Снежный феникс

Глава 3. Тихий шёпот

Сердце колотилось где‑то в горле – так, что каждый вдох давался с трудом. Я не могла пошевелиться, не могла дышать. Всё, что происходило, казалось сном, но холод на руке был реален. Узор из инея пульсировал, словно живой: не просто украшал кожу, а указывал путь – будто таинственный компас, встроенный в моё тело.

С трудом поднявшись с пола, я вышла из ванной и замерла. Комната выглядела так, будто через неё пронёсся ураган. От окон остались лишь острые клыки осколков, рассыпанных по полу. Стол был перевёрнут, шкафы распахнуты настежь, посуда разбита – черепки смешались с обрывками бумаг и клочьями ткани.

Где‑то внутри начинала клокотать злость – горячая, обжигающая. Но вместе с ней росло и непонимание, холодное, как тот самый иней на руке.

Слова Арона – «Он приказал убить тебя. Владимир Дэ Лэйд приказал убить свою сестру» – врезались в сознание, как осколки стекла, и теперь каждый раз, когда я пыталась думать о чём‑то другом, ранили снова.

Я не помнила своё детство. Совсем.

Первое отчётливое воспоминание связано с опекунами – пожилыми супругами, у которых я оказалась, когда мне исполнилось семь.

Три дня. Всего три дня я прожила под их крышей. А потом…

Потом дом вспыхнул, как спичка.

Огонь был ярким, почти праздничным – так странно контрастировал с криками, с запахом гари, с тем, как быстро всё превратилось в пепел. Опекуны погибли. Я чудом выбралась, почти не пострадав, если не считать нескольких ожогов на спине.

После этого – тур по детским домам. Один за другим: холодные коридоры, одинаковые кровати, равнодушные взгляды воспитателей. Я училась не привязываться. Училась молчать. Училась не задавать вопросов о прошлом – потому что никто не знал ответов.

Сквозняк, разгоняющий снежинки по моей некогда уютной квартире, заставил меня поёжиться. Остатки плотных штор трепетали на сквозняке, словно раненые птицы, лишь омрачая и без того бедственную картину.

А ведь не так давно, когда я узнала, что мой парень изменяет мне с лучшей подругой, мне казалось: хуже уже быть не может. Но нет – вселенная «подкинула» мне феникса, который перевернул весь мой мир.

Чем больше я думала об Ароне, тем чаще невольно тянулась рукой к запястью. Узор из инея жил своей жизнью – то едва теплился тусклым серебром, то вспыхивал холодным огнём, будто реагировал на мои мысли. Его прикосновение к коже было странным: одновременно ледяным и обжигающим, чуждым и до боли родным.

Он звал. Не словами – ощущениями. Волнами тепла, что поднимались от запястья к плечу, едва заметными импульсами, заставлявшими сердце биться чаще. Я чувствовала направление – не географическое, а какое‑то иное, глубинное. Словно узор знал путь к разгадке, к истине, к тому, что я так долго искала, даже не осознавая этого.

Но я сопротивлялась.

Нашла под обломками мебели телефон, экран был в трещинах, но, к моему удивлению, ещё живой. Потом, с усилием распахнув перекошенную дверцу сломанного шкафа, вытащила куртку, штаны и ботинки. Движения были рваными, почти бессознательными – будто тело действовало само по себе, пока разум всё ещё пытался осмыслить случившееся.

Я стояла на пороге, не понимая, что делать дальше. Идти мне было некуда. Всё, что у меня было, – эта квартира. Она была для меня убежищем, островком стабильности в хаотичном мире.

Здесь я пряталась от проблем, зализывала раны, строила планы, которые так и не решалась воплотить. Здесь, за этими стенами, я могла быть собой – без масок, без притворства. Каждый угол, каждая царапина на паркете, каждая потёртая книга на полке – всё это было частью меня.

А теперь… теперь это место больше не моё. Разбитые окна, разбросанная мебель, клочья штор, танцующие в сквозняке, – будто кто‑то взял и разорвал на части саму суть этого пространства.

Я провела рукой по косяку двери – шершавому, знакомому до последней трещинки. Когда‑то я думала, что это просто жильё. Потом – что это мой дом. А теперь понимаю: дом – это не стены. Дом – это ощущение безопасности, которое они давали. И его больше нет.

Я глубоко вдохнула, пытаясь собраться с мыслями. Что дальше? Куда идти?

Взгляд невольно упал на руку. Узор из инея тускло светился, пульсировал, словно живое сердце. Он был единственным ориентиром в этом хаосе. Единственным «почему» среди множества «как» и «куда».

– Ладно, – прошептала я, сжимая пальцы в кулак. – Если это всё, что у меня осталось… значит, пойду за ним.

Сделала шаг вперёд, переступив невидимую черту между прошлым и неизвестностью. Дверь за спиной тихо скрипнула, будто прощалась.

«Так, Аврора, успокойся и просто поднимись наверх. Вдруг Арон спрятался от гарпий где‑то на чердаке? И это именно он сейчас ведёт тебя туда», – мысленно подумала я и решительно начала подниматься вверх по лестнице.

Два последних этажа преодолела на чистом энтузиазме – ноги дрожали, дыхание сбивалось, но я упорно шагала вверх по обшарпанной лестнице, цепляясь за холодные перила. Дверь на чердак встретила меня глухим скрипом: петли протестующе заныли, будто не желали пускать внутрь. Я надавила сильнее, и после недолгой борьбы створка со скрежетом подалась, открыв путь на тёмный чердак.

Я шагнула через порог – и словно перенеслась в иное измерение. Пыльное, полутёмное пространство чердака дышало тишиной и забытым временем. Единственным окном здесь было круглое отверстие в стене – почти в мой рост. Лунный свет, пробивавшийся сквозь него, выхватывал из сумрака лишь узкий край пола у самого окна. Там, на досках, лежал тонкий слой снега – будто кто‑то аккуратно припорошил пол серебряной пудрой.

Холод пробирал до костей, но это был иной холод – не резкий, уличный, а глухой, устоявшийся, пропитавший каждую доску, каждый клочок паутины, свисавшей с балок. Зато здесь не было битого стекла, осколков и беспорядка, которые превратили мою квартиру в поле боя. Это уже казалось роскошью – просто находиться в помещении, где ничто не угрожает порезами и ранами.

Достав телефон, я включила фонарик. Узкий луч света заплясал по стенам, выхватывая из темноты причудливые силуэты: старые ящики, сложенные друг на друга, покосившийся стеллаж с пустыми полками, обрывки газет, прилипших к стенам. В дальнем углу, почти у самой стены, я заметила внушительную стопку пожелтевших газет и бумаг. Не раздумывая, села на них. Бумага захрустела под весом тела, взметнув облачка пыли, которые медленно оседали в луче фонарика, словно крошечные звёзды в мини‑вселенной. Было неудобно, но почему‑то спокойно.

Я даже успела задремать. Но резкий, пронзительный сигнал проезжающей мимо пожарной машины разорвал эту дремоту, заставил подскочить, будто меня ударило током.

Этот звук… Я боялась его не меньше, чем самого огня. Он врезался в сознание, пробуждая давний, почти забытый ужас – тот самый, что когда‑то застал меня врасплох, оставив лишь пепел и осколки. Сердце заколотилось в горле, дыхание сбилось, а ладони мгновенно стали влажными.

Дрожа от первобытного, почти животного ужаса, я поднялась и, едва чувствуя под собой ноги, подошла к круглому окну. Лунный свет заливал узкий край пола, выхватывая из темноты причудливые тени. И тут мой взгляд зацепился за нечто странное: на ржавом гвозде, вбитом прямо у края подоконника, висел шнур с подвешенным к нему камнем.

Я замерла, всматриваясь. Камень выглядел… неправильным. Чёрный, с неровными, зазубренными краями, он словно поглощал свет, а не отражал его. Его поверхность была испещрена едва заметными бороздками – не природными, а будто выгравированными чьей‑то рукой.

Неуверенно протянув руку, я коснулась его. Камень оказался холодным – не просто прохладным, а пронизывающе ледяным, будто хранил в себе вековую мерзлоту. Пальцы невольно сжались вокруг него, и в тот же миг по коже пробежали мурашки – не от холода, а от странного, почти электрического покалывания.

Я покачнулась, едва удержав равновесие, – чердак начал расплываться, растворяться в туманной дымке. Стены, пыльные ящики, круглое окно с лунным светом – всё стёрлось, словно кто‑то смахнул картину влажной тряпкой.

На месте чердака возникла резная беседка изо льда. Её прозрачные грани переливались голубым, отражая невидимый источник света. Каждая деталь была выточена с невероятным мастерством: арки в виде сплетённых ветвей, узоры, напоминающие морозные кружева на зимнем окне, тонкие колонны, будто выросшие из самого воздуха.

В центре беседки стояла маленькая девочка. Длинные белоснежные волосы, заплетённые в тугую косу, спускались почти до пояса. На ней было тёплое голубое платье и белая меховая накидка, но, несмотря на это, её плечи слегка подрагивали, будто от холода. Из голубых глаз текли слёзы – не обычные, а сверкающие, как жидкий хрусталь. Падая на ледяной пол, они превращались в крошечные кристаллы, которые тут же рассыпались на тысячи искрящихся осколков.

Это что, видение?.. Нет! Это было воспоминание. Резкое, яркое, почти болезненное. Фрагменты прошлого, погребённые глубоко внутри, теперь рвались наружу, как вода сквозь треснувший лёд.

«Арон…» – пронеслось в голове. – «Он что‑то говорил о воспоминании!»

– Эва?! – раздался звонкий мальчишеский голос. – Ну и чего ты убежала?

Девочка обернулась, и я увидела того, кому принадлежал этот голос.

У входа в ледяную беседку стоял мальчик лет двенадцати. На нём были серые штаны и тёплая замшевая куртка, слегка потрёпанная по краям – видно, что он не раз забирался в места, где нужно было продираться сквозь заросли или карабкаться по скалам. Его белоснежные волосы взъерошились, будто он только что бежал, а в глазах светилась смесь тревоги и упрёка.

Заметив слёзы на щеках Эвы, он бросился к ней. В его движениях не было ни капли показной бравады – только искренняя, почти взрослая забота.

– Что с тобой, Эва?! – Мальчик уже стоял рядом, внимательно всматриваясь в её лицо. – Ушиблась? Где?

– Арон… – жалобно протянула девочка, и её голос дрогнул. – Я боюсь его.

– Ну что ты, глупая, – мягко, но твёрдо ответил Арон. – Он ведь твой брат. Он не причинит тебе зла.

Эва нахмурилась, вытерла слёзы тыльной стороной ладони, и в этом простом движении я уловила всю её обиду, страх и непонимание.

– У него глаза злые! – выпалила она. – И сам он весь злой! Он плохой!

Арон не рассмеялся, не отмахнулся от её слов. Вместо этого он сжал ладони Эвы в своих руках – крепко, но бережно, словно боялся сломать её хрупкую веру в него.

– Малышка, – его голос стал тише, но от этого звучал ещё весомее, – хочешь, я дам тебе клятву, что никогда не позволю Владимиру навредить тебе?

Арон опустился перед Эвой на колени. В его глазах читалась непоколебимая решимость. Не говоря больше ни слова, он вытащил из‑за пояса небольшой ледяной кинжал – прозрачный, словно выточенный из самого морозного воздуха, с лезвием, переливающимся голубыми искрами.

Одним точным движением он сделал небольшой разрез на своём пальце. Алая капля выступила на коже, но Арон даже не поморщился. Затем, с той же сосредоточенной бережностью, коснулся кинжалом безымянного пальца Эвы и сделал аккуратный надрез.

Осторожно соединив их пальцы, он посмотрел девочке прямо в глаза. Его голос звучал тихо, но твёрдо – каждое слово отдавалось эхом в ледяной беседке, будто само пространство внимало клятве.

– Клянусь, Эванджелина Дэ Лэйд, беречь тебя, как свою наречённую. Заботиться о тебе, как о своей любимой. И защищать тебя, как свою королеву.

– Арон, – Эва звонко рассмеялась, и её голос, словно колокольчик, разнёсся по ледяной беседке, – ты самый лучший! А покажи мне феникса!

Арон улыбнулся, сложил ладони вместе, задержал дыхание на миг – и вдруг развёл руки. Между ними, трепеща снежными перьями, возникла маленькая птичка. Она была словно сотворена из вихря морозного воздуха: полупрозрачная, искрящаяся, с крыльями, переливающимися всеми оттенками голубого и серебристого. Феникс сделал круг над головой Эвы, обдав её лёгким ветерком, от которого по коже пробежали мурашки.

– Смотри, что ещё покажу, – сказал Арон, его глаза светились теплом.

Он взял её руку, бережно провёл большим пальцем по запястью. В тот же миг на коже расцвёл узор из инея – тонкий, изящный, словно вытканный невидимой мастерицей. Линии переплетались, образуя замысловатый орнамент, который мерцал в лунном свете.

– И что это? – Эва наклонила голову, пытаясь разглядеть рисунок.

– Какая же ты глупая, Эванджелина, – мягко усмехнулся Арон. – Это карта. Она приведёт тебя ко мне. Чтобы ни случилось. Куда бы ты ни пошла, что бы ни произошло – она покажет путь.

Воспоминание дрогнуло, рассыпалось на тысячи искрящихся осколков – и перед глазами вновь возник пыльный чердак.

Я стояла, всё ещё чувствуя холод камня в руке, и машинально трогала небольшой шрам на безымянном пальце. Он был едва заметен, но теперь я вспомнила – это след от ледяного кинжала. След клятвы.