Со всей любовью на которую способен

ГЛАВА 3

«Иногда человек считает себя неполноценным, а он всего лишь молод».

ИТАЛО КАЛЬВИНО

Обычно утром перед школой, Соле посвящала уходу за собой очень мало времени. Она не красилась, не выпрямляла волосы, не носила модную одежду и не обрызгивала себя обильным количеством тех арабских духов, которые стали вирусными в TikTok. Она просто умывалась и причёсывалась, одевала первые найденные в шкафу вещи и была готова.

«Всё равно, — говорила она, — морковка уж точно не может стать розой». В её гардеробе не было ничего модного, и единственный аромат, который мать позволяла ей носить, были духи, пахнущие тальком.

Однако этим утром она задержалась в ванной дольше. Соле смотрелась в зеркало, выискивая любую деталь, из которой можно было сделать вывод, что она хорошенькая. Девушка ещё не знала, что, взрослея и старея, она найдёт фотографии себя пятнадцатилетней и подумает о том, какая была красивая, с волосами ирландской принцессы, светлыми глазами, горсткой настоящих веснушек, созданных не приложением для селфи, и маленьким телом балерины. Она ещё не знала, что будет удивляться, как ей удалось считать себя ничтожной, а то и вовсе уродливой. Но пока ей пятнадцать, и она не может найти ничего приятного в своём угловатом лице, ужасных веснушках, в волосах цвета золотой рыбки и в уверенности, что она неизвестный, скучный человек, без особого таланта.

Лаура, да, она милая. Действительно, Лаура была красива, со своими густыми волосами, коричневого цвета, как шоколад. Но прежде всего она была остроумна и смела, она не испытывала неловкость, как Соле, красневшая при каждой глупости.

«Лаура — современная девушка, а я идиотская дама из XIX века.

Честное слово, не понимаю, почему нравлюсь Даниэлю.

Может, правда, он просто подшутил надо мной».

Соле снова расчесала волосы, а затем просмотрела мамину косметичку. Ей разрешалось наносить лишь небольшое количество туши, бледно-розовые румяна и прозрачный или, самое большее, персиковый блеск для губ. И только в особых случаях, никогда не краситься в школу. Мириам была непримирима в этом отношении: до шестнадцатилетия Соле не следует пользоваться ничем другим. Не то чтобы Соле это когда-либо волновало, но этим утром запрет вызвал раздражение.

Она взяла помаду кораллового оттенка и провела ею по губам. Сначала несмело, потом с большей уверенностью. В отражении показалась себе странной, более взрослой. Соле улыбнулась про себя, что делала редко. Несмотря на своё имя, Соле была совсем не солнечной. Это имя для неё выбрал отец, основываясь исключительно на цвете волос дочери, которые в новорождённом возрасте напоминали лучезарный рассвет. На самом деле это имя никогда не соответствовало характеру девочки. Луна подошла бы больше, или, может быть, Облако, или Закат, или даже Шторм. Имя Соле заставляло подумать о весёлой и оптимистичной натуре, а не о немногословной пятнадцатилетней девочке, которая ещё в детстве была сдержанной и задумчивой.

— Что ты делаешь? Ты там уже больше получаса! — крикнула ей мать из-за двери в ванную. — Ты знаешь, что Карла нуждается в тебе, когда просыпается!

Соле перестала улыбаться, быстро протёрла губы ватным диском и вышла из ванной комнаты.

Дни всегда начинались так: мать торопилась и никогда не спрашивала, даже невзначай, как Соле себя чувствует, как спала, будет ли у неё контрольная или экзамен. Она только приказывала ей поторопиться, потому что Карлу нужно привести в порядок, а затем отвести к Лиале.

— Ты знаешь, что через десять минут у меня поезд, поэтому о сестре придётся позаботится тебе. И не задерживайся, как вчера, Лиала уже немолода, она больная женщина, мы не можем ожидать, что она будет присматривать за Карлой дольше оговоренного нами времени.

При этих словах мать быстро надела пальто, бросила взгляд на зеркало в прихожей, напомнила Соле, что у Карлы после обеда назначена встреча с логопедом, и вышла из дома.

Всё шло как обычно: Соле и Карла вместе позавтракали, поскольку малышка в отсутствие сестры отказалась пить молоко и не стала есть Froot Loops Unicorn, как бы сильно она их ни любила. Затем Соле закончила одевать её, обула, собрала волосы заколками-бантиками, которые так любила Карла, и позволила ей выбрать игрушку, которую возьмёт с собой этим утром. На этот раз настала очередь младшей сестры Барби, Скиппер, в версии няни, в комплекте с коляской и пупсом.

— Со следующего года ты тоже пойдёшь в школу, — сказала Соле, когда они спускались по лестнице.

Поначалу девочка обрадовалась, ведь она была уверена, что они с Соле пойдут в одну школу. Когда же поняла, что они будут учиться в двух разных заведениях, поскольку Соле никогда и ни при каких обстоятельствах не лгала ей, Карла надула губки, что предвещало волну слёз.

— Не плачь, Карла, — уговаривала её старшая сестра. — Ты уже большая девочка. Вот увидишь, тебе понравится в школе. У тебя будет много новых друзей, и это будет очень весело.

— Ты мой друг, — дрожащими губами пробормотала Карла. Как всегда, она говорила не совсем понятно для тех, кто не привык к её неопределённым звукам. — И Лиала. И Диор. И мама.

— Друзей никогда не бывает достаточно, — объясняла ей Соле. — Чем больше, тем лучше. — Сказав это, она поняла, что у самой получается хорошо только на словах, учитывая, что она точно не окружена друзьями.

Младшая сестра несколько мгновений озадаченно смотрела на неё. Затем, словно поняв глубокий смысл её слов, удовлетворённо кивнула. Соле оставила сестру у Лиалы, а сама, как всегда, пошла в школу пешком.

По дороге она думала только о Даниэле. Она гадала, будут ли они разговаривать друг с другом. Эта возможность волновала и возбуждала её в равной степени. Соле хотела, чтобы это произошло, и в то же время не хотела, и не только из-за смущения, которое у неё вызывала одна только мысль об этом. Это было из-за Лауры. Должна ли она была рассказать подруге об их с Даниэлем встрече и разговоре в WhatsApp?

Ей не пришлось давать себе ответ на этот вопрос и действовать соответствующим образом, потому что Дэниэль не проявлял к Соле особого интереса и вёл себя, как обычно, держась в стороне. Многие высказывали своё мнение по поводу появившейся в сети фрески, но когда спрашивали, не он ли её создал, получали лишь ухмылку и пожатие плечами.

Так продолжалось несколько последующих дней, и Соле спросила себя, а состоялась ли их встреча на самом деле или это результат галлюцинации.

«Мы правда разговаривали друг с другом на улице?

Писали друг другу?

Или это мне приснилось?

Или он просто передумал и больше не считает меня интересной?»

Однажды Лаура, поболтав немного с Даниэлем во время перемены, вернулась к Соле и негромко призналась ей:

— Мне кажется, он очень застенчив, даже слишком. Неожиданно для такого красивого мальчика. Странно, что с таким лицом и телом парень не общительный и не весёлый.

— Почему странно?

— Потому что красивые люди обычно не такие угрюмые. В любом случае я преодолею его сопротивление.

— Почему ты так уверена? Есть люди, которые прекрасно живут сами по себе, и, возможно, он именно такой.

Подруга рассмеялась.

— В шестнадцать лет? Не говори ерунды. В шестнадцать лет все хотят быть в компании! А у тех, кто не хочет, наверняка есть какая-нибудь травма.

— Мне пятнадцать, и я не люблю компании. У меня что, тоже есть травма?

Соле почти сразу пожалела, что позволила себе высказаться, но было поздно взять обратно эти импульсивные слова.

Лаура одарила её просвещённой, хитрой улыбкой человека, который знает, что к чему.

— Конечно же, у тебя есть травма. Неправда, что ты не любишь компанию. Ладно, ты никогда не была заводилой на вечеринке, но до начальной школы нам было весело вместе. Потом ты убедила себя, что по натуре ты отшельник, и повторяла себе это много-много раз, пока не поверила. Иначе... иначе ты чокнешься. По сути, ты... и не обижайся, если я скажу тебе это... ты больше не человек.

Соле растерянно смотрела на Лауру, разрываясь между желанием прервать этот разговор и понять, что она имеет в виду.

— В каком смысле я больше не человек? — спросила она, поддавшись порыву. — Кем я стала, прикроватной тумбочкой?

Ответ Лауры, произнесённый тихим, но твёрдым тоном, оставил её в недоумении.

— Ты сиделка своей сестры, и точка. Ты не можешь делать ничего другого, кроме как приходить в школу. Ты не можешь развивать другие интересы, ты не можешь гулять, ты не можешь жить вне Карлы. Сколько раз мы организовывали встречи с одноклассниками? А ты хоть раз пришла? И не говори мне, что это потому, что тебе всё равно. Я замечала, каждый раз, когда тебе приходилось отказываться, в твоём взгляде сквозила глубокая печаль. Ты должна дать понять своей матери, понимаешь? Что ты любишь Карлу, но на самом деле ты не прикроватная тумбочка.

На несколько секунд Соле замерла с открытым ртом. Она не знала, злиться ли на Лауру или восхищаться её интуицией, ведь она никогда не рассказывала подруге о своих проблемах.

Соле решила разозлиться. Это решение позволяло ей дуться и закрыть эту тему. Такие разговоры открывали двери и вставляли ножи в раны. Поэтому Соле повернулась и уткнулась носом в страницы книги, с мрачным взглядом, словно её смертельно обидели.

На уроке физкультуры, пока её одноклассницы играли в волейбол, Соле, освобождённая от занятий из-за менструального цикла, устроилась за спортзалом с наушниками и музыкой. Слова песни Dubbi группы Marracash звучали в её ушах на очень высокой громкости.

Я не боюсь смерти, но я боюсь не жить...

Соле была так сосредоточена с закрытыми глазами, что не сразу заметила, как кто-то подошёл. И поняла это только потому, что почувствовала вибрацию деревянной скамьи. Приподняв веки, она увидела, что рядом с ней сидит Даниэль. Она инстинктивно прищурилась, а затем снова открыла глаза, будто хотела сосредоточиться на его присутствии. Иногда, слушая музыку или читая, Соле так сильно переносилась в некий параллельный мир — другое измерение, в котором были только она, ноты и слова, — что с трудом возвращалась в реальность.

Но Даниэль был рядом, и он был настоящим. Одет в джинсы, светло-зелёную куртку-бомбер, он улыбался, как улыбался ей несколько дней назад, когда догнал её на мотоцикле.

Соле сняла наушники и притворилась, что у неё в животе нет привычных диковатых бабочек, которые, казалось, вот-вот взорвутся, как петарды.

— Ты всегда шпионишь? — спросила она.

— А как же иначе? Ты только и делаешь, что убегаешь от меня. В последние несколько дней у меня сложилось впечатление, что ты хочешь держать меня на расстоянии. Я ловил на себе твои взгляды, которые... я имею в виду, они словно говорили: «Не подходи ко мне, не разговаривай со мной». Поэтому я не приближался и не разговаривал с тобой. Но поскольку я мог придумать чего нет, спрошу тебя прямо: ты хочешь, чтобы я навсегда убрался с твоего пути? Я отстану. Ведь я не сталкер.

— Нет! — инстинктивно воскликнула Соле. Она почти схватила Даниэля за руку, когда он встал. — То есть ты прав насчёт того, что я... то есть... посылала тебе какие-то странные сигналы. Я очень, очень, очень хотела поговорить с тобой снова, но... моя подруга Лаура, она...

— Она влюблена в меня, и ты не хочешь причинить ей боль, сообщив, что я, напротив, влюблён в тебя? — Соле покраснела так, как никогда в жизни. Казалось, что её щёки сделаны из раскалённых углей. Она не могла ничего сказать или сделать, кроме как уставиться на него в недоумении. Даниэль ещё раз улыбнулся, а затем продолжил: — Лаура не влюблена в меня. Она лишь заинтригована, но скоро поймёт это. А пока, если хочешь, я могу продолжать делать вид, что не думаю о тебе всё время.

— Правда?

— Я могу это сделать. В смысле, не чтобы не думать о тебе всё время, эту битву я проиграю, а чтобы не показывать этого, вот. Если тебе так хочется.

Она поджала губы.

— О-ок, — наконец пробормотала она, смущённая, но счастливая.

Следующие минуты они говорили о музыке, которая нравилась им обоим, и вообще о том, чем любили заниматься. Даниэль был без ума от рок-групп 70-х и 80-х годов, он одинаково любил море и горы, а после окончания школы собирался поступать в Академию изящных искусств, вопреки желанию отчима, который пытался навязать ему экономический факультет. Когда Даниэль спросил Соле, кем она хочет стать, когда вырастет, девочке стало не по себе. Она никогда не задумывалась об этом по-настоящему. Её воображение доходило до желания уйти из дома и стать независимой, но это было смутное желание, с неточным контуром, без конкретного прогноза на будущее.

— Я бы хотела стать писательницей, — пробормотала она, как бы открывая это только самой себе.

— Здорово, а ты уже что-нибудь написала?

— Ох, нет... У меня мало времени. Но в голове у меня столько историй; я думаю о них, когда слушаю музыку, думаю о них перед сном, я даже думаю о них во время уроков, особенно математики, но потом, когда прихожу домой, я даже не могу сесть за компьютер, чтобы записать несколько идей.

Даниэль заговорщически подмигнул ей. Затем он принялся искать что-то в кожаной сумке в винтажном стиле, которую носил через плечо вместо рюкзака в форме черепа. Он достал ежедневник, похожий на тот, которым обычно пользовался, хотя этот был заметно новее.

— Я только что его купил, — сказал он. — Можешь оставить себе. Я знаю, это старомодно, но такими вещами легче пользоваться, когда ты о чём-то думаешь. Рисовать, писать. Ты можешь делать это в любое время. Слушая музыку, перед сном и даже на уроке математики. Учитель в крайнем случае подумает, что ты делаешь заметки. — Он задорно рассмеялся и протянул ежедневник Соле.

Она взяла нерешительно, расширив от удивления глаза. Соле была так взволнована, что ежедневник выпал у неё из рук, и она наклонилась, чтобы поднять, а затем снова встала и столкнулась с пристальным взглядом Даниэля.

«Какие зелёные и яркие у него глаза?

Как они прекрасны!»

В этот момент Соле услышала шаги, доносящиеся из спортзала, и поняла, что игра в волейбол закончилась. Скоро двор заполнится учащимися.

Она вскочила на ноги, прижимая к груди ежедневник. Она могла бы вернуть его, но решила этого не делать. Соле пробормотала несколько слов благодарности, а затем поспешила прочь, хихикая, как глупый ребёнок, и думая, что впервые за долгое время кто-то сделал ей подарок.

Соле была так счастлива, так счастлива, что поначалу почти не волновалась. Точнее, она не беспокоилась о том, что Лиала не открыла ей дверь сразу. Разум девочки парил в облаке романтической ваты, которая отгоняла дурные мысли. Однако внезапно ей пришлось избавиться от этого облака, потому что происходящее стало совсем странным.

Соле звонила в дверь снова и снова, но не слышала ни ударов трости Лиалы по полу, ни медленных шагов, ни голоса хозяйки дома. Вместо этого она услышала нечто другое, что её встревожило.

Диор тявкал, а Карла хныкала.

Через закрытую дверь Соле позвала свою младшую сестру. Вскоре она услышала её тоненький голосок. Карла пищала, как новорождённый котёнок.

— Карла, открой дверь, — позвала Соле, а потом вспомнила, что в замочной скважине есть ключ, но находится он выше роста малышки. Сестрёнка что-то ей ответила, и это было что-то гораздо более непонятное, чем обычно, Соле не смогла разобрать ни слога в этой отчаянной мольбе. — Карла, послушай меня. Успокойся. Я нахожусь снаружи, и если ты мне поможешь, я войду прямо сейчас. Если ты сделаешь то, что говорю, я спою для тебя песню Ариэль, хорошо? — За дверью послышалось робкое «хорошо».

Тем временем из соседних квартир вышли несколько обеспокоенных жильцов. Кто-то предложил вызвать слесаря, но ближайший мастер находился в другом городке, поэтому не сможет приехать быстро. Кто-то предложил немедленно выломать дверь, и если такое вообще было возможно, то до смерти напугало бы ребёнка.

Однако Соле доверяла Карле и решила продолжить общение с ней. Терпеливо, шаг за шагом она объясняла сестре, что нужно делать:

— Возьми стул, заберись на него, осторожно, чтобы не упасть, поверни ключ в сторону стойки для зонтов с напечатанными бабочками.

После некоторого сопротивления и моря слёз девочка послушалась и, наконец, смогла открыть дверь.

Сцена, представшая перед глазами всех присутствующих, вызвала несколько отчаянных криков.

Карла и Диор стояли на коленях и плакали (каждый в соответствии со своей природой). Рядом с ними в кухне на полу лежало безжизненное тело Лиалы.