Тигриный след

Глава 7.

Тонкая тропа и толстая правда

Утро было как стекло, в которое не хочется дышать, чтобы не запотело. Воздух — прозрачный до звона; даже комары по нему летали аккуратно, как люди по паркету в музейном зале. Печь вздохнула тепло — в щели заслонки пахнуло вчерашней рыбой на хрене, чабрецом и мокрым деревом. Инна у колонки плеснула в лицо ледяной воды и вслух сказала зеркалу окна:

— Сегодня — без беготни. И без пафоса. Делаем, дышим, слушаем.

Зрачки у неё на секунду стали тоньше, как будто утро проточило их до кошачьей щёлки. Инна моргнула и усмехнулась: да-да, зверь внутри, спасибо за подписку, лайк и колокольчик, только без рекламы, у нас свои травы.

За калиткой кашлянули ровно два раза — как пароль. Артём. Он не умел «стоять у забора», он стоял «как забор», и от этого рядом с ним хотелось перестать притворяться смелой и просто стать. Следом — Данила, конечно же, проскользнул тенью: с непослушной прядью и с той самой лёгкой улыбкой, за которую в другой жизни ему давно бы выдали предупреждение от соседей.

— У нас урок, — сказала Инна вместо «доброе утро». — Лада обещала «тонкое место». Я взяла верёвку и чай. Если тонко — будем утолщать.

— Правильно, — одобрил Артём. — Тонкую тропу держат широкой спиной и ровным дыханием.

— И хорошим юмором, — добавил Данила. — У кого нет юмора, тому лес выдаёт козу. Прямо на грядку. Без чека и возврата.

— Мурка сегодня занята, — отрезала Инна. — У неё встреча с яблоней.

---

Лада ждала у края огорода, опершись плечом о яблоню, как о подругу. На ней был тёмно-зелёный свитер (в котором можно и в лес, и в драку, и на свидание, если ты Лада), чёрные штаны и спокойный, но внимательный взгляд.

— Пойдём, — сказала без приветствий. — Сегодня научимся «надевать взор на затылок» и не рвать тонкую тропу. А ещё посмотрим, кто у нас из «больницы» решил поиграть в геометрию.

— Я взяла верёвку и хлеб, — сообщила Инна. — Бабушка писала: «Верёвка — чтобы вернуться, хлеб — чтобы не злиться».

— Бабушка у тебя с головой, — не спорила Лада. — Пошли.

Лес принял их как тёплая вода — плотный, но не липкий. Птицы переговаривались не по делу, для радости. Где-то справа тонко, как железная струна, распластался запах йода. Лада шла на полкорпуса впереди, ставя ногу мягко, всем следом. Инна копировала — и внезапно поняла, что слышит ногами: мох шепчет «ммм», хвоя скрипит «ррр», старый корень бурчит «эх ты».

— Смотри, — Лада задержала ладонь над травой. — Видишь, как примята полоса? Не ветер. Тропа. Но тонкая — как волос. Здесь легко сорваться: шаг — и ты уже не слушаешь, а бежишь. А бежишь — значит, тебя гонят. Так нельзя.

— Поняла, — отозвалась Инна. — Левая ступня — сначала слушает, потом ставит. Правой — молчит вообще.

— Молодец, — коротко кивнула Лада, и в её «молодец» было больше уважения, чем в длинной лекции.

Тонкая тропа шла вдоль ручья — серебряного, холодного, пахнущего камнем и глиной. Запах «больницы» звенел где-то впереди — не ветер принёс, его оставили. На сосне, словно чужая серьга, висел пластмассовый «глаз», аккуратно замаскированный корой. Под ним — блюдечко с губкой, на которую капали какой-то сладко-тухлой дрянью.

— Это новые, — пробормотала Лада, снимая «глаз» без резких движений. — Не те вчерашние, кто «премию» зарабатывал. Эти — любят отчёты и таблицы.

Инна понюхала губку осторожно и тут же отдёрнула: сладость ударила в глаза, в нос, в нелепую память детской поликлиники.

— Тут химия, — сказала. — И мясо. Старое. И железо. Так запах прилипает к крови.

— Умная, — коротко кивнула Лада. — Не хвались — и будет ещё умнее.

Второй «глаз» нашли у старого моста — белёсого от солнца, как кость. Под ним — тонкая леска, натянутая на уровне голени. Лада сняла её двумя пальцами, намотала, не оставив мусора.

— Слишком чисто, — пробормотала. — «Город» пришёл. Будут спорить, что «для науки». А на самом деле… — она прикусила слово, но Инна уже слышала конец: будут прикалывать лес булавками.

— Я вчера нашла дротик, — сказала Инна. — Снотворное, вроде. В банке у Савелия.

— Скажи ему, чтобы не нюхал, — буркнула Лада. — И держал подальше от кота. — Потом шагнула ближе и резко, почти грубо, взяла Инну за запястье, подняла на уровень глаз. — Смотри.

Под кожей у Инны на миг чётко, ясно проступили… тончайшие светлые полоски. Не шрамы, не сосуды — рисунок. Как если бы её милым фломастером расчертили на чистые линии, только фломастер — из лунного света. Парой секунд позже полоски ушли, как след от травы на ладони.

— Это — не страшно, — сказала Лада, глядя прямо. — Это — правда. Ты — из нас. И это «из нас» не про роман, не про «ах ты мой тигр». Это про ответственность. Поняла?

— Поняла, — ответила Инна так спокойно, что удивилась себе. — Не роман, а договор. — И добавила с упрямой улыбкой: — Но роман тоже никто не отменял.

Лада фыркнула, но не спорила.

— Дальше — тонкое место, — сказала она. — Там не должна идти одна. Сегодня — покажу только край. Завтра, если Савелий разрешит, — шагнёшь.

---

К полудню тропа вывела их на сухую, почти лысую поляну, где трава стелилась низко и серела, будто её вылизали ветра. По краям — кедры, как немые молчаливые охранники. Посередине — ничего. Ни камня, ни пня. Только пустота, ставшая предметом.

— Здесь бывает «шагнул — и выдохся», — сказала Лада, не пересекая невидимой черты. — Словно тебя изнутри на шнур намотали. Потому что здесь сходятся три тропы — наша, звериная и та, которую себе пытаются построить «из больницы». Если встанешь неправильно — тебя стянет чужим узлом.

— Как не встать «неправильно»? — спросила Инна.

— Встань «как у тебя в доме», — просто ответила Лада. — Сначала — порог. Потом — слово. Потом — шаг. В таком порядке.

Инна молча кивнула. Порог она уже знала: пятка — в доме, носок — на улице. Она поставила мысленный порог прямо на этом воздухе: здесь — моё. Но не «для меня», а «о мне». Сказала про себя: открываюсь своим; закрыта — чужому железу. И только потом сделала шаг.

Мир не взорвался и не зааплодировал. Просто запахи встали на места: хвоя перестала кричать, трава перестала прятаться, воздух перестал цепляться за кожу. Инна почувствовала, как под её ступнями проходит тонкая, как волос, жила тепла — тропа. Она стояла на ней, и она — держала.

— Неплохо, — сказала Лада. — На сегодня достаточно. Отходим назад, не разворачиваясь. Медленно. И улыбайся. Лесу нравится, когда на него улыбаются не по-дурацки.

— Это у меня получается, — серьезно заверила Инна.

Они отступили. Лес не царапнул, не защёлкнул зубами, не шипнул. Просто позволил уйти.

---

Дома пахло пшеном, мёдом и мокрыми досками пола. Пока мужчины чинили то, что ещё можно было чинить без весны, Инна на лету сварганила «похлёбку на уставших ногах» из бабушкиной тетради: картофель, лук, пшено, лавр, чабрец — и терпение. Лада сидела на краю лавки, казалась чуть младше — то ли от еды, то ли от света.

— Ты молодец, — сказала она так, будто признаётся в чём-то важном. — Я ревнивая. Но умею радоваться за тех, кто идёт ровно.

— Спасибо, — удивилась собственной искренности Инна. — Я тоже ревнивая. Но мне есть чем заняться, кроме как ревновать. Вон у меня печь, козы, петли в лесу… и два соседа, которых нужно синхронизировать по часам.

— Два соседа сами себя синхронизируют, — неторопливо отозвался Артём, появляясь в дверях так тихо, что печь не заметила. — Тебе — дом держать.

— Держу, — ответила Инна. — Но если ваши часы спешат — скажите. Я могу подвести.

Данила прыснул от смеха; Лада закатила глаза, но улыбка её стала меньше хищной.

---

В конце дня в деревне шевельнулась весть: внизу, у моста, видели «фургон без букв», как сказал мальчишка с соседней улицы. То ли «ветеринарка», то ли «мобильная лаборатория», то ли чья-то «больничка на колёсах». Ерофей отмечал на карте точки, Савелий ругался не громко, а глубоко. Алёна разливала чай таким, кто шёл на дозор. Ульяна сидела у окна и мотала шерсть — не нитки, а время.

— Ночью — не геройствуем, — сказал Савелий. — Смотрим, слышим, снимаем железо, не спорим языком, где хватает взгляда. Если загонят — ленточки оставлять своим цветом, не этим их пластиком. Поняли? — Все кивнули.

Инна оказалась рядом с Артёмом и Данилой «на кругу»: её круг сегодня был шире — от калитки до яблони и до колоды у колонки. Она намазала руки мятой — бабушкин совет «если страшно — дай себе запах». В кармане — моток верёвки. На языке — слово «дом».

— А юмор где? — шёпотом спросил Данила. — Без юмора лес глухнет.

— Юмор — вон там, — Инна кивнула на огород. — Если Мурка придёт и утащит занавеску — смеёмся тихо.

— Договорились, — улыбнулся он и незаметно коснулся костяшками её пальцев. Тёплая, короткая искра — и всё.

---

Ночь пришла не падая — наделась, как тёплая шкурка. Сначала подкрался запах йода — тонкий, обидный. Потом шуршание шин на гравии — осторожное. Фары не зажигали — работали фонариками. Разговор — отрывистый, экономный. «Ставь», «быстрее», «не наступи», «проверь заряд». Слова не ругались — командовали.

Инна услышала «холодное железо» раньше, чем увидела людей. И ещё — запах бумаги. Принтерный, ровный, как скука. Документы. Они пришли «по уму».

— Сидим, — шепнул Артём. — Держим круг.

Слева, у яблони, мелькнула тень — низкая, быстрая. Собака? Нет. Маленький «помощник», как в кино: дрон на коротких ногах — коробочка с колёсами и камерой на шее. Катился почти бесшумно, нюхал по-своему: инфракрасом.

Ах вы ж… Инна глубоко вдохнула — и сдержала слово, которое больше подходит Даниле. Дрон подпрыгнул на корне и едва не поцеловал её верёвку — ту самую, которую она протянула ради «эстетики». Колесо мягко застряло. Инна не дёргала. Просто посмотрела на него так, как смотрят на кота, который стянул колбасу со стола: с любовью и пониманием ситуации. Дрон повизжал моторчиком, как ребёнок на качелях, и затих.

— Стоп, — сказал мужской голос от дороги. — Камера, похоже, легла.

— Плевать, у нас поясная, — отозвался другой. — Ставь приманку, включай звук.

Звук был тот же — пластмассовое «р-р-р», жалкое, как чужая шутка. И тут точно от противоположного берега пришёл правильный звук: низкий, грудной, лаконичный. Не рычание даже — констатация присутствия. И вместе с ним — запах, от которого у Инны кожа стала тоньше, а спина — ровнее: тёплая шерсть, хвоя, земля после дождя. Наш.

Один из «больничников» замер, даже дыхание пересохло. Второй сплюнул, третий — упрямо повозился с баночкой и пролил половину на кроссовок. Йод заорал в нос, как учитель на линейке.

— Убирайтесь, — негромко сказал Артём уже не в шёпот. Словно бы обратился к стене, но стена — услышала. — Здесь двери — наши. А у ваших дверей — свои петли. Не путайте.

— У нас разрешение, — хлестнул «бумажный» голос. — Научный проект. Журнал регистрации, печати, подписи, уведомления.

— Научный проект — это когда лес живой, — отозвался Данила неожиданно серьёзно. — А не когда его шьют нитками и меряют линейкой. Вы нюх с собой не принесли, так хотя бы совесть бы взяли.

— Нюх — это не юридический термин, — огрызнулся «бумажный».

— Зато совесть — международный, — вмешалась из темноты Лада. Её голос шёл полосами — тёплая, холодная, тёплая. — И международно нарушается.

Пауза вытянулась. Потом зашуршали мешочки, клацнули карабины, дрон пискнул о последнем смысле жизни. Кто-то торопливо собирал железки, кто-то ругался тихо, как приличный человек, но так, что растрескался воздух.

— Отойдите на дорогу, — предложил Артём мирно. — Там поговорим. Здесь — не место словам.

Они вышли. Трое. Обычные лица — не киношные злодеи: усталые, раздражённые, уверенные в своей бумаге. У одного на груди бейдж под чехлом — запотевший, как рыбьи глаза. Инна невольно прочла верхнюю строчку до того, как он дёрнул молнию: «Полевая группа. Северо-Восточный…» — дальше не успела.

— С этой бумажкой в лес — как с ложкой с дыркой в борщ, — сказала она тихо, но так, чтобы услышали. — Идите в район. Пейте чай с начальством. Тут — свой чай.

— Девушка, — «бумажный» постарался улыбнуться. — Вы… вы не понимаете. Здесь крупный хищник. Это опасно. Мы его защищаем — и вас заодно.

— Мы сами, — кивнул Артём. — А вы, если хотите защищать — защищайте в другом месте. У каждого места — свои правила. Наши — без крови на пороге. Ваши — пока не поняли.

Мужчина вздохнул — усталой гордостью. Положил на капот «фургона без букв» пластиковую папку, щёлкнул замком.

— Ладно. Мы уйдём сейчас. Но вернёмся с бумагами правильнее. Потому что вы не можете мешать науке, — сказал он, и это «наука» прозвучало как «олимпиада по жадности».

— Возвращайтесь с умом, — спокойно предложила Лада. — Ум — это не только бумага. Это ещё и нюх.

— И чувство юмора, — добавил Данила. — А то лес скучает.

Троица отступила, закинула железо в фургон, колёса проскрежетали гравий — и тишина сложилась обратно как скатерть.

Инна обнаружила, что весь этот разговор держала ладонью верёвку — не потому что «надо», а потому что «так спокойнее». Верёвка пахла бельём, солнцем и яблоней. Она отдала конец Даниле, он завязал узел на память и, не глядя, сказал:

— Это было красиво. Без крика. Красиво — сильнее.

— Потому что это дом, — отозвалась она. — В доме кричат редко. А если кричат — значит, горит.

---

На совете — коротко и по делу. Баночка с йодом — на стол. Камеры — в мешок. Дротики — в банку. Савелий отметил свежие точки на карте, Ерофей сказал: «Району сообщим, но держим своё». Алёна хмыкнула: «У нас чай лучше, чем у района». Ульяна тронула пальцем бумагу, поморщилась:

— Бумага холодная. Руки у того, кто писал, — без тепла. С такими руками хлеб крошится. — Потом посмотрела прямо на Инну: — Ты смеялась — слышала. Лес услышал.

— Навигация прежняя, — подытожил Савелий. — Днём — дом и работа. Ночью — слушаем. Лада, завтра ведёшь её на край. Не дальше. — И уже мягче: — А ты, Инна, не забудь налепить пирог старому с яблоневой ложкой. Я обещал.

— Не забуду, — кивнула она.

---

Ночь отпустила деревню. Дом дышал. Инна сидела на крыльце, ноги — босые, ладони — тёплые. На перекладине калитки полосы были свежие — не угроза, а подпись: тут — свои. Где-то за яблоней мягко, почти ласково стукнуло крупное тело — наш, ушёл на тропу.

Инна посмотрела на свои руки. Под кожей — когда задержишь взгляд — бегут тончайшие полоски света. Если моргнуть — исчезают. Если слушать — поют. Это не «декорация», не «татуировка». Это — как швы на платье, по которым оно держится и не рвётся.

— Я — держу, — сказала она себе, дому, лесу и тем двоим, которых слышала даже, когда они молчали.

Печь в доме кивнула огнём. Вдоль улицы тенью прошёл Артём — как забор. Чуть дальше растворился Данила — как мягкий кот, который всегда где-то рядом. А у ворот, на границе света и тени, на секунду остановилась Лада — зрачок узкий, улыбка — человеческая.

— Завтра — край, — сказала она негромко. — А сегодня — спи. И снись лесу с улыбкой. Ему так приятнее.

— Умею, — ответила Инна и, к собственному удивлению, почувствовала: правда.

В темноте лес коротко, согласным звуком, кивнул. И от этого кивка внутри у Инны положилась новая косточка — маленькая, но важная, на которой потом держатся прыжки. Пока — стоять. Но скоро — шаг. И ещё. По тонкой тропе — с толстой правдой.