Собственность Шерхана

Глава 37

Шерхан

Она сладкая, Белоснежка моя.

Сжимал в своих объятиях, аромат вдыхал и надышаться не мог.

— Ну кто же так предложение делает? — фыркнула она, я легко согласился:

— Понял, не дурак. Дурак бы не понял. Хочешь, встану на одно колено и руку и сердце попрошу?

Говорил на полном серьёзе. Пока в СИЗО сидел, сколько об этом думал, о жизни своей, о Лизе и об Иман. Раньше о семье никогда не задумывался, а тут оказалось внезапно, что созрел. Что хотел фамилию одну на всех троих, чтобы Лиза больше не Вяземской была, а Шархановой. Ей идёт моя фамилия.

— Хочу, — видеть не мог, почувствовал только, как она кивнула в темноте. Но объятий разжимать не стала, не выпуская меня.

— Не пустишь? — спросил, накрывая ее рот своим.

От поцелуя совсем голову снесло. Так я ее хотел сильно, словами не передать. А Белоснежка, заводя, льнула ко мне в ответ, сжимала крепко в объятиях.

— Никуда не пущу.

Я гладил ее живот, опускаясь вниз, коснулся пальцами резинки трусиков. Она руки мои перехватила, как тогда, на свидании.

— Все ещё нельзя? — спросил огорчённо. Тормозить тяжело, член пульсирует, вся кровь в одно место стянулось.

— Нельзя…

Шепнула, проводя пальчиками по моей щеке. Щека колючая, побриться я так и не успел, сразу сюда приехал. В дом этот, чей порог переступить непросто оказалось. Казалось, он щерился на меня своими окнами, темный, старый дом. Старого я не любил, и на дом этот взирал без радости. Мне бы Белоснежку к себе, туда, где и для нее, и для дочки есть все, что нужно. Но это потом.

А пока мой собственный дом закрыт был, я в этот шел. Ничего, стерпит Вяземское имущество. Я теперь здесь не чужой.

— Совсем-совсем? — уточнил, поглаживая ее поверх тонкой ткани белья. Белоснежка подалась навстречу бедрами, ее тело словно слово «нельзя» не знало. Я наклонился, губами приникая к трусикам, поцеловал сквозь них.

Как же пахла она, умопомрачительно. Даже сейчас, после родов, в ней оставался ещё аромат невинности пополам с женской греховностью.

Я вдохнул глубоко, а потом не выдержал, лизнул. Прямо поверх ткани. Белоснежка вздрогнула, простонала глухо.

— Нельзя, — протянула, а сама опять мне бедрами навстречу, точно призывала продолжить.

Два раза намекать не пришлось, я отодвинул тонкую полоску ткани в сторону, слегка раздвинул ее губки и приник ртом. Белоснежка выгнулась, попыталась колени свести, но я не дал.

Провел языком по нежной коже, обводя клитор. Ввел осторожно палец внутрь — ещё недостаточно влажно, нужно ещё.

Лиза снова встрепенулась, но я оторвался на мгновение от нее, чтобы произнести:

— А ну, тихо лежи, — и продолжил начатое. Лиза пробормотала в ответ что-то бессвязное, но сопротивляться перестала. Ее тонкие пальцы скользили по моему затылку, а мой язык — между ее ног.

Я чувствовал, как набух ее клитор, надавил на него сильнее, и Белоснежка вскрикнула, бурно кончая.

В кроватке завошкалась маленькая Иман. Мы замерли на секунду, прислушиваясь к тому, проснется дочь или нет. Я и не думал о том, что надо быть осторожнее. Что теперь рядом в кровати спит важный человек, чей покой надо беречь.

— Тшшш, — прошептала Лиза, голос ее был охрипшим, — тшшшшш…

Тяжело вздохнув, точно нехотя, Иман уснула дальше. А я подтянулся на локтях, нависая над Белоснежкой. В темноте лица не разглядеть толком, только глаза мерцают. Провел пальцем по щеке, так и есть — слезы текут. Ну, блин, здрасти — приехали.

— Ты чего? Больно было?

Она так головой из стороны в сторону замотала, что едва не съездила мне по носу.

— А чего ревём тогда?

— Хорошо, — всхлипнула она. С ума сойти с ней можно, честное слово.

Только слезы ее неожиданные мой настрой сбить не смогли. Я все ещё хотел ее жутко, до дрожи.

— Я осторожно, — шепнул на ухо, склоняясь к ней, — скажи, если будет больно.

Она кивнула, касаясь моего плеча, обхватила ладошками за спину. Я вошел, очень медленно, и замер, привыкая к Белоснежке заново.

Ощущения были другими. Не могу точно объяснить, но хуже не стало точно, хотя я боялся. Как-никак, оттуда целый человек вылез. Пусть и маленький, в два килограмма весом.

Было по-другому. Но мне все равно нравилось, она по-прежнему оставалась моей Белоснежкой. Матерью моей дочери.

Я задвигался, медленно сначала, давая ей привыкнуть, а потом все быстрей. Сложно было себя сдерживать, хотелось до упора, трахать ее, чтобы искры из глаз, но я ж не зверь.

От каждого толчка все внутри приятно сжималось, каждое движение как ток по оголенным нервам.

Она постанывала, но точно не от боли. Я ноги ее в коленях согнул, развел в стороны, чтобы проникнуть глубже.

Так хотелось сейчас рассмотреть ее. С большой грудью, полной молока, с темными сосками. Живот уже плоский стал, точно и не рожала, только бедра круглее.

Женственнее, вкуснее. Мне такой она нравилась ещё сильнее. Все ее изменения в теле благодаря мне произошли, и это тоже заводило, давало какую-то дикую, необузданную власть над ней.

Но я не собирался причинять ей боль, ни за что. Наоборот, мне хотелось, чтобы и она кончала подо мной, чтобы с губ срывалось мое имя.

Оргазм наступил быстро, я вошёл ещё несколько раз, а потом кончил ей на живот. Хотелось внутри остаться, заполнить ее до конца своим семенем, но побоялся. Один плод нашей любви уже лежал на кровати рядом, а я не знал, безопасно сейчас или нет.

Сперма вытекала горячими толчками, дыхание сбилось, рваное, горячее, а мне пиздец как хорошо было. Лег сбоку от Белоснежки, привлекая ее к себе, прижал попой к пульсирующему ещё члену.

Хорошо.

— Хорошо, — точно мысли мои вслух повторила.

Голос сонный, да и меня в сон морило. Я лежал, ощущая под рукой сердцебиение Белоснежки.

— В ванну надо.

— Потом сходишь.

Сил шевельнуть рукой не было. Только прижимать ее к себе крепко, чтобы никуда не отпускать.

Закрыл глаза, лениво думая, что дел впереди дохрена. С пацанами перетереть надо предстоящие дела, разговор будет сложный и не особо приятный. Но — не сейчас.

Сейчас я слушал дыхание двух самых важных для меня людей и улыбался.