Собственность Шерхана

Глава 35

Шерхан

Не было для меня ничего хуже, чем несвобода.

Как по рукам-ногам связанный, сиди и жди развития событий. Я в гуще быть привык, в эпицентре.

А тут меня изолировали. От басмачей моих, со мной в СИЗО ни одного не оставили из тех, кого вместе загребли. Распихали пацанов по разным отделам, а меня здесь, в главном.

Мариновали: больше на допросы не вызывали, я просто ждал, и это тупое ожидание убивало.

Столько дел, в которых следовало навести порядок. Ресторан сгоревший… Ведь я догадывался, чьих рук это дело. Неуловимый сукин сын, Игнат, сами черти его, что ли прятали у себя? Абсолютно отмороженный, конченный придурок.

Когда мы с Вяземскими закусились, это ведь по его вине конфликт произошел. Только тогда он прятался за своего брата. У Сереги Вяземского, отца Белоснежки, авторитет был и уважение, а этот так, прилипала.

И в перестрелке той, где Лизы отец умер, а меня с того света вернули, только Игнат отделался легким испугом.

Это было так давно; он залег на дно, дорогу мне не переходил, мировую даже пытался предложить, но был послан нахуй. Мы существовали параллельно, пока не мешает, мне на него класть.

Кто ж знал, что этот гнида только ждал подходящего момента, чтобы наговнять.

Я его совсем из поля зрения своего выпустил, не до того было. Зря.

В пятницу меня позвали на свиданку. Шел и думал, что встречу Лизу, оттого, наверное, присвистнул даже, застав в комнате Чабаша.

— Какими судьбами?

Рук мы друг другу не дали. Я смотрел хмуро. Больно рожа его мне не нравилась. Хитрый он, сука, слишком, чтобы верить ему. А ещё никак не мог простить, что сначала Белоснежка жила у него, а потом он сюда припёрся, да и помощь решил мне оказать.

Цену зарядил — упасть, не встать. Я понимал, что по такой убойной статье меня нелегко отмазать, а может, и вовсе нереально.

И как собирался все провернуть Чабаш, чужой в нашем регионе человек, остаётся вопросом.

— Можешь считать меня своим благословением, — хмыкнул он, а у меня резко руки зачесались по зубам ему съездить. — Ладно, разговор у меня недолгий. Сегодня к тебе придут люди, надо их предложение принять. Тогда есть надежда, что тебя здесь надолго не задержат. И выйдешь ты на волю к своей жене и дочке.

Не о том я думал. Не о предложении. Меня царапнуло — жена. И ведь вправду, другой женщины на эту роль, кроме Белоснежки, я не видел, особенно с рождением ребенка нашего.

Дальше в ту сторону думать я себе запретил. Ни к месту сейчас.

— Что за предложение?

Чуйка подсказывала, что оно мне не понравится. Я не хотел, чтобы меня застали врасплох.

Но Чабаш ничего не сказал, только выразительно посмотрел в сторону двери. Нас могли слушать.

— В положенный час ты обо всем узнаешь сам, — придурковатым голосом пропел Чабаш, поднимаясь и подходя ко мне ближе, — я тебе настоятельно рекомендую согласиться. Это единственный твой шанс.

Мы смотрели друг другу в глаза. Его были холодные, равнодушные. В сущности, ему глубоко фиолетово, что будет со мной, Чабаш и не думал это скрывать.

— Я тебя услышал, — ответил я ему, наконец.

Меня увели назад в камеру, и всю дорогу я размышлял о том, как меня бесит Чабаш. Настолько, что и предложение его принимать против шерсти. Чувствовался в нем подвох, двойное дно. А может, все дело в том, что он помогла не мне. Делал он это ради Лизы.

Не за бесплатно, но и за деньги не каждому бы он пошел помогать. Лично мне — точно нет.

Обещанный разговор состоялся ближе к вечеру. Я все ждал, кто будут люди, с которыми мне придется общаться, — менты или те, кто по ту сторону закона? Хотя уж я-то хорошо знал, что иногда это бывает одни и те же люди.

На этот раз меня привели в комнату, похожую на чей-то кабинет. За столом сидел высокий мент. По нему сразу было понятно, что он из органов, пусть и одетый в гражданскую одежду. Выражение лица, до того поганое, будто говна нюхнул.

— Интересный разговор намечается, — я взял инициативу на себя. Стул подставил поудобнее, нога на ногу. Хотя хозяином положения я себя не чувствовал, и собеседник мой это понимал. Сегодня все козыри в его руках.

— Очень, — кивнул он и улыбнулся. Улыбка у него была мерзкая, взгляд холодный, рыбий. — Была бы моя воля, я бы таких как ты, гноил в тюрьме и на свободу не выпускал.

Я сморщился, как от кислого:

— Ой, гражданин начальник, вот только не надо мне это волынку затягивать, здесь нет ни одного Павлика Морозова, каждый сам за свою шкуру.

— А теперь слушай сюда, Морозов, — он наклонился ближе, голос стал тише. Хищное лицо оказалось так близко, что я при желании мог бы выбить ему кадык. Путь в никуда, глупая мысль. — Если ты хочешь отделаться минимальным сроком, нам нужны все твои каналы по поставкам, все контактные лица, весь маршрут следования груза.

Ты вводишь наших людей и полностью уходишь от дел.

Или будешь сидеть здесь в петушином углу.

А вот пугать меня, сука, не стоило. Пугать это он зря начал, потому что я озверел. Меня сейчас не просто прогибали, а имели жёстко, а такого я позволить не мог. Кровь вскипела мигом, сознание застлала одна — единственная мысль — не сдаваться, ни за что не отдавать ментам трафик.

— Каналы, говоришь? — переспросил задумчиво, точно размышлял, а потом плюнул в него, — хуй вам, а не каналы. Вы же правильные, вот и ебитесь как хотите.

— Ну, придурок, — мент вытер рукавом лицо, — доигрался ты. Конвой! — гаркнул он, и тут же в кабинет вошёл вертухай, — в карцер его на трое суток. Долбоеб, бля.

В карцере было хуево. Слепая лампочка, окна не было, шконка, на которой можно лежать только ночью, а днём она прикручивалась к стене. Спертый воздух, пропахший отчаянием и горечью.

Я не мог сидеть. Ходил вдоль стены, четыре шага по длине, три по ширине. И думал.

Думал, что в этой ситуации моя гордость вообще ни к месту. Что если я проведу так остатки своей жизни, то я не увижу собственную дочь. Не возьму ее больше на руки.

Да, я хотел отойти от торговли оружием. Но не так, когда меня вынуждали. Кинуть всех людей. Сдать все каналы.

И меня колбасило пиздец как. На одной чаше весов — семья. Иман моя. Лиза. На другой — люди, с которыми я дела вел. Мое слово, данное им, мои обязательства.

Три дня, проведенных в карцере, я не спал. Я принимал одно из самых жестких, самых сложных решений. Это был как шаг в пустоту, в неизвестность.

Вспомнил слова Чабашева. Не проебал ли я бездарно последний дарованный мне шанс? Не им. Белоснежкой. Выкупленный ценой имущества ее рода. Ради меня. Человека, от которого она пиздец как мало хорошего видела.

И я решился.

— Шарханов, на выход, — набившая уже оскомину фразу, щелчок браслетов на руках. Я шагаю вперёд, не в камеру. Снова на разговор.

Снова тот же мент, на этот раз я уже осознаю свое положение.

Смотрю на него твердо, руки все ещё за спиной, наручники не снимают.

— Ну, Шерхан, так и будешь мозги мне делать? Мы и без тебя справимся, бегать за тобой никто не будет.

— Я уже понял, — перебиваю его, — я согласен. Но у меня есть условия…