о чём хотела.


У меня было несколько вариантов первого вопроса, но сейчас я чувствовала себя слишком замёрзшей и больной, чтобы устраивать мерлезонский балет. И потому спросила прямо:


— Что тебе нужно, чтобы ты оставила нас и усадьбу в покое?


Мавка ощерилась, мгновенно растеряв всю миловидность.


— Твой муж! — выплюнула она. — Отдай его мне и живи здесь спокойно!


«Спроси, чего она хочет, и решай, сможешь ли это отдать», — прозвучали в памяти слова Аристарха.


Я мысленно пожала плечами: можно подумать, тут есть о чём решать. И мирно осведомилась:


— Слушай, что Мелихов вообще тебе сделал?


Мавка раздула точёные ноздри и почти пролаяла:


— Он мужчина! Её кровь! Никому, никому из её рода не прошу, всех погублю!


— Допустим, — не теряя самообладания, я наклонила голову. — А дальше? Всех погубишь, затопишь усадьбу, дальше что?


— Радоваться буду! — Мавка распрямила плечи. — Камышами играть, волосы чесать, лунные лучи в них заплетать. И не будет больше на мне тяжести оттого, что кто-то из её рода ходит по земле безнаказанным!


Я выдержала паузу, собираясь с мыслями. Конечно, переубедить её не получится — я не психолог и уж тем более не психолог для нечисти. Однако высказаться, пожалуй, стоит.


— Старая барыня умерла, — лишённым эмоций голосом начала я. — Ей сын погиб ещё раньше и далеко отсюда. Шульц тоже мёртв — ты отомстила ему за себя. Не осталось никого, кто терзал тебя при жизни. Потому нет на тебе больше тяжести не свершённого возмездия.


— Нет, есть! — Мавка гневно топнула ногой, и речная гладь заходила ходуном. — Я чувствую её! Не все, не все ответили!


Даринка.


Мне захотелось прикрыть рукой сухие, как от долгого недосыпа, глаза.


Дурёха-прислужница, не умеющая держать язык за зубами. И что теперь? Отдать мавке её вместо Мелихова?


— Я догадываюсь, кого ты чувствуешь. — Я говорила медленно, подбирая слова. — Старая барыня не просто так узнала о твоих отношениях с заезжим барином. Но там не было умысла, это просто роковая случайность. И тот, кто по глупости совершил её, до сих пор раскаивается…


— Кто это? — Мавка белой молнией метнулась ко мне, и я невольно отшатнулась, оказавшись с ней нос к носу. — Говори!


Я упёрлась лопатками в откос: отступать было некуда. И всё же нашла в себе смелость смотреть прямо в сверкавшие зеленью глаза нежити.


— Не скажу. Больше ты никого из живых не получишь: ни этого человека, ни Мелихова. Назови другую цену или скажи, как тому человеку загладить совершённое — не расставшись с жизнью, разумеется.


Мавка замахнулась, целясь острыми ногтями мне в лицо, однако я тоже кое-что успела. Схватила ладанку, рядом с которой незаметно держала руку, и вскинула перед собой, словно щит.


Сработало. Мавка шарахнулась назад, замерла в трёх шагах от меня — сгорбленная, с хищно скрюченными пальцами и звериным оскалом треугольных зубов.


— Назови другую цену, — повторила я. — Может, есть способ, как помочь твоей душе обрести покой? Неужели это столь большая радость — веками играть камышинками, топить людей и вплетать в волосы лунный свет?


Несколько мучительно долгих секунд мы с мавкой смотрели друг на друга. Потом с её лица исчезла злобная гримаса, и мавка неторопливо выпрямилась, расслабила руки.


— У меня другое предложение, — с пугающим хладнокровием произнесла она. — Давай сыграем: кто выиграет, тот и получит что хочет. Я — оставшегося в живых предателя. Ты — покой для усадьбы. Согласна?

Глава 74

— И во что же ты хочешь сыграть?


Мне некстати вспомнились байки, в которых азарт вынуждал нечистую силу играть до самого утра, и с первыми петухами та отправлялась обратно в преисподнюю. Только бы от меня такого не потребовалось! Степень хреночувствия уже достигла такой отметки, что если бы не бодрящий адреналин, я бы пластом лежала на песке, безразличная ко всему на свете.


Мавка смерила меня оценивающим взглядом, выдержала паузу (наверняка желая помариновать) и ответила:


— А в загадки! Кто загадку отгадать не сможет, тот и проиграл!


Ну, хотя бы не наперегонки бегать и не сказки Шахерезады рассказывать. Хотя, блин, загадки? Много ли я вообще загадок знаю?


«Вот сейчас и проверим», — сумрачно подумала я.


С силой потёрла лицо и сформулировала:


— Значит, загадки. Играем до первой не отгаданной. На каждую — одна попытка. Думать можно неограниченное время. Если выигрываю я, ты немедленно и навсегда покидаешь Катеринино. Если ты…


Я замолчала, давая мавке возможность сформулировать самой.


— Если я, — отчеканила она, — ты отдаёшь мне предателя.


Ох-хо-хо. Играть на жизнь Даринки было почти так же страшно, как на жизнь Мелихова. Но вряд ли мавка согласилась бы снизить ставку, и потому мне ничего не оставалось, кроме как рискнуть.


— Отдаю тебе предателя, — повторила я и невольно содрогнулась.


Всё серьёзно. Всё просто жуть как серьёзно.


— Уговор. — Мавка вновь стремительно шагнула ко мне и протянула бледную руку.


И хотя Аристарх предупреждал, что не стоит так делать, я ответила тем же.


— Уговор.


Её ладонь была ледяной и мокрой, и я поспешила разжать пальцы, не желая держаться за неё дольше необходимого. Будь у меня возможность, вытерла бы руку, однако пришлось совладать с брезгливостью.


— Кинем жребий, кому начинать, — сказала мавка.


Сняла с головы ленту и ногтем разрезала её так, что одна часть оказалась длиннее. Затем смяла обрывки в кулак, оставив торчать только концы, и протянула мне:


— Выбирай.


Я без лишних колебаний потянула за край — честно сказать, мне было абсолютно безразлично, кто начнёт игру.


А вот мавке нет, и когда обнаружилось, что короткая лента у меня, она скрежетнула зубами. Однако спорить не стала, лишь сердито бросила:


— Загадывай!


«Честно играет», — оценила я и, не придумав в моменте ничего лучше, задала вопрос, который, если верить мифу, обеспечивал сфинксу регулярное пропитание.


— Кто утром ходит на четырёх ногах, днём на двух, вечером на трёх?


Загадка казалась мне элементарной, тем не менее мавку она заставила задуматься. И когда я робко начала надеяться, что попала в яблочко с первого выстрела, противница отрывисто ответила:


— Человек!


— Верно, — нехотя согласилась я. — Твоя очередь.


Мавка довольно оскалилась и загадала:


— Что зимой греет, весной тлеет, летом умирает, осенью оживает?


Тут я даже задумываться не стала.


— Снег. Теперь я загадываю. — Только что? — Висит груша, нельзя скушать.


Совершенно детская загадка, однако мавка вдруг вся ощетинилась.


— Жульничаешь! — выкрикнула она, меча глазами зелёные искры. — Нет такого!


Нет? То есть… А-а, блин! До лампочки Ильича хоть и рукой подать, но пока она ещё не изобретена.


Но как мавка об этом узнала?


— С чего ты взяла? — без наезда полюбопытствовала я, и противница заносчиво вскинула подбородок:


— Пустые это слова. Ничего нет за ними.


Интересненько. А если я назову ей… ну, хотя бы компьютер? Смартфон? Нейросеть? Тоже прозвучит, как абракадабра?


Впрочем, ситуация к экспериментам не располагала. И только я собралась перезагадать, как мавка рубанула ладонью воздух и заявила:


— Всё, использовала ты свою попытку, теперь мой черёд! Есть три брата родные: один ест — не наестся, другой пьёт — не напьётся, третий гуляет — не нагуляется.


И вот тут я зависла. Что за братья, кто ест, кто пьёт? Так и этак крутила фразу в голове, зябко переминаясь на песке босыми ногами. Мавка ждала, в свою очередь нетерпеливо притопывая.


«А вот не впитывал бы песок, в грязи бы уже утонули», — промелькнула мысль, и меня вдруг озарило.


Впитывает и впитывает воду — пьёт и не напьётся. Песок? Вряд ли, скорее что-то глобальное — например, земля. Но тогда «ест и не наестся» — это про огонь. А вот что гуляет? Ветер?


В реке что-то шлёпнуло — должно быть, рыба хвостом, — и я ответила:


— Это огонь, земля и вода.


Затаила дыхание и почти сразу с облегчением выдохнула, потому что мавка зло выплюнула:


— Угадала!


Итак, снова была моя очередь. И снова непонятно, о чём спрашивать. Два кольца, два конца? Что Один сказал своему сыну Бальдру, на костре лежащему? Что у меня в кармане?


— Как меня зовут?


— Что? — вытаращилась мавка. — Опять жульничаешь?


— Это вопрос, и у него есть ответ, — спокойно ответила я. — Чем не загадка?


Мавка сжала кулаки.


— Это нечестно! Откуда мне знать?


— Можешь попробовать догадаться. — Да, это было читерство, но ведь у Бильбо же прокатило. — Или сдаёшься?


В горле у мавки что-то заклокотало, и я покрепче сжала в кулаке ладанку.


— К-кар-р… Ар-р… Ир-р…


Мавка перебирала слог за слогом, и я тихо холодела: неужели сможет угадать? Каким-то одной ей ведомым образом увидит имя, отзывающееся во мне?


— Карина! — наконец выкрикнула мавка и вдруг буквально почернела, почувствовав, что ошиблась.


— Не угадала, — тихо произнесла я. — В одной букве ошиблась.


Мавка взвыла в прямом смысле нечеловеческим голосом. Бросилась ко мне — и отлетела назад, отброшенная неведомой силой. Откуда-то налетел яростный шквал, ожёг лицо ударом капель.


— Скажи, как тебе помочь! — закричала я. — Как дать покой!


И сквозь завывания ветра и шум стеной упавшего дождя, расслышала далёкое:


— Семик… В Семик помяни…


И всё исчезло. Я почти физически ощутила, как из этого место ушло… что-то. Не благое, конечно, но и не совсем тёмное. Озлобленное, глубоко несчастное, жаждущее не только мести, но и свободы от неё.


— Семик, — пробормотала я. — Хорошо, надо запомнить.


А пока надо было возвращаться, лезть на склон под проливным дождём, молиться, чтобы не сорваться…


Я медленно осела на песок, сгорбилась под молотящими по спине дождевыми струями.


Сейчас. Только чуть-чуть отдохну.


Чуть-чу…

Глава 75

Георгий не был уверен, что действительно слышал далёкий вой, тем более почти сразу на усадьбу обрушился настоящий ливень. Впрочем, и последнего хватило для острого приступа тревоги: Екатерина! В одной сорочке, босая, под таким дождём! Он сделал несколько стремительных шагов к выходу из кабинета и замер у самой двери.


Домовой сказал не вмешиваться, иначе можно всё испортить. Но ждать дальше? Терзать сердце, представляя её, больную, беззащитную, посреди тьмы и ливня?


— Проклятие!


Георгий с силой ударил кулаком по дверному косяку, и тотчас же рядом раздался радостный голос Аристарха:


— Вода отступает! Справилась Катерина!


Конечно, если смотреть на бушевавшую за окном непогоду, весть об отступлении воды звучала странно. Тем не менее Георгий поверил, сразу и безоговорочно, и не сдерживая себя более, вылетел из кабинета.


— Фонарь! — Кто невидимый буквально впихнул ему в руку «летучую мышь». — Верёвку, а то сверзитесь оба! Да плащ, плащ не забудь!


Выскочивший в холл Георгий сорвал с вешалки плащ, подхватил на плечо бухту прочной верёвки (кто её сюда положил, было очевидно) и вмиг оказался на крыльце. Не задерживаясь ни на мгновение, сбежал по ступенькам и, поскальзываясь на мокрой траве, помчался через лужайку к парку.

На обрыве никого не было.


— Катя!


Георгий опасно перегнулся через ограду, светя фонарём и пытаясь рассмотреть, что там внизу. Кажется, или он впрямь заметил на отмели что-то белое?


«Надо спускаться».


Не теряя времени, он поставил фонарь на землю, быстро прикинул, как лучше зацепить верёвку, и морским узлом привязал её к старой рябине, росшей почти на самом краю обрыва. Подёргал — надёжно, перемахнул через ограду и обвязал себя другим концом. Затем подхватил фонарь и полез вниз.

Тропку размыло так, что по ней можно было лишь скользить, как по льду. Чтобы не упасть, приходилось становиться на пучки травы и стараться держаться за всё, что только возможно. Душа Георгия рвалась вперёд, однако разум заставлял сдерживаться и спускаться аккуратно.


Если он сломает или подвернёт ногу, Кате это никак не поможет.

Но когда он наконец смог рассмотреть внизу сжавшуюся в жалкий комочек фигурку, всё хладнокровие, как дождём смыло. Позабыв об осторожности, Георгий практически съехал по глине на отмель и бросился к девушке.


— Катя!


Он коснулся её — Господи, какая же холодная! — подрагивающими пальцами нашёл на шее жилку… Бьётся! Жива! Только без сознания, но это ничего, надо поднять её отсюда, скорее принести в дом, в тепло…


— Сейчас, Катенька, потерпите немного!


Георгий сам не до конца сознавал, что бормочет, заворачивая бесчувственную девушку в плащ. Поднял её — ах, какая же лёгкая! — бросил взгляд на фонарь. Нет, не унести, ведь одной рукой придётся держаться за верёвку.


«Справлюсь», — решил Георгий. Перекинул Катю через плечо (да, грубо, но как иначе он смог бы её нести?) и начал медленный и опасный подъём.

Судьба была на их стороне. Георгий не сказал бы, сколько ушло времени, однако он сумел подняться на обрыв, не сорвавшись и не упустив свою ношу. Перебрался через ограду, торопливо отвязал от пояса верёвку и почти бегом устремился через парк и дождь, прижимая к груди самую главную драгоценность.

Ворвавшись в холл, он первым делом хотел кликнуть прислужников, однако его остановил скрипучий голос домового:


— Сдурел, что ли? Ты вообрази, что болтать станут, ежели Катерину такой увидят! Да ещё в ночь, когда вы любиться должны, а не под дождём шастать. Так что быстро тащи её в комнату — сами управимся.


И Георгий не стал спорить.

В Катиной спальне было тепло — кто-то озаботился подкинуть дров в печку.


— Сюда клади. — На полу прямо перед вошедшим Георгием расстелился небелёный холст. — Прежде надо грязь с неё смыть да обрядить в сухое.


И в дополнение к словам возле холста встали серебряный тазик с губкой на дне и кувшин.


Георгий осторожно уложил Катю на холстину, раскутал, и сердце невольно дрогнуло: какой же хрупкой и беззащитной была девушка!


— Сорочицу срезай. — Об пол негромко звякнули ножницы. — Да не робей, чай муж и жена нынче.


«Верно».


Георгий подавил некстати возникшее чувство неловкости и принялся чёткими, экономными движениями срезать с Кати грязную тряпку, в которую превратилась её нижняя сорочка.

Домовой позаботился, чтобы вода в кувшине была тёплая, а после подсунул Георгию под руку пушистое полотенце, чтобы насухо вытереть (а заодно и растереть) девушку. Во время процедуры Катя как будто очнулась, пробормотала что-то невнятное, однако глаз не открыла. Кисти и стопы у неё были ледяные, зато лоб буквально пылал жаром.


— Счас знобить начнёт, — произнёс по-прежнему невидимый Аристарх. — Обряжай в чистое, да шерстяные носки ей одень непременно! И одеял, одеял побольше.


— Надо ехать за доктором. — Георгий впервые подал ответную реплику.


— Обойдётся, — уверенно отозвался домовой. — До утра с ней побудь — лоб обтирай, отваром пои, а там и легче станет. День поспит, ночь поспит и на поправку пойдёт, вот увидишь.


Георгий не ответил. Одел Катю в поданные домовым сорочку и толстые вязаные носки, повесил ей на грудь ладанку, которую обнаружил у девушки в крепко сжатом кулаке, и уложил в кровать сразу под три одеяла.


— Следи, чтоб не перегревалась, — сказал Аристарх наставительно. — Чем поить да обтирать, счас принесу. Да и тебе сухое тоже.


«Мне?»


Георгий только сейчас понял, что тоже порядком промок, но это казалось сущей мелочью. Важнее было, что Катю, как и предупреждал домовой, начал колотить сильнейший озноб.


— Ничего, ничего, — успокаивающе произнёс вернувшийся Аристарх и наконец стал видимым. — Вот, меняй одёжу, а я за Катериной присмотрю.

Георгий по-солдатски быстро переоделся, мимоходом отметив, что всё лишнее — холстина, тазик, грязные вещи — благополучно исчезли.


«Один домовой расторопнее штата прислуги», — бледно усмехнулся он про себя и, без сожаления отбросив посторонние мысли, вернулся к Катиной постели.

Аристарх уже придвинул к кровати стул и поставил на столик большой фарфоровый чайник и чашечку.


— Так, значится, — начал он. — Как хошь, но Катерине за ночь весь отвар выпои. Утром я свежий принесу, и тоже надоть, чтоб она до вечера выпила.


— Что за отвар? — Нельзя сказать, будто Георгий не доверял домовому, однако хотел уточнить.


— Травки особые да слова заветные, — уклончиво ответил тот. — Не боись, ты сразу от него пользу увидишь. От жара капустный лист на лоб клади да тряпочку мокрую — вон, я оставил всё. Как знобить станет, укрывай, как сильно запарится — раскутывай. Я приглядывать буду, ежели не так чего, сразу скажу.


Георгий серьёзно кивнул, и тут больная вдруг завозилась и что-то забормотала.


— Катя?


Он бросился к ней, склонился и уловил прерывистый шёпот:


— Се… мик.


Семик? Георгий выпрямился, хмуря брови. Причём тут церковный… Ах да! Если ему не изменяла память, в этот день разрешалось поминать умерших не своей смертью.


— Эвона как, — протянул Аристарх, тоже разгадавший подоплёку короткого слова. — Ну, Семик так Семик. Помянет — глядишь, одной душой неприкаянной меньше станет.


— Это о мавке? — Георгий не столько спрашивал, сколько утверждал.


— О ней, — кивнул домовой. — Но до того дня ещё далече, а пока есть дела поважнее. Ими и занимайся.


Он исчез, оставив Георгия наедине с дрожащей несмотря на все одеяла Катей.


«Всё верно. Есть дела важнее».

Георгий налил в чашечку пару глотков пахнувшего травами отвара и опустился на край Катиной кровати.


— Катенька, надо выпить. Я вас за плечи поддержу, а вы пейте, хорошо?


Услышала ли она его? Может и нет, но когда её обмётанных лихорадкой губ коснулся фарфор, Катя, не открывая глаз, кое-как проглотила лекарство.


— Вот и славно. — Георгий уложил её обратно на подушку. — Чуть попозже ещё выпьете. Мы вас вылечим, Катенька, вот увидите. Мы вас обязательно вылечим.

Глава 76

Я плохо запомнила, что было после. В памяти остались жар, от которого хотелось вывернуться из кожи, и холод, от которого колотило, как от приступа эпилепсии. Чугунная голова, безумная слабость, чёрная патока забытья, куда я то проваливалась, то с трудом выплывала ближе к поверхности. Хорошо ещё, что повезло обойтись без кошмаров и галлюцинаций — наоборот, когда я начинала более или менее осознавать реальность, слышала спокойный и доброжелательный мужской голос: «Выпейте, Катенька» или «Давайте я сменю вам компресс». А ещё чувствовала прикосновения чьих-то рук — очень бережные, дарящие ощущение абсолютной безопасности.

Только одно меня смущало: почему Катенька? Я ведь не Екатерина, я… Тут обычно наступал ступор: никак не получалось вспомнить имя. Звучало в ушах утробное «Кар-р… Ар-р… Ир-р…», и сердце сжимала ледяная лапа: лишь бы не угадала!


Не угадывала, но и я сама не могла сказать, что именно было загадано. Пока однажды чёрная патока не превратилась в сон, очнувшись от которого, я не открыла глаза с осознанием: Дарина. Моё настоящее имя, спасшее глупую тёзку-прислужницу и имение Катеринино.


Тоже тёзку, если подумать.


«Забавно», — вяло подумала я. С трудом повернула тяжёлую, как пушечное ядро, голову и встретилась взглядом с сидевшим у кровати Мелиховым.


— Здравствуйте. — Придумать что-то более умное мой желеобразный мозг пока не мог.


— Здравствуйте, — серьёзно ответил Мелихов. — Как вы себя чувствуете?


Я задумалась и с толикой удивления ответила:


— Знаете, неплохо. Только сил совсем нет. А так ничего не болит… Пчхи!


Мелихов заботливо подал мне платок и с деликатностью отвернулся, пока я сморкалась.


— Спасибо. — Простое это действие едва не вогнало меня в пот. — Скажите, сейчас день?


Потому что, хотя в спальне царил полумрак, между неплотно задёрнутыми шторами была видна светлая полоса.


— Да, около часа пополудни, — подтвердил Мелихов. — Вы пролежали в горячке порядка двенадцати часов.


«Странно, что не больше», — булькнуло в голове, а язык без участия разума ляпнул:


— И всё это время вы были рядом?


Мелихов кивнул и с прежней серьёзностью напомнил:


— В болезни и в здравии, Екатерина.


— Катенька, — снова сболтнула я, чего не следовало, и на скулы Мелихова легла тень румянца.


— Вам надо выпить отвар. — Разумеется, он незамедлительно перевёл тему. — До вечера необходимо закончить весь чайник, а на ночь Аристарх принесёт ещё.


Аристарх. Что же, теперь понятно, почему я так быстро поправляюсь без капельниц и антибиотиков. Не будь у меня «домашнего врача», отхватила бы букет осложнений, начиная от цистита и заканчивая воспалением лёгких, и неизвестно, когда оклемалась бы.


Если бы оклемалась.

Между тем Мелихов налил примерно полчашки янтарного отвара и присел рядом со мной на кровать. Помог приподняться (я смутно припомнила, что такое уже было и не раз), подал чашку. Пальцы у меня пока работали так себе, и он догадливо придержал посуду поверх моей руки.


— Спасибо. — Меня вдруг повело, и я невольно положила голову Мелихову на грудь. Услышала, как бухнуло у него сердце, и утомлённо прикрыла глаза.


Катенька. И когда он успел? А ведь мы, кстати, женаты. Как это всё странно…


— Странно?


Я поняла, что последнюю фразу пробормотала вслух, и невнятно пояснила:


— То, что мы начали с того, чем обычно заканчивается.


Мелихов замер. Буквально перестал дышать, и я, чувствуя, как вновь проваливаюсь в забытьё, попыталась добавить:


— Неужели вы думали, что я устою…


И соскользнула в сон.

***

Проснувшись в следующий раз, я обнаружила возле себя не Мелихова, а Даринку, и немедленно брякнула:


— А где барин?


— Дом осматривать пошли, — без запинки доложила прислужница. — С чего-то решили, будто стену, что к реке ближе, дождями подмыло.


— Понятно. — В том числе по чьей подсказке Мелихов так решил.


Но неужели это настолько срочное дело? Или просто повод, а причина — в нашем разговоре, от продолжения (или расшифровки) которого он попросту сбежал?


Неужели я ошиблась и своим разжиженным болезнью мозгом приняла желаемое за действительное?


— Барыня, вам это, лукарство выпить.


Лекарство. Отвар Аристарха, от которого я поправляюсь со скоростью, какая не снилась и больнице двадцать первого века. И всё равно недостаточно быстро, чтобы следить за словами и не болтать лишнего.


— Да. — Мой голос прозвучал совершенно безжизненно. — Давай.


Надо скорее выздоравливать и уже на нормально соображающую голову решать, как исправлять некстати ляпнутое недопризнание.

Глава 77

Даринка просидела со мной до позднего вечера. Поила отваром, развлекала болтовнёй, когда я была склонна слушать, помалкивала, когда я задрёмывала. Принесла суп — куриный бульон с гренками, который я похлебала без аппетита. Уже на закате мне втемяшилось, что в комнате чересчур спёртый воздух, и прислужница послушно открыла окно, впустив в спальню осенние запахи, свежесть и зябкость.


— Хорошо-то как! — вздохнула Даринка, выглянув из окна. — Слава Богу, дождь перестал, а то лил и лил — никакого терпения уже не осталось.


Дождь…


— Даринка, ты ведь знаешь, что за праздник Семик?


Прислужница кивнула, немного растерявшись от моего вопроса.


— Ну да, четверг перед Троицыным днём.


— Так вот, — я смотрела на Даринку со всей настойчивостью, на какую сейчас хватало сил, — в будущий Семик пойдёшь в церковь и по всем правилам помянешь Дуню. И прощения у неё попросишь.


Прислужница захлопала блёклыми ресницами, а я, подавшись вперёд, тем же приказным тоном продолжила:


— Каждый год так делать будешь, поняла? За то, что сболтнула лишнее не в то время и не в том месте.


Даринка опустила голову.


— Поняла, барыня.


— Вот и замечательно. — Я практически упала обратно на подушки. — Пусть окно ещё побудет открытым, а я попробую подремать.


— Как скажете, барыня, — отозвалась прислужница, и я сомкнула веки.

Думала, просто полежу, однако и впрямь задремала. А выплыв из бездумной дрёмы, увидела, что Даринки в комнате нет, зато есть Аристарх, с бурчанием закрывавший окно.


— От дура-девка, от дура! — ворчал он. — Взяла и убёгла сразу. А окошко кто затворять должон, чтоб хозяйку не просквозило? Я, что ли?


— Можно было и оставить, — сонным голосом отозвалась я. — У меня одеяло тёплое.


— Три одеяла, — педантично поправил домовой. — Хотя тебе уже и одного хватит, чай не знобит.


Оконная щеколда сама собой встала на место, и Аристарх спрыгнул с подоконника. Простучал каблуками сапог по полу, ловко взобрался на стул у кровати и сообщил:


— Отвар я тебе свежий принёс, пить не забывай, чтоб завтра уже могла с постели подниматься. И душу ничем не тревожь: мавка ушла, а остальное выправится помаленьку.


Ну да, особенно наши с Мелиховым отношения.


И вдруг меня как разрядом тока прошило: он же собирался уезжать после того, как с нежитью разберёмся! А что, если пока я тут валяюсь…


— Куды ломанулась? — Аристарх стремительно перескочил на кровать, чтобы помешать мне встать. — Сказано: не тревожься! Покуда не поправишься, никто не уедет: ни муж твой, ни прислужники!


— Точно? — недоверчиво уточнила я, и домовой закатил глаза.


— Точно, точно. Им всем работы немерено — до холодов стену укрепить, чтоб по весне не обрушилась. Я ж не зря тебя с такой срочностью к мавке послал. Ещё немного, и совсем она фундамент подмыла бы.


Я медленно опустилась обратно на подушки. С одной стороны, новость о том, что со стеной всё серьёзно, — так себе. А с другой, можно не переживать, что Мелихов или Демьян с Лукой уедут по-английски.


Впрочем, прислужники бы точно зашли попрощаться, а вот граф…


— На-ка, выпей. — Домовой протянул мне чашку. — Да спи дальше, пока спится.


Я послушно пригубила отвар и спросила:


— Аристарх, а насчёт Семика правда? Если мавку в тот день помянуть, её душа освободится?


— Может, да, а может, и нет, — ответил домовой. — Смотря кто помянет, да с какими помыслами, да захочет ли она сама.


Я вздохнула.


— Надеюсь, захочет, — и допила отвар.


Отдала домовому чашку, зевнула:


— Там какое-то снотворное, что ли?


— Наговор небольшой, — не стал отпираться Аристарх. — Как не подействует на тебя — считай, здорова.


— Понятно. — Я завернулась в одеяло. — Открой снова окно, пожалуйста. Хотя бы щёлочку.


— Ладно, — пошёл навстречу домовой, — открою. Спи.


И я уснула.

Глава 78

В следующее моё пробуждение уже была ночь. Окно закрыли и шторы задёрнули; весь свет в комнате давала единственная восковая свеча на столе. Огонёк её горел высоко и ровно, освещая дремавшего на стуле Мелихова.


«Всё-таки сам пришёл. — Почти не дыша, я рассматривала его из-под ресниц. — Не прислуге поручил. Понадеялся, что просыпаться ночью не буду? Или проветрил за день голову и решил, что готов к любому разговору? А, кстати, я сама-то готова?»


Веки Мелихова дрогнули. Неужели почувствовал мой взгляд? Я поспешила сделать вид будто сплю, однако услышала хрипловатое:


— Екатерина? Не спите?


«Эх, а Катенька звучало лучше», — вздохнула я про себя. Открыла глаза и созналась:


— Не сплю. Что там со стеной? Аристарх сказал: в последний момент воду отвели.


— Отвели же, — успокоил Мелихов. — И укрепить успеем, пусть только земля немного подсохнет.


— А источник в парке? — Мне весь день хотелось спросить о нём у Даринки, однако я опасалась, что вопрос покажется странным. И потом, раз прислужница не разболтала всё сразу, значит…


— Не забил пока. Но, возможно, нужно время. Или то, что он иссяк, никак не связано с мавкой.


Возможно. А может быть, причина в том, что я лишь вынудила мавку уйти, но не освободила от существования нежитью. И надо просто подождать Семика.


— Выпейте отвар, — мягко сказал Мелихов.


Не без деревянности поднялся со стула (наверняка от неудобной позы мышцы затекли просто зверски), и я попыталась его остановить:


— Нет, пока не надо! Иначе снова усну, и мы опять недоговорим.


— Прежде чем вести какие-либо разговоры, вам надо поправиться. — Мелихов произнёс это уверенным тоном, однако носик чайника в его руках предательски стукнул о чашку.


— Для разговоров я прекрасно себя чувствую, — заверила я. — Но вообще, просто хотела извиниться перед вами.


— Извиниться? — неподдельно удивлённый Мелихов поставил чайник на стол и воззрился на меня.


— Я… — Весь день формулировала, формулировала, а как дошло до дела, все слова разбежались. — Я неправильно вас поняла. Точнее, надумала себе, чего нет, и сказала не подумав. Простите. Это ни к чему вас не обязывает, и вообще, у нас же контракт…


Я замолчала, вовремя удержав себя от глупости вроде «у нас контракт, он не предусматривает взаимно влюбляться». Заставила себя поднять взгляд на Мелихова, чувствуя себя висящей на волоске от… Чего? Подтверждения, что действительно навоображала всякого, хотя по факту между нами ничего нет, кроме фиктивного брака?


Ответный взгляд Мелихова был нечитаем до замирания сердца.


— Знаете, Екатерина, я не устаю поражаться вашему характеру, — медленно начал он. — Смелость, какую не у всякого мужчины встретишь, невероятная прямота и честность даже в самых неудобных вопросах. Там, где другая сделала бы вид, будто ничего не случилось, вы идёте на откровенность, чтобы уничтожить все недомолвки. Это достойно безоговорочного восхищения.


Подсластил пилюлю. Сейчас скажет «Но…», и мне останется всеми силами стараться не выдать своё разочарование. Пусть даже всё полностью предсказуемо.


— Единственное, что я не могу понять: почему вы решили, будто я смогу устоять перед столь завораживающим сочетанием хрупкости и силы?


Что? Он вернул мою фразу, но неужели…


А Мелихов, не иначе желая наверняка довести меня до сердечного приступа, опустился у кровати на одно колено и дрогнувшим голосом закончил:


— Вы верно сказали: мы начали с того, чем обычно заканчивается. Однако я безмерно благодарен Богу за то, что Он позволил нам пройти этот путь вспять. Я люблю вас, Катенька, и всей душой счастлив называть вас женой не по контракту, но по тому, что чувствую.


И тут меня накрыло. В носу защипало, глаза наполнились дурацкими слезами, и я самым идиотским образом всхлипнула. Немедленно спрятала лицо в ладонях, ругательски себя ругая: ну что ты за человек, Рина! Такое признание красивое, а ты ревёшь!


— Катенька! Что вы? Я сказал что-то не то?


Я немедленно замотала головой, отняла ладони от заплаканного лица.


— Нет-нет, это… Я… — Позорно шмыгнула носом и наконец-то выдала более или менее связное: — П-просто никогда не думала, что плакать от радости — это п-правда, а не красивая фраза. П-простите, так глупо…


— Вовсе нет, — твёрдо возразил Мелихов. Сел рядом со мной на кровать, бережно приобнял. — Плачь, сколько захочется, родная. А я постараюсь, чтобы это были последние слёзы в твоей жизни.


Тогда я с чистой совестью уткнулась носом ему в плечо и разрыдалась светлыми слезами счастья, буквально только что казавшегося абсолютно невозможным.

Эпилог

Сначала Георгий был против, чтобы на Семик я ехала в Кривоборье. Всё-таки на восьмом месяце трястись несколько вёрст в карете могло быть чревато. Однако я пусть мягко, но настояла на своём: это был мой долг перед Дуней и перед усадьбой — целебный источник ведь так и не забил.


— Возможно, он пересох в принципе, — напомнил мне муж. — Тот лозоходец, Данила, сказал ведь, что вода очень глубоко.


— Возможно, — хладнокровно кивнула я. — Но мы ничего не потеряем, если испробуем и такой способ вернуть воду.


И Георгий, прекрасно зная моё упрямство, всё же согласился на поездку.

Потому солнечным и тёплым днём в начале июня, я осторожно погрузилась в карету, и муж лично проконтролировал, что подушки обкладывают меня со всех сторон, как персиянскую царевну. В третий, наверное, по счёту раз осведомился, точно ли я хорошо себя чувствую и не передумала ли ехать. Я терпеливо повторила, что со мной всё прекрасно и ехать не передумала. На что Георгий подавил вздох, закрыл дверцу кареты и вскочил на коня. Раздалось его властное:


— Трогай! — и экипаж почти без рывка стронулся с места.


«Старается Тихон», — улыбнулась я. Откинулась на подушки и обратила ленивый взгляд на проплывавший за окном пейзаж.

Вот мы миновали ворота усадьбы, охраняемые неизменным Ермолаем, и двинулись дальше по знакомой дороге. Пока ещё не пыльной — лето только начиналось, и солнце не успело иссушить землю. По сторонам цвело и зеленело луговое разнотравье; в ярко-голубом небе важно плыли маленькие, плотно сбитые облачка. Георгий скакал рядом с каретой, периодически заглядывая ко мне: всё ли в порядке? Я благостно улыбалась в ответ, он ненадолго успокаивался, а после всё повторялось.

Когда карета проехала поворот на Катеринино, мои мысли переключились на деревенские дела. После того как «к власти» пришли мы с Георгием, жить крестьянам стало полегче — минимум потому, что мы не ставили целью выжимать из них последнюю копейку. Да, усадьба нуждалась в ремонте, местами капитальном (мавкино подтопление даром не прошло), однако послабления для обитателей Катеринино Георгий частично компенсировал доходами от родового Мелихово. Временная мера, которая позволяла волкам быть сытыми, овцам целыми, а нам с мужем носить почётное звание «добрых бар».

Последнему, кстати, помогли и рассказы перебравшихся в усадьбу семейств Демьяна и Луки. Осенью Кабанихины прислужники после всех задержек вернулись к барыне, за что получили такой разнос, после которого твёрдо решили воспользоваться моим предложением насчёт переезда в Катеринино. Собрали скарб, родных и, когда дороги подморозило, чтобы можно было проехать, перебрались в имение. С собой они, помимо вещей и страшилок о самодурстве прошлой барыни, привезли новость о том, что «барышня Лизавета брюхаты». Кабаниха, естественно, это всячески скрывала, да только от прислуги такое шило не утаишь. И хотя я до сих пор не испытывала к Лизе добрых чувств, не посочувствовать ей не могла.

А уже зимой письмо одного из сослуживцев Георгия принесло весть о женитьбе Дорохова.


— Как же? — изумилась я. — На ком?


Ожидала услышать имя какой-нибудь богатой невесты и потому с огромным изумлением узнала, что бравый гусар взял в жёны Елизавету Кабанскую.


«Ай да Кабаниха! — не без уважения подумала я. — Танк, а не тётка! Но как у неё получилось?»


И Георгий, мягко подталкиваемый моим любопытством, написал другому сослуживцу, чья супруга всегда была в курсе последних новостей. Оттуда мы и узнали, что надавить на Дорохова получилось через того самого дядюшку, который собирался оставить гусару приличное наследство. Как Кабаниха с ним договаривалась — тайна великая есть, но в итоге Лизино желание выйти замуж за «Сенечку» сбылось полностью.


— Даже не знаю, радоваться за них или сочувствовать, — задумчиво протянула я, дочитав письмо. — Но в любом случае они стоят друг друга.


— Может быть, от этого брака и будет польза, — с сомнением заметил Георгий, и я поддакнула: — Хотелось бы верить.

Карету тряхнуло, возвращая меня из воспоминаний в настоящее. Я успокаивающе кивнула заглянувшему в окошко мужу и наконец обратила внимание, что мы почти приехали.


«Не знаю, поможет ли это, — я машинально коснулась спрятанной под одеждой ладанки, — но надеюсь, что да. Надо завершить ту старую и печальную историю».

Тихон остановил экипаж у ворот церкви. Георгий помог мне выбраться, и мы рука об руку чинным шагом двинулись через церковный двор. Наделили милостыней сидевших на паперти нищих и, перекрестившись, вошли в притвор.


Я знала, что даже в Семик поминовение самоубийц не очень-то приветствуется официальной церковью. Потому не стала оставлять записочку за упокой, а просто поставила свечу и прочла молитву о прощении грехов рабе Божией Авдотье перед иконой Богородицы. То же сделал Георгий, и то же, я знала, уже сделала Даринка, приехавшая в Кривоборье рано утром.


И вот ведь странность: пока я молилась, огонёк свечи так и дрожал, то разгораясь, то опадая и едва не погасая. Но когда закончила — стал гореть ровно и ярко, словно маленькая звёздочка. Возможно, дело было в неравномерной пропитке фитиля или ещё чём-то вполне земном, однако из церкви я вышла с чувством сделанного доброго дела. И на вопрос Георгия, довольна ли, серьёзно кивнула:


— Полностью. Мы не зря съездили.


Во взгляде мужа отразилось сомнение, но выражать его вслух он не стал. Вместо этого усадил меня в экипаж, и мы неспешно тронулись в обратный путь.

О том, что во время нашего отсутствия что-то случилось, мы поняли, когда ворота усадьбы распахнулись до того, как Тихон крикнул привычное: «Отпирай! Барин с барыней вернулись!»


— Воротилися! — Ермолай так резво выковылял на дорогу, что будь он лет на десять моложе, я бы сказала «выскочил». — Ох, барин, тута такое! Такое!


— Что случилось? — Георгий был встревожен не на шутку. — Да говори живее, барыне нельзя волноваться!


— Такое! — Старик в последний раз взмахнул руками и наконец перешёл к сути: — Источник целебный забил! Вот вам крест! Демьян пацана своего прислал: говорит, прям из фонтану бьёт, да сильно так! Они сейчас все тама, ток я вас сторожу.


Источник забил! Я поймала немного растерянный взгляд мужа и широко улыбнулась: у нас в самом деле получилось! А затем резво открыла дверцу и куда менее резво принялась выбираться наружу.


— Катенька!


Конечно, меня незамедлительно поддержали: с одной стороны — незамедлительно спешившийся Георгий, с другой — спрыгнувший с козел Тихон.


— Я хочу взглянуть, — твёрдо сообщила я, и мужу осталось только одно: взять меня под руку и вместе направиться через лужайку к парку.

Шум мы услышали издалека. Не только возбуждённые людские голоса, но и характерный шорох бьющей воды. Я непроизвольно ускорила шаг и вскоре увидела ротонду, некогда сухая чаша в которой сейчас выглядела как «громокипящий кубок». Искристые струи переливались через край, а поскольку сток был давно и напрочь забит, вода разливалась по полу и стекала на землю с края ротонды.


— Чудо, барыня, ой чудо! — выпалила первой заметившая нас Агафья. — Вы ток гляньте, вода пошла!


— Чудо, — не стала спорить я и посмотрела на мужа: — Как мы назовём курорт, Георгий? Катерининский бювет?


— Можно и так, — после заминки отозвался он. — Но не торопитесь ли вы? Чтобы усадьба стала курортом, предстоит ещё очень многое сделать.


— Сделаем, — уверенно сказала я, машинально положив руку на круглый живот. — Целая жизнь впереди.


И муж нежно обнял меня за плечи.

ТЕЛЕГРАМ

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Большая библиотека с любыми жанрами и авторами

Большая Библиотека

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги