Сладкое создание

30



К тому времени, как ночь опустилась на лес, Алларион успел продвинуться ближе к поместью, хотя не настолько, как ему хотелось бы. Передвигаться по верхушкам деревьев было делом медленным и опасным, но даже вдали от Скарборо Алларион ощущал, что лес помогает ему.

Ветви вытягивались навстречу, когда расстояние между деревьями становилось слишком велико для прыжка, а те, что еще не сбросили листву, заслоняли его от острого взгляда врагов. Упавшие стволы и ветки катились на пути врагов, корни поднимались, чтобы сбить с ног их скакунов ужаса.

Но все же триада продолжала преследовать его.

Сначала это были лишь двое, с кем он сошелся на дороге, но с некоторым облегчением Алларион заметил к сумеркам, что их вновь стало трое. По обрывкам слов на фаэтлинге, доносившейся снизу, он с яростным удовлетворением понял — Белларанд и Молли сумели уйти.

Триада обратила все свое внимание на него одного, и потому началась изнурительная игра в кошки-мышки. Алларион шаг за шагом продвигался к юго-западу, к границе поместья. Он чувствовал ее близость — его магия отзывалась на зов, как сирена. За чертой он сможет активировать чары защиты. Защитная оболочка магии не пустит воинов внутрь, и он сможет возвести надежную оборону.

Добраться туда — вот что было труднее всего.

Голод мучил его внутри, пустой желудок протестовал. Алларион не смел использовать магию, чтобы заглушить его. С этого, вероятно, его предки все и начали — понемногу, тут и там, решая мелочи силой чар. Но Молли разорвала этот порочный круг, и он не собирался перечеркнуть ее дар. Даже если придется жевать древесную кору.

А вот раны — это другое дело.

На время оторвавшись от преследователей, Алларион нашел прочную ветвь и прислонился спиной к толстому стволу, готовясь к боли.

Обломанное древко стрелы, торчавшее из его плеча, разливало по телу огненную муку, когда он сжал его ладонью. Лучше бы оставить наконечник внутри, но он уже терял силу в левой руке — а сила эта была необходима для лазанья по ветвям.

Лучше покончить с этим сразу.

В одно стремительное движение он выдернул древко вместе с наконечником из плеча. Магия рванула в рану, заполняя зияющую дыру, останавливая кровь и смягчая рваные края плоти. Она заглушила худшую боль, пока принималась сращивать плоть заново.

Алларион откинулся головой к стволу, позволяя магии делать свое дело. Она уже успела залечить множество мелких порезов и ссадин на руках, локтях и коленях от лазанья по лесу, а также более глубокий разрез, оставленный клинком одного из триады. Удачный удар, который досаждал ему даже спустя часы.

Будь он умнее, осторожнее — носил бы доспех всякий раз, покидая земли Скарборо. И для Молли сделал бы что-то подобное.

Он не позволил магии убрать всю боль — не тогда, когда она держала его настороже и… когда он считал, что заслужил ее. Он был небрежен, самодоволен в том единственном, что имело значение, — в безопасности его пары. Единственное, что хоть немного утешало уязвленную гордость, — это знание, что их целью была не она, что он может отвлечь врагов, уведя их за собой.

Богини, все равно это не снимало жгучего стыда. Жизнь была слишком хороша, слишком легка. Знаки были налицо. Землетрясения — слишком странные, и он должен был расспросить о них в Маллоне раньше. Но, опьяненный Молли и своим преображением, Алларион позволил обороне дать слабину.

И все же он скорее погибнет, чем позволит кому-то другому расплачиваться за его ошибки.

Прижав ладонь к ране, чтобы добавить давления, он находил хоть малое утешение в том, что Молли и Белларанд были в безопасности. Как бы он ни недооценивал злобу и размах Амаранты, даже она не осмелилась бы ударить по крупной человеческой крепости.

Ей не нужна была война — или Молли. Ее цель — Равенна.

— Она ее не получит, — прозвучали в ушах слова Максима. — Пообещай мне.

— Клянусь.

Гнев, горячее крови, струившейся из раны, обжег его изнутри. Как смеет Амаранта рушить все, что было хорошим? Как смеет осквернять то, что обязана была оберегать? Развращать свой собственный народ, убивать свою семью, топтать собственную линию — ради чего? Ради власти? Ради еще пары веков разврата? Все это казалось таким… жалким.

Не будет ей прощения. Ни за то, что сделала с Максимом и Эйн. Ни за то, что отняла у Равенны. Ни за нападение на его дом.

Без повода, без оправдания. Ее гнилые пальцы тянулись по земле, разыскивая его, как чума — неудивительно, что сама исконная магия земли содрогалась, ощущая ее омерзительное прикосновение.

И все же, как бы ни терзала его ярость от того, что триада здесь, сам факт, что Амаранта вообще удосужилась выследить его, давал некое облегчение. Значит, она не нашла Равенну. То, что она охотилась за ним спустя годы тишины, лишь подтверждало: ее поиски Равенны были безуспешны. И в том, что замысел Максима и его чары сработали так хорошо, Алларион находил жестокое, темное удовлетворение.

Внезапно его уши пронзил резкий звон тетивы, и миг спустя осколки древесины брызнули по бедру, когда стрела срикошетила от толстой ветви, на которой он сидел.

Ах вот они.

— Сдавайся, рыцарь, присягнувший мечом! — крикнул один из триады снизу. — Мы знаем, что ты ранен.

— Чтобы вернуть меня к той древней карге, понадобится больше, чем царапины.

— Ты смеешь оскорблять Королеву?

Алларион рассмеялся без тени веселья:

— Она не моя Королева.

И ничто в сравнении с женщиной, которой он поклонялся.

— Вы знаете в своих сердцах так же ясно, как и я, что она всего лишь узурпаторша. Она травит наш народ своим гниением.

— Ты порочишь ее имя и собственную честь!

— Уверяю, моя честь здорова и крепка.

Гордость — несколько меньше, но об этом он подумает в другой день, когда воссоединится со своей парой и принесет извинения ей поцелуями и ласками. Он знал: ее дерзкий рот исцелит его лучше любой магии или снадобья.

— Сдавайся, — крикнули они снова. — В этом нет чести.

— Согласен, нет чести в том, чтобы гнаться за мужчиной и его парой и угрожать его дому.

— Ты беглец, осужденный по нашим законам, по приказу нашей Королевы.

— Без суда, полагаю? А мы не во владениях фэйри — законы вашей Королевы здесь ничего не значат.

Наклонившись влево, Алларион взглянул вниз, на лесной полог. Рыцарь, с которым он говорил, сидел верхом у самого основания его дерева; двое других рассредоточились поодаль. Они пытались окружить его — хитро, хоть и не слишком оригинально. Пришло время двигаться.

И все же Алларион решил предпринять последнюю попытку вразумить их:

— Вы видели мое лицо, рыцари, присягнувшие мечом, — громко возгласил он так, чтобы слышали все. — Видели красный цвет моей крови. Разве вы не задаетесь вопросом, отчего так? Я избавился от проклятия нашего народа. Амаранта убивает нас своей гнилью.

— Долгое пребывание вне земель фэйри затуманило твой разум, Мерингор. Ты болен.

Одинокий, резкий смешок сорвался с уст Аллариона, когда он рывком поднялся на ноги.

— Я прав, рыцарь, присягнувший мечом. И ты узнаешь это со своей смертью. Ну что, продолжим?

Мимо свистнула еще одна стрела, но Алларион уже перемахнул на соседнее дерево.

Лес огласился громким треском, и он обернулся, чтобы увидеть, как ветка, на которой он только что сидел, обрушилась вниз. Скакуны ужаса взвизгнули и бросились врассыпную, а Алларион рванул вперед, к своей цели — к Скарборо.

Еще чуть-чуть. Еще немного. И тогда он снова увидит ее.



И все же, несмотря на комнату, которую она совсем недавно делила с Алларионом, Молли так и не сомкнула глаз. Не могла.

Странно было находиться здесь без него. Здесь он впервые раздел ее. Здесь он держал ее в объятиях всю ночь. Здесь она брала его в рот, а там он разбил лампу магией, увидев синяк на ее челюсти.

На самом деле, все это было странно.

Молли шагала по комнате взад-вперед, крепко обхватив себя руками за талию — ей нужно было хоть что-то, чтобы не рассыпаться окончательно.

О сне не могло быть и речи, когда единственное, что занимало ее мысли, — где сейчас Алларион, в безопасности ли он, удалось ли ему оторваться от тех фэйри. Она бы, пожалуй, осталась в конюшне с Белларандом, если бы тот не отправил ее вместе с леди Эйслинн и лордом Хаконом. Слишком уж мягко для него он сказал:

Придумай хороший план и потом постарайся отдохнуть, синичка. Не тревожься, Алларион умеет о себе позаботиться.

Именно это заботливое слово в устах пони-переростка тревожило ее еще больше.

За несколько часов спешных обсуждений она ободрала всю кожу на губах и сгрызла ногти до крови.

То, что Белларанд ведет себя так ласково, и мысли о плане, который вступал в силу лишь утром, не позволяли ей остановиться — Молли все шагала и шагала по комнате. Леди Эйслинн и принцесса Изольда пытались уговорить ее поесть легкий ужин, но она не могла заставить себя проглотить хоть кусочек.

Был ли голоден Алларион? Они ведь так и не пообедали в Маллоне, как планировали перед дорогой. Он всегда хотел есть к ужину. Но чем он мог питаться в лесу? Он ведь не знал, какие растения съедобны, а какие ядовиты. Что если его свалит не клинок фэйри, а дурной гриб? Что если…

Резкий стук прервал ее отчаянные мысли. В дверь просунулась золотоголовая леди Эйслинн, улыбнувшись едва заметно, и то улыбкой, что не достигла глаз.

Тихо войдя, она положила на кровать изящную льняную ночную рубашку, разглаживая на ходу несуществующие складки:

— Эта должна подойти.

Горло Молли перехватило от этой простой доброты. Она хотела поблагодарить леди Эйслинн. Хотела сказать, что это не имеет значения, ведь все равно спать она не будет. Хотела потребовать, чтобы они отправились немедленно.

Но то, что удалось выдавить сквозь сжатые зубы, было:

— Все готово?

Леди Эйслинн кивнула, ее взгляд был полон сочувствия, когда она посмотрела на Молли:

— Хакон только что вернулся вместе с Баларом, Тероном и несколькими иными из деревни. Капитан Аодан уже собрал дюжину добровольцев, которые завтра поедут с тобой.

Молли с трудом сглотнула, надеясь, что эти вести успокоят ее бурлящий живот. Напрасно, конечно, но рассудком она понимала — новости хорошие.

Если бы она решала сама, то взяла бы весь гарнизон замка, но Молли прекрасно понимала, в какое опасное положение все это ставит леди Эйслинн. Подтверждения не было, но не оставалось сомнений, что рыцари-фэйри были посланы Королевой Фэйри. Сразиться с воинами чужой королевы значило почти объявить войну, чего леди Эйслинн допустить не могла.

Однако, как она выразилась:

— Иные — это совсем другое дело. Как узнал твой Алларион, они живут в серой зоне верности. К ним относится и мой муж, а я, разумеется, не отпущу его без должной защиты.

Сначала она и слышать не хотела о том, что нельзя выехать немедленно со всеми доступными рыцарями, чтобы помочь Аллариону. Целый час понадобился леди Эйслинн и лорду Хакону, чтобы мягкими, здравыми доводами сломить ее сопротивление: нужно собрать союзников, солнце уже клонится к закату, нельзя бросаться в опасное неизвестное вслепую.

— Есть еще кое-что… — леди Эйслинн осторожно прочистила горло. — Мэр Догерти прислал весть, что твои кузины спрашивали о тебе. Город уже гудит о твоем безумном проезде сквозь улицы. Надеюсь, я не перешла границы дозволенного, но я ответила, что с тобой все в порядке, и ты сама дашь знать, когда сможешь.

У Молли перехватило дыхание, и она кивнула:

— Спасибо, — прошептала она. — Я не хочу, чтобы девочки видели меня такой.

Она и не собиралась произносить это вслух, но такова была правда. Увидеть девочек, почувствовать их тревогу и заботу — это могло ее окончательно сломать.

Леди Эйслинн склонила голову в понимании. Они долго смотрели друг на друга, и Молли почти физически ощущала, что наследница хотела сказать еще что-то.

— Знаю, эта ночь покажется тебе самой длинной в жизни, — мягко сказала леди Эйслинн, чем удивила Молли, — но постарайся отдохнуть. Алларион силен и искусен, он справится, я уверена.

По щеке Молли скатилась еще одна слеза.

— Спасибо, — сорвалось у нее хриплым шепотом, — за все это.

— Разумеется. Алларион — друг. Вы оба — друзья. Угроза вам — угроза нам всем, — даря ей еще один теплый, хоть и чуть усталый взгляд, она спросила: — Хочешь, я останусь с тобой сегодня? Или предпочитаешь побыть одна?

Глаза Молли вновь наполнились слезами, нос защипало. В одно мгновение ее метало из стороны в сторону — от желания остаться одной до жгучей потребности в отвлечении — и обратно.

— Я справлюсь, — сказала она, скорее убеждая саму себя, чем собеседницу. — Но спасибо.

Кивнув, леди Эйслинн направилась к двери.

— Хорошо. Постарайся отдохнуть. На рассвете Хакон и остальные отправятся вместе с тобой.

Молли поблагодарила ее еще раз и сумела сдержать слезы лишь до того момента, как дверь мягко закрылась за ней. День, бешеная скачка верхом на Белларанде, план помощи, доброта окружающих — все это навалилось на нее волной душевной боли.

В их крошечном мирке, защищенном магией, внешний мир казался далеким и нереальным. Алларион говорил с такой уверенностью, что ни один фэйри не сможет достать их здесь.

Она злилась, что он ошибся.

Злилась на него.

Злилась на Амаранту — безымянную ведьму, решившую уничтожить ту маленькую жизнь, которую Молли только-только начала строить.

Ну нет. Она ничего не получит. Это не ее право.

Завтра Молли выедет с подкреплением — и уж тогда наорет на Аллариона как следует, когда представится шанс. А он представится, другого варианта Молли не принимала.

Она не знала, куда деть всю эту злость и боль. Им не находилось выхода, не было им применения. Остались лишь долгие ночные часы, и единственное, что можно было сделать — ждать.

Это было мучение. Она ходила по комнате, она строила планы — ничего не помогало.

Разве чувства должны быть такими огромными? Такими беспощадными? Ее страх за него, за Аллариона, грозил разорвать ее изнутри. Сгрызенные ногти и ободранные губы были только началом — дальше оставалось лишь рвать на себе волосы. Молли в отчаянии спрятала руки под мышки, удерживая их. Все это нужно было выплеснуть, но выхода не было — кроме как принять.

Горький вкус этого осознания сидел на языке.

Обессиленная слезами, надломленная тревогой, Молли наконец расшнуровала сапоги и легла в постель. Ночную рубашку она так и не надела — хотела быть готовой вскочить в любую минуту.

Свернувшись калачиком на первой их общей постели, она представила, что в ней еще хранится его запах, его присутствие. Сжимая подушку, она обвила ее руками и ногами. За закрытыми веками можно было вообразить, что это он.

— Просто держись, — прошептала она в пух. — Продержись еще чуть-чуть.