Соблазни меня

Глава 24

Моя мама, наверное, телепат. Клянусь, это так, потому что, как только мы переступаем порог сьюта № 1, звонит мой личный телефон.

— Ты ответишь? — Генри собирается бросить пиджак на кресло, но, передумав, вешает его на крючок в прихожей.

— Это просто звонок из дома. А у меня куча работы.

— Ответь. — Он проходит мимо, бросая кошелёк и ключи от номера на приставной столик, и направляется в спальню.

Я вздыхаю. Что ж, придется ответить.

— Привет, мам.

— О, ты взяла трубку! Я думала, опять оставлю сообщение.

— Знаю, прости. Здесь просто сумасшедший дом с открытием отеля.

— Десять минут для родной матери у тебя найдутся, Эбигейл, — выговаривает она строгим тоном.

— Да, знаю. — И они бы нашлись, запросто. Но она не понимает, что отчасти именно из-за неё мне нужно было сбежать — не меньше, чем из-за Джеда. И у меня не хватает духу сказать ей об этом.

— И почему я только сейчас узнаю про твою новую работу? Что случилось с ландшафтным дизайном?

Я закатываю глаза, перебирая в голове возможных сплетников. Мама редко заглядывает в магазин кормов и не настолько любит мою подругу детства, чтобы общаться с ней. Хотя… Кого я обманываю? Наверняка она услышала это от Джеда.

— Всё вышло спонтанно, но это к лучшему. Зарплата намного выше. — И мне безумно нравится.

— А этот мужчина, на которого ты работаешь? — Она выплевывает слово, будто оно противное на вкус.

— Что с ним?

— Он мне не нравится.

— Тебе не нравятся красивые мужчины? — смеюсь я.

— В этом-то всё и дело, Эбигейл, — огрызается она. — Такие мужчины хотят от женщин только одного.

Я привыкла к её предвзятости, но сейчас, когда она направлена на Генри, меня это бесит.

— Он мой босс, мам. Я здесь, чтобы организовывать его встречи и поддерживать порядок в делах, это всё. — По спине пробегает холодок. Я солгала ей, даже не задумавшись. Кажется, никогда раньше я этого не делала, но её давление стало невыносимым.

— Пока не захочет большего. Вульф, ну и фамилия. — Она с презрением фыркает.

— Он хорошо ко мне относится.

— Не сомневаюсь. Просто ещё не показал зубы. Будь с ним осторожна, слышишь? Такой с радостью воспользуется наивной девочкой вроде тебя. Я знала, что тебе не стоит уезжать, — ворчит она. — Тебе нужно вернуться домой, где тебе самое место.

— Он никогда не воспользуется мной. — Я оглядываюсь, проверяя, не стоит ли Генри за спиной.

— Как я сказала ранее, таким мужчинам доверять нельзя. Они лгут и обманывают, пока не получат своего. Запомни мои слова — если ты дашь ему то, что он хочет, он посадит тебя на первый самолёт в Пенсильванию. Вы с ним из разных миров.

— Он не хочет этого от меня, мам! — Говорю я с максимальной уверенностью, глядя в зеркало на своё отражение: раскрасневшиеся щёки, тело, ноющее приятной болью. Я будто стала другим человеком.

— Я знаю, как устроен мир.

— Откуда? Ты была только с папой. Ты никогда не покидала Гринбэнк! — Разве она может судить о мире? Я с трудом сдерживаю нарастающее раздражение, пока внутренний голос, полный страха, задается вопросом — а вдруг она права? Я действительно думаю, что это продлится четыре месяца? Всего через несколько дней после того, как он нанял меня, я отдала ему свою невинность. Несколько дней. Продержится ли мы вместе хотя бы четыре дня, не говоря уже о месяцах? Оставит ли он меня рядом так надолго? Что, если я ему наскучу?

Надо отдать маме должное — мы с Генри и правда из разных миров. Я хмурюсь своему отражению. Как всегда, ей удалось посеять тревогу в моей голове после дня блаженства.

— Ты уже говоришь не так, как раньше. Не потеряй себя там.

Не потеряй себя. С тех пор, как началась вся эта история с Джедом, она боится, что я потеряю себя. Мне нужно сменить тему, пока она не вытянула из меня правду — у неё это отлично получается.

— Как дела дома? Как папа? Справляется с фермой без меня? — В ноябре папе исполнится сорок один, и, хотя здоровье у него куда лучше, чем у неё, он уже не так бодр, как раньше.

— О, ты же знаешь своего отца. Ноет, что спина болит, но не доверяет зерно рабочим. Говорит, они и так много трудятся. У Джина дочь родила. Девочка, восемь фунтов, назвали Розалиной.

— Передай мои поздравления. — Джин работает на нашей ферме столько, сколько я себя помню. Его дочь Дженнифер училась в школе вместе со мной и Джедом.

— А у Роджера с мельницы невестка ждёт второго.

Я перестаю слушать. Три года назад, когда я сказала, что хочу поступить в колледж, она была против — и дело было не только в том, что я уеду и получу дорогое образование, чтобы потом вернуться на ферму. Ещё и потому, что это отдалит её мечту о внуках. Теперь она упоминает всех, кто рожает. По крайней мере, не говорит о Джеде.

— Представляешь, кто пришёл на воскресную службу с той самой девушкой?

Слишком рано обрадовалась.

— Сидели прямо в первом ряду, в церкви, держась за руки! — Она цокает языком. — Ты слишком легко дала этому мальчику себя забыть.

Она когда-нибудь отстанет?

— Он забыл обо мне, когда я была прямо перед ним.

— Может, ты уделяла ему мало внимания?

— Ты имеешь в виду минет, да? — резко бросаю я.

— Эбигейл Митчелл! Что за дьявол вселился в тебя?

Из ванной доносится звук льющейся воды. Генри. Вот кто вселился в меня. Вернее, кто проник в меня. Я делаю глубокий успокаивающий вдох.

— Я не хочу слышать, говорить или думать о Джеде, мам. Он бросил меня. Он облажался. Она может оставить его себе. — В моем голосе больше уверенности, чем я чувствую на самом деле.

В трубке повисает молчание.

— Тебе придётся вернуться в реальность. А реальность — это твоя семья, твоя церковь, эта ферма и, да, Джед. Не возвращайся с сожалениями, Эбигейл.

Пять минут разговора — и я эмоционально опустошена.

— Позвоню через пару дней.

Мы прощаемся, и я ещё какое-то время просто смотрю на своё отражение. Как бы ни хотелось отмахнуться от её слов, я не могу не думать о её предупреждении. Сегодняшний день был невероятным, волшебным. Такого я никак не ожидала. Всё произошло так быстро и неожиданно, но не перевернула ли я песочные часы своего пребывания в Волчьей бухте?

Я размышляю об этом, когда появляется Генри.

— Она всё ещё надеется на великое воссоединение?

Я оборачиваюсь и вижу, как он заполняет дверной проём: брюки уже застёгнуты, рубашка распахнута, под ней — простая футболка с V-образным вырезом. Он намочил и зачесал волосы назад, и теперь они лежат соблазнительными волнистыми прядями. Я просто смотрю на него, очарованная. Как кто-то может быть настолько идеальным — для меня загадка, как и многое другое, связанное с Генри. Главное — почему он хочет меня?

Он хмурится.

— Что-то не так?

— Ничего.

— Ты ужасная лгунья. — Он вздыхает, и я замечаю лёгкое раздражение. — Помнишь, что я сказал? Это сработает, только если мы будем доверять друг другу.

— Моей маме не нравится твоя внешность.

— Внешность? — Он прикладывает руку к груди с наигранным ужасом, и его беспечность почти комична. — Странно. Кажется, я ещё не встречал женщин, которым бы не нравился.

— Вот же засранец. — Я смеюсь над его самоуверенностью. — Ты слишком красив. Она уверена, что ты соблазнишь меня своей внешностью и шармом, и отвлечешь от христианских ценностей.

— Твоя мама умна. — Он делает паузу. — Ты, конечно, это отрицала.

— Конечно.

Он пристально смотрит на меня, его проницательный взгляд улавливает моё беспокойство.

— Что ещё?

Я медлю.

— Она предупредила, что, если я «потеряю себя» и совершу грех добрачного секса, ты просто сразу избавишься от меня.

— И ты в это веришь?

Я не хочу в это верить.

— Я всё ещё здесь, — неуверенно отвечаю я, и звучит это совсем неубедительно.

Он тяжело вздыхает, и его челюсть напрягается. Это напоминает мне ту первую ночь, когда он унёс меня пьяную с причала.

— Иди за мной. — В его голосе появилась жёсткость, и я боюсь, что это разочарование во мне.

Я сажусь на край кровати, наблюдая, как он одевается. Ещё один сюрприз от Белинды — по пути с причала она сообщила, что здесь губернатор Аляски, и она организовала ужин для Генри.

Он застёгивает рубашку, и я надуваю губы, когда его ключицы исчезают из вида. Возможно, одна из самых сексуальных частей его тела. Хотя… кого я обманываю? Каждая его часть чертовски сексуальна, включая пальцы ног.

— У меня есть роскошный отель, который должен преуспеть, и целая корпорация, которой нужно управлять из этого удалённого уголка мира. У меня на тарелке больше, чем у большинства мужчин. Уровень стресса зашкаливает. Согласна?

— Да, конечно.

— А ещё я люблю трахаться. — Эта грубая фраза заставляет меня покраснеть. Если он замечает, то не подаёт вида, его выражение лица и тон серьёзные. — Это одно из моих любимых занятий, особенно когда я в стрессе. И пока я здесь, стресс никуда не денется. А ты… — Он накидывает чёрный галстук на шею и подходит ко мне. Теперь ему даже не нужно просить, я встаю и автоматически беру концы. — …моя очень способная личная ассистентка, которую я нанял, чтобы она удовлетворяла мои потребности, пока я здесь. — Он поднимает руку и нежно зажимает мою нижнюю губу между большим и указательным пальцами. — У тебя соблазнительные розовые губы, большая красивая грудь, которая так задорно подпрыгивает, и самое сладкое, самое тугое розовое отверстие, в которое я когда-либо входил. — Внутри меня рефлекторно сжимаются мышцы. Его ухмылка дьявольская. — И мне плевать, что скажешь ты, твоя мама или кто-то ещё. Тебе тоже нравится трахаться. Это так?

Я сглатываю, вспоминая, как его руки касались моей кожи, как его вес прижимал меня к матрасу, как он наполнял меня до упора и киваю.

— Мне нравится трахать тебя. — Он прижимает указательный палец к моим зубам, и я открываю рот, позволяя ему войти, обхватывая его губами. — И я не думаю, что это скоро изменится. Хорошо? — Его взгляд падает на мои губы, и на мгновение мне кажется — я надеюсь — что он наклонится и поцелует меня. — Мне нужно идти. Не могу заставлять губернатора ждать, иначе Белинда мне этого не простит.

Белинда.

— Вы с ней… Это было серьёзно?

Он тяжело вздыхает.

— Я не обсуждаю прошлые отношения, Эбби.

Я киваю, снова чувствуя, что меня отчитали. После долгой паузы, возможно, из-за моего выражения лица, он добавляет:

— Это была одна ночь, два года назад. Я был пьян и в сильном стрессе, а она… предложила себя. С тех пор я жалею об этом каждый день. Но я не уволил её после. Надеюсь, это успокоит тебя.

— Спасибо. — Но в то же время меня пронзает дикая ревность — теперь я знаю наверняка, что эти губы, которые исследовали меня, касались кого-то ещё. Кого-то, у кого есть лицо и имя. Но я должна забыть об этом, потому что уверена, что у Генри было много женщин. Таковы реалии мужчины, столь могущественного, красивого и соблазнительного.

— Во сколько завтра?

— Я не хочу, чтобы ты приходила утром. — Невозмутимо говорит он.

Я хмурюсь, сбитая с толку.

— Я хочу, чтобы ты ждала меня, когда я вернусь.

Сегодня? Моё сердце пропускает три удара. У меня будет больше времени с Генри.

— Хорошо, мне есть чем заняться.

Он убирает прядь волос с моего лба, заправляя её за ухо.

— Делай что хочешь. Закажи ужин, посмотри кино, прими долгую горячую ванну.

Я стону при мысли о последнем — моё бедное тело ноет после сегодняшнего дня. Генри опускает руку в мои леггинсы и забирается в трусики, чтобы снова ввести в меня один палец.

— И обязательно думай о том, что я сделаю с тобой сегодня, когда вернусь.

Я мгновенно становлюсь влажной, и его палец легко скользит внутрь.

Я сдерживаю стон, когда он вынимает руку и облизывает палец. Это так интимно, так развратно. Так эротично.

— Что значит это выражение лица?

— Все мужчины такие?

Он задумывается на мгновение, затем делает шаг вперёд, хватает меня за задницу и притягивает к себе, пока его член не упирается в мой живот.

— Я не знаю, какие другие мужчины, знаю только себя. И когда я вернусь, я хочу изучить каждый сантиметр этого тугого тела.

Он нежно целует меня в нос и отпускает. С небрежным взмахом руки он выходит, чтобы встретиться с губернатором Аляски. С эрекцией.

Оставив меня одну на несколько часов.

~ ~ ~ ~

Я приоткрываю глаза и вижу тусклый отблеск огня в камине. Когда я устроилась на роскошном ковре в гостиной с тарелкой тыквенного супа и малиновым муссом — спасибо обслуживанию номеров, — он горел ярко. Сколько времени прошло?

Я поворачиваюсь к часам на стене и вздрагиваю, увидев Генри в кресле в паре шагов от меня. Его галстук развязан, рубашка расстёгнута, ботинки сняты, а в руке он держит бокал с янтарной жидкостью — видимо, алкоголем. Он просто смотрит на меня. Я собираюсь потереть глаза, но вспоминаю про линзы. Вот почему всё расплывчато. Чёрт. Я не планировала засыпать, но ковёр был таким мягким, а огонь — таким тёплым.

— Который час? — За окном уже темно.

— Почти полночь.

Я зеваю и морщусь, когда пытаюсь пошевелиться. Каждый сантиметр моего тела ноет.

— Когда ты вернулся?

— Час назад.

Я хмурюсь.

— Почему не разбудил?

— Потому что мне нравится смотреть, как ты спишь. И потому что мне нужно было подумать.

В его тоне есть что-то зловещее. Он сомневается в нас? Или это просто моя паранойя, создающая проблемы на пустом месте? Хотя то, что всему этому придёт конец, — не паранойя, а факт. Просто я не хочу, чтобы это случилось сейчас. Подавив панику, я направляюсь к нему. Но он останавливает меня жестом. Я не знаю, что сказать, поэтому молчу, наблюдая, как он смотрит то на меня, то на телефон. Наконец он поворачивает экран ко мне. Там моё фото — слабый ветер развевает несколько прядей моих ярко-рыжих волос, я смотрю вдаль с лёгкой улыбкой. Никогда не видела себя такой.

— Это сегодняшнее?

— Хачиро прислал снимки для журнала на утверждение. Это — подарок тебе.

— Как мило с его стороны. — Теперь мне стыдно за то, что я закатывала глаза на этого фотографа.

— Да. Может, стоило согласиться на съемку обнаженным.

Мы смеёмся, но последующая тишина кажется оглушительной.

— Что-то не так?

Он поджимает губы, но не отвечает.

Тогда я возвращаю ему его же слова:

— Чтобы это сработало, мы должны доверять и быть честными друг с другом.

— Мой отец говорит, что я принимаю слишком много эгоистичных, безрассудных решений. Иногда я думаю, что он прав. — Он аккуратно кладёт телефон на столик. — Ты такая чистая, невинная девушка. Ты любишь угождать людям. И ты приехала сюда уязвимой. Я понял это, как только посмотрел твое интервью. И я воспользовался этим.

Я изо всех сил стараюсь сохранять самообладание, не делать поспешных выводов, но это неожиданный поворот. Он ушёл, пообещав разрушить меня, когда вернётся. А теперь, кажется, сожалеет о последних днях. Мой желудок сжимается при мысли, что он сожалеет. Я точно не сожалею.

— Ты тогда уже хотел этого?

— Трахнуть тебя? Нет. — Он делает паузу. — Я трахаю супермоделей и генеральных директоров. Женщин, которые говорят, что хотят мой член через пять минут после знакомства и которым плевать на чужое мнение. Ты не можешь поговорить с матерью пять минут без чувства вины. Ты застала меня врасплох. Я не должен был поддаваться, но оказался слишком слаб, чтобы удержаться.

— Я рада, что ты это сделал. — Мой голос дрожит. Я не хочу этого слышать.

Он открывает рот, но решает промолчать, вместо ответа берёт бокал. Сколько он уже выпил? Может, он пьян и поэтому рефлексирует? Он не запинается, но я не знаю его достаточно хорошо, чтобы определить это.

— Я не уверен, что это справедливо по отношению к тебе. Боюсь, как могу на тебя повлиять… — Он добавляет тише: — …уже повлиял.

— Ты не испортил меня. — Я умоляю его увидеть это в моих глазах, если он не верит словам.

Он закрывает глаза, прикасаясь пальцами ко лбу.

— Не уверен.

Я не хочу, чтобы это произошло. Не хочу, чтобы он отнял ту близость, которую только что подарил.

— Тогда, может, я хочу, чтобы меня испортили. — Не верю, что говорю так смело, но если это вернёт мне сегодняшнего Генри, я скажу и сделаю что угодно. Проходит почти минута в молчании, пока он борется с внутренним конфликтом. Это видно по его глазам — он не прячет его за привычной маской. Наконец он вздыхает, и его челюсть напрягается.

— Хорошо. Раздевайся. — Он говорит это тихо, но его взгляд твёрд.

Я глубоко вдыхаю, готовясь дать Генри все, что он хочет. Зацепив край футболки, я медленно стягиваю её и бросаю на пол. Генри смотрит на меня тёмным, голодным взглядом, пока я расстёгиваю бюстгальтер и позволяю ему упасть на колени. Моя грудь обнажается, соски уже твёрдые от возбуждения. Я встаю на колени, стягиваю леггинсы и трусики и наконец освобождаюсь от них, оставаясь голой на ковре перед огнём.

Моё сердце бешено колотится. Я жду. Но он не двигается, лишь изучает меня.

Это напоминает мне передачу про одинокого волка, который сидел на краю поляны, наблюдая за оленихой. Он выглядел так же спокойно, как Генри сейчас.

Олениха подёргивала ушами и хвостом — она знала, что волк здесь, выжидает, готовится. Она знала, что в опасности и понимала — бежать бесполезно, волк всё равно её поймает. Поэтому она просто наслаждалась последними спокойными моментами жизни.

— Ложись.

Я повинуюсь, опираясь на локти, чтобы видеть его, и раздвигаю ноги, надеясь соблазнить. Его взгляд на моей промежности обжигает, и я чувствую, как становлюсь влажной.

— Прикоснись к себе.

— Что? — Перед ним? По спине пробегает холодок.

На его губах нет и намёка на улыбку.

— Ты слышала. Прикоснись к себе, как в тот вечер, когда кончила в своей хижине, думая обо мне. — Когда я не двигаюсь, он добавляет мягче: — Пожалуйста.

Я не знаю, почему я так стесняюсь этого после всего, что мы уже сделали, и того, как сильно Генри меня заводит. Я не должна смущаться, он хочет этого и просит меня. Сглотнув нервозность, я ложусь на спину и провожу пальцами по животу, останавливаясь у лобка.

Закрыв глаза, пылая от стыда, я опускаю палец ниже, касаясь клитора, а затем и влажной промежности. Даже сейчас, нервничая, я мокрая от одного его взгляда. Или от развратности самого этого действия.

Как хищник, он бесшумно встаёт с кресла и опускается передо мной на колени, его глаза скользят по моему обнажённому телу.

— Не останавливайся, — приказывает он, когда я убираю руку, чтобы дотронуться до него. Он наблюдает, как я вожу пальцем вокруг клитора. Мне отчаянно хочется, чтобы он разделся, но он просто сидит передо мной, губы приоткрыты, а взгляд прикован к моей руке.

— Ты выглядишь воспалённой. Так и есть?

— Да, — признаюсь я шёпотом. Потому что, как бы я ни была возбуждена, последствия сегодняшнего дня дают о себе знать. Наконец, Генри хватает меня за бёдра и приподнимает, пока мои ноги не оказываются у него на плечах, а я не смотрю на него снизу вверх, чувствуя его дыхание на своей промежности. Его язык скользит вдоль моих губ.

— Я не должен был быть так груб с тобой сегодня. Вот что я имел в виду, говоря о своём эгоизме. Я знал, что это слишком, но всё равно сделал. — Он снова облизывает меня, на этот раз широко, и тепло от его языка заставляет меня тихо застонать. Мои руки раскинуты в стороны, его пальцы впиваются в мои бёдра, приподнимая меня, а его твёрдый член давит на позвоночник. Поза не самая удобная, но мне всё равно.

— Смотри, что я делаю с тобой, — приказывает он.

И я смотрю, заворожённая, как его рот открывается, а язык обводит мой клитор. Как только я чувствую нарастающее давление внизу живота, в его глазах вспыхивает удовлетворение. Он каким-то образом понимает, что я близка. Он опускает меня, и через несколько движений его брюки расстёгнуты, член освобождён, и он входит в меня.

Я вскрикиваю от неожиданного давления и глубокого проникновения — он всё ещё на коленях, а мои бёдра приподняты, — но он не замедляется, обхватывает мои бёдра и входит снова и снова, пока от влаги его толчки не становятся громкими. Что-то в этом моменте — его взгляд, отсутствие слов, напряжение в челюсти — вызывает тревогу где-то в глубине сознания. Однако, я игнорирую её, неспособная думать ни о чём, кроме нарастающего удовольствия.

Оргазм настигает так внезапно, что я не успеваю подготовиться, а Генри вколачивается в меня так сильно и быстро, что это парализует своей свирепостью. Он кончает почти сразу, скорее рыча, чем крича, его мускулы напрягаются под рубашкой. Как только я чувствую последние толчки его члена, он выходит и опускает меня на ковёр, как тряпичную куклу.

— Одевайся. Я провожу тебя. — Он встаёт и сразу уходит в ванную, оставив меня лежать обнаженной на белом ковре. Впервые я чувствую себя по-настоящему использованной — и не в хорошем смысле. Я борюсь со смятением, пока одеваюсь.

Мы идём в полном молчании до деревни для персонала, сохраняя дистанцию, и у хижины № 7 Генри говорит только:

— Увидимся завтра в семь утра.

Я в полной растерянности смотрю ему вслед, пока он не исчезает в темноте.