Глава восемнадцатая

Миновал исторический истеричный ноябрь. Когда в феврале следующего года Лотти вернулась домой, Чарли в Чикаго не было. Она находилась в Цинциннати, в штате Огайо, танцевала в русской труппе Красилова. Гастроли в Цинциннати продолжались неделю, и дальнейший маршрут включал Колумбус, Кливленд, Толедо, Акрон. Чарли писала, что в конце марта они на две недели вернутся в Чикаго и дадут ряд спектаклей в «Паласе» и «Маджестике».

«Напиши подробнее, – спрашивала свою тетку Чарли, – о французской сиротке, которую ты привезла с собой. Зачем ты ввязалась в это дело? Впрочем, должна сознаться, что с Жаннетой у тебя вышло очень удачно. Мама писала мне о ее свадьбе. Но эта сиротка, как я поняла, еще ребенок и к тому же девочка. Я разочарована: мне кажется, лучше было бы захватить с собой из Франции сироту мужского пола и постарше… В нашей семье явно не хватает мужчин. Пришли мне, пожалуйста, карточку девочки. Неужели ты ее действительно удочеришь? Как отнеслась к этому бабушка? Сильно бушевала? Я очень огорчена, что ей не лучше. Мама писала, что пришлось нанять сиделку…»

Возвращение Лотти домой прошло очень тихо. Она естественно скользнула назад в привычную жизнь старого родительского дома на Прери-авеню и занялась своими обычными делами, точно и не пережила волнений, ужасов и лишений этих страшных месяцев. Хотя, конечно, разница была. Лотти теперь стала главой дома.

Миссис Керри Пейсон лежала на огромной ореховой кровати в спальне второго этажа. Она была очень беспокойной пациенткой: глаза на похудевшем, заострившемся лице всегда смотрели озабоченно, и сиделка то и дело машинально повторяла:

– Поменьше говорите, миссис Пейсон! Вам нужно беречь свои силы.

– Легко сказать беречь! Как можно набраться сил, лежа в постели? Я никогда не лежала. Завтра встану, что бы ни говорил доктор. Мои дела трещат по всем швам. Я уже наняла маляров на первое марта. Весной предстоит большой ремонт.

Но когда наступало завтра, миссис Пейсон опять грозилась встать на следующий день… Ее воля все еще не была сломлена, но сердце отказывалось служить. То, что врачи называли ревматизмом, глубоко вонзило в нее свои когти и делало свою разрушительную работу.

Миссис Пейсон считала переезд Кемпов в маленькую квартирку на Пятьдесят третьей улице позором для всей семьи. Трифты, говорила она, никогда не отступали. Она безуспешно пыталась убедить Генри Кемпа воспользоваться пустыми комнатами особняка на Прери-авеню. Генри остался непоколебим. Он получил место управляющего отделением стекла и фарфора в большом оптовом складе. Жалованье, которое он получал, не достигало и четверти прежних доходов. Их роскошная мебель производила странное впечатление на фоне дешевых обоев новой квартиры, но Белла отказывалась расстаться хотя бы с частью вещей. Все еще изменится к лучшему, и они еще займут подобающее положение, говорила она. Вещи, не поместившиеся в тесной квартире, были сложены в верхнем этаже на Прери-авеню. А ранней весной Белла, успокоившаяся, уже занималась отделкой квартиры и торговалась с угрюмым домовладельцем о его доле в расходах по лепным работам в гостиной.

Семейные обеды по пятницам шли своим чередом. Миссис Пейсон по-прежнему давала деловые советы многотерпеливому Генри. То, о чем раньше даже думать было невыносимо, оказалось на деле не столь страшным. Но тут Чарли повергла всех в ужас своим решением променять строгую форму служащей Шильда на газ и трико Красиловского балета. Белла и даже Генри восстали против этого, а миссис Керри Пейсон боролась с Чарли, как тигрица. Все они думали, что девушка вернется к Шильду. Но Чарли хладнокровно и решительно заявила, что об этом не может быть и речи.

– Вернуться туда? Чего ради? Меня тошнит от всего этого.

Мать и отец встретили ее слова с изумлением.

– Но, Чарли, ведь только на прошлой неделе ты получила повышение! Ведь ты всегда говорила, что тебе там нравится. Позволь тебе сказать, что двадцатилетней девушке не пристало пренебрегать тремя тысячами в год. Через пять лет…

– Да, да, знаю! Через пять лет я буду получать пять тысяч и мне будет двадцать пять лет. А еще через пять лет я буду зарабатывать еще больше и мне будет тридцать. А потом пройдут еще пять лет, и еще пять, и еще пять… И я начну красить свои волосы в великолепный рыжий цвет, носить шикарные импортные кружева, может быть, даже настоящий жемчуг, ногти мои будут ослепительно блестеть, и… я стану безжизненным автоматом. Этим кончают всегда, если занимаются делом просто ради самого дела.

– Ну хорошо, а ради чего ты работала?

– Ради Джесси, конечно!

Разговор происходил за обедом. Белла ушла к себе в комнату вся в слезах. Чарли и отец остались за столом и продолжали спор, словно двое мужчин. Позже Белла, заинтригованная этой мирной беседой вполголоса, возвратилась вся заплаканная узнать, чем кончилось дело.

Как хорошо ни знал Генри Кемп натуру женщин – а он должен был ее изучить в этом женском семействе, – теперь он в полном недоумении старался понять мотивы внезапного бунта Чарли.

– Ведь тебе нравилось у Шильда, Чарли! Ты сама говорила. Тебя там многое занимало и забавляло. Может быть, случилось что-нибудь? Какая-нибудь неприятность?

– Решительно ничего, папа! Просто я потеряла интерес к этому делу. И, видишь ли… как тебе сказать… От Джесси исходил такой поток света, столько красок и поэзии, что хватало на нас двоих. Когда я говорю – поэзии, я не думаю о стихах на бумаге. Поэзия – это ритм, движение, радость. Тебе мои слова кажутся глупыми?

– Нет, Чарли, не кажутся. До известной степени я понимаю, что ты хочешь сказать.

– Ну и вот!..

В эту минуту вошла Белла, сморкаясь и вытирая глаза. Чарли посмотрела на нее спокойным взглядом.

– Мама, я хочу, чтобы ты тоже поняла меня. Я много размышляла над этим. И я не хочу, чтобы ты думала, будто я вдруг решила ускакать прочь.

– Прочь? – подхватила Белла. Чарли кивнула.

– Видите ли, мне необходимо ощущать вкус жизни, ее движение. И красоту! Этого не найти у Шильда. Но пока Джесси не… не исчез, я могла прекраснейшим образом корпеть в магазине, потому что Джесси давал мне все это. Один из нас должен был смириться и работать, и я с радостью взяла это на себя. Мы хотели быть мужем и женой и в то же время оставаться свободными. Маленький домик в Гэббард-Вудсе ждал нас и был готов принять либо раз в неделю, либо каждый день. Все дни проводить там должна была я, Но такой человек, как Джесси, не может писать… не мог писать свои вещи без того, чтобы не чувствовать себя свободным, не приходить и уходить, когда и куда вздумается. Потому я должна была находиться там. И у меня была бы своя работа, служба. У нас были бы дети… Ну и вот, а теперь для меня исчез весь смысл в этой моей службе. Для чего мне тянуть лямку? Это просто смешно. Довольно, баста!.. Мне нужна перемена. Танцы! Красилов едет в турне со своей труппой. У него расписаны сорок две недели вперед. Я еду с ним. Буду танцевать соло-пляску нищей цыганки.

Чарли отодвинула свою тарелку и вскочила с места.

– Как хорошо, что я опять буду танцевать! – Она высоко подняла руки над головой. – «Разрешите показать вам оригинальную блузку, мадам?» Брр!..

Когда об этом услыхала миссис Пейсон, она пришла в такое волнение, что напугала всех.

– Моя внучка, правнучка Айзика Трифта, будет танцевать на сцене, шатаясь из города в город! Что я тебе говорила, Белла? Разве я тебя не предупреждала? Но как же, ей непременно нужно было брать уроки танцев. «Ах, танцы – это так эстетично!» Эстетично! Не понимаю, что может быть эстетичного в куче каких-то русских, шлепающих по сцене босыми ногами. Я не потерплю этого! Не по-тер-плю! Краски, да? Жизнь и красота? Я бы ей показала краски на твоем месте! Хорошая порция розог – вот что ей нужно! Она не поедет. Не будет этого!

Когда Чарли отказалась обсуждать этот вопрос с бабушкой, миссис Пейсон запретила ей появляться в доме. Волнение придало ей силы. Она не только сновала по всему дому, но и ходила пешком по улицам, презрев электромобиль.

В августе Чарли отправилась в турне с Красиловым. В письмах домой она опускала многие детали, которые до некоторой степени оправдали бы занятую миссис Пейсон позицию. Но нравы и обычаи труппы не столько возмущали Чарли, сколько забавляли ее. Она терпеть не могла душные гостиницы и скверную пищу в них, но зато любила открывать для себя все новые и новые места. Публика небольших городов Среднего Запада часто бывала поражена бурным исступлением, с которым она исполняла пляску нищей цыганки. Ее костюм представлял собой композицию из атласа и шелка – имитацию живописных лохмотьев и тряпок уличной нищей. Когда, оканчивая танец, она бросалась на колени с протянутым за милостыней тамбурином, публика замирала. Зрители смотрели на нее во все глаза – такой несчастной и измученной казалась она и так горяча была ее мольба. Но вслед за тем раздавался гром неудержимых и единодушных аплодисментов. Чарли пережила несколько неприятных стычек с женским персоналом труппы, завидовавшим ее успеху у публики.

В то время как товарищи по труппе спали, ели и готовили себе украдкой пищу на спиртовках, припрятанных в номерах, Чарли бродила по книжным магазинам, или рыскала по предместьям очередного города, или наблюдала жизнь его главной улицы, подмечая не одну забавную деталь. Ей недоставало Лотти. Чарли часто хотелось написать своей тете о многом таком, чего бы не поняли другие члены семьи. В той жизни, к которой она так стремилась, оказалось помимо красочности и экзотики много тяжелого труда, и грязи, и невзгод. Но танцевала Чарли с наслаждением. А бесконечные переезды из города в город, из одного театра в другой, притупляли ее горе. Она замечала, что смотрит на жизнь глазами Джесси Дика. В письме, посланном Лотти из Цинциннати, она десятком слов разделалась с балетом, но посвятила три страницы описанию напоминавших Нюрнберг готических зданий с башенками на пригорке у реки. Часть заработанных денег Чарли регулярно отсылала в Красный Крест.

Вопреки предсказаниям тети Шарлотты, моряк из Небраски стал мужем Жаннеты только после перемирия. Она вышла замуж на Рождество и уехала с ним на Запад. Свадьбу отпраздновали в старом доме на Прери-авеню, но веселья не получилось, несмотря ни на отличное настроение Жаннеты и ее чешских родственников, ни на отличный ужин, приготовленный миссис Пейсон. Ибо Белла и Генри думали о Чарли, миссис Пейсон думала о Лотти, а тетя Шарлотта думала о них обеих и о той девочке Шарлотте, какой она была шестьдесят лет тому назад.

– У вас такой вид, словно вы не на свадьбе, а на похоронах! – бесцеремонно сказала ей Жаннета.

После отъезда Жаннеты в доме воцарилась необыкновенная тишина. Обе старухи уверяли друг друга, что отдыхают душой после сумятицы и сутолоки свадьбы, но длинными вечерами они испуганно посматривали друг на друга и со страстным нетерпением поджидали возвращения Лотти. Ни одна из них, впрочем, не признавалась в этом другой.

– Лотти может приехать со дня на день, – неустанно повторяла миссис Пейсон после заключения перемирия.

Она начала высматривать почтальона, как в прежние времена высматривала Лотти из окна гостиной в тех редких случаях, когда Лотти запаздывала домой. Если почтальон не появлялся вовремя, миссис Пейсон начинала злиться и нервничать. Затем, когда раздавался его звонок, она спешила в вестибюль с поразительным проворством и, просовывая голову в дверь, принималась его распекать:

– Послушайте, почтальон, вы приходите все позже и позже. Вчера вы явились в девять часов, а сегодня почти в половине десятого!

Почтальон был меланхолический субъект, длинные сероватые волосы которого как бы незаметно переходили в серую форму; сероватое лицо почти терялось на ее фоне. От многолетнего тасканья тяжело нагруженной сумки он сделался кривобоким.

– Видите ли, миссис Пейсон, все запаздывает в наши дни. С начала войны у нас нет никакого регуляр…

– О, все война да война! Надоели вы мне с вашей войной! Война закончена!

Почтальон больше не пытался защищаться. Почтальоны, вообще, народ забитый, в силу особенностей своей профессии, отдающей их на съедение всем разочарованным влюбленным, горничным, матерям, женам и дочерям.

– Вероятно, поджидаете письмецо от мисс Лотти?

– Да. Разве оно…

– Нет, миссис Пейсон, в утренней почте его не видать. Может, будет в послеобеденной. С начала войны все опаздывает.

Они не сомневались, что Лотти приедет в декабре. В декабре она написала, что будет в январе. На письме был парижский штемпель. В январе она окончательно назначила свой приезд на февраль, и в этом же письме Лотти извещала о том, что привезет француженку-сиротку.

Обе старухи большими глазами уставились друг на друга, раскрыв рты от изумления. Миссис Пейсон в гостиной читала письмо вслух тете Шарлотте.

– «Ребенок, француженка-сиротка…»

Дойдя до этого места, миссис Пейсон подняла глаза. Лицо ее в этот момент было столь же лишено всякого выражения, как физиономия мертвой рыбы. Затем она снова стала всматриваться в письмо, держа его подальше от глаз, словно расстояние может изменить смысл слов, четко написанных на листочке тонкой белой бумаги.

– Ну что же, – сказала тетя Шарлотта, первой пришедшая в себя, – теперь, когда Жаннета уехала, это будет даже приятно. В доме опять появится что-то молодое. Девочка-француженка, гм? Вот будет странно. Я немножко знала французский, когда была маленькой и ходила в школу мисс Рапп. Помнишь, ее школа была на том берегу реки?

– Шарлотта Трифт, ты с ума сошла! И Лотти тоже сумасшедшая! Сиротка! – Она еще раз бросила взгляд на письмо. – Оказывается, эта малютка – французское дитя войны, одна из этих военных сироток… Где Белла? Я должна поговорить с Беллой. Я ей позвоню! – Дальнейший разговор происходил по телефону: – Да, да, я передаю тебе то, что она пишет. Француженка-сиротка, и она везет ее к нам… Ну тогда приходи сюда и прочти собственными глазами. Кажется, я читать умею. Слышишь, сейчас же позвони Генри! Скажи ему, чтобы он послал ей телеграмму, чтобы она не смела привозить сюда никаких французских младенцев. Что за идея! Ну и девушки пошли нынче! Взять, например, Чарли… Взволнованна? Не вздумай говорить мне, Белла, что я не должна волноваться! Ты, думаю, тоже волновалась бы!..

Генри послал телеграмму. Он согласился с миссис Пейсон, что это немножко чересчур. Французы, в конце концов, могут сами позаботиться о своих сиротах. Америка готова давать и дает им деньги, но не кормилиц.

Винни Степлер возвратилась из Франции в декабре. Миссис Пейсон обратилась к ней за разъяснениями.

– Вы что-нибудь знаете об этой сумасшедшей выдумке Лотти? Говорила она вам что-нибудь подобное, когда вы виделись там с ней?

– Да, конечно. Я ее видела.

– Кого видели?

– Малютку, сиротку. Прелестная крошка! Прехорошенькая… Нет, что вы, они, знаете, не все смуглые… Ну нет, миссис Пейсон, я бы этого не сказала. По-моему, это очень доброе дело. Подумайте, сколько там несчастных детишек. Ваши возражения не дадут никакого результата. Она, кажется, решила твердо… Может быть, когда вы увидите девочку…

– Но откуда она ее взяла? Где она нашла ее? Каким образом она…

Винни Степлер принялась объяснять:

– Видите ли, когда после Сен-Мийеле немцы отступали, а наши шли вперед, многие жители разбежались… Малютку эту нашли в маленьком городке, носящем название Тиокур, нашли одинешенькую в каком-то погребе. Наши… подобрали ее, пригрели и отправили в Американскую организацию помощи.

– Но где ее отец и мать? Может быть, они живы и ищут ее.

– Отец убит. Это выяснено точно. Мать умерла…

Тут-то семейные неурядицы, сыпавшиеся в последнее время как из рога изобилия, окончательно добили бедную миссис Пейсон. «Чувство слабости» перешло в настоящий обморок, от которого, казалось, она никогда не очнется. Тетя Шарлотта застала свою сестру полулежащей бесформенной грудой в одном из кресел гостиной. Лицо ее было иссиня-серым. Дыхание с хриплым свистом вылетало из уст. Ее уложили в постель. Долгое время она не приходила в сознание. Но, едва придя в себя, попыталась встать.

– Нет, не буду лежать в кровати. Что за вздор! В чем дело? Не думайте, что вам удастся удержать меня в постели.

Последовал второй припадок. Доктор сказал, что третий, вероятно, окажется последним. Итак, она осталась в постели, все еще мятежная и несломленная. Можно было только удивляться ее воле, горевшей так ярко на едва тлевших развалинах ее тела.

Потому-то возвращение Лотти в родительский дом было невеселым. Когда она вышла из вагона с мягким свертком на руках, содержимое которого можно было безошибочно угадать, Белла и Генри поцеловались с ней и сказали почти в один голос:

– Мама совсем больна, Лотти. Поэтому, сама понимаешь, тебе невозможно будет держать ее дома.

– Мама больна? Что с ней?

Они рассказали. И снова повторили:

– Сама видишь, немыслимо привезти туда ребенка.

– О да, – сказала Лотти, не споря, со слабой улыбкой. По-видимому, это показалось ей до того нелепым, что даже не стоило спорить. – Хотите взглянуть на нее?

– Да, – нервно бросила Белла, а Генри спросил:

– К-как ее зовут?

– Клер. Правда, славное имя, вы не находите? – Лотти отвернула край пушистого одеяльца, откуда выглянуло розовое личико Клер, воспользовавшейся неожиданным случаем, чтобы выпростать наружу резвый кулачок.

– Да, премиленький чертенок! – сказал Генри, пощекотал малютке подбородок и схватил бархатистую ручонку.

Белла ахнула:

– Боже мой, Лотти, она такая маленькая! Просто крошка, почти новорожденная! Ты положительно сошла с ума. Мама слишком больна для того, чтобы…

Лотти закрыла одеяльце, ловко поймала кулачок и сунула его обратно в теплое одеяльце.

– Она не маленькая! Для своего возраста она даже очень большая… Да, Генри, это все мои вещи. Их страшно много. А вот багажная квитанция. Пожалуйста, позаботься о вещах. Вот, я возьму и это. А то дай носильщику. Пожалуй, нам с Беллой лучше поехать вперед в таксомоторе, пока ты будешь возиться с багажом.

Лотти была спокойна, бодра. Улыбка играла на ее губах. «Она очень интересна», – подумал Генри и продолжил свою мысль вслух:

– Право, Лотти, война пошла вам на пользу. У вас великолепный вид! Не правда ли, Белла? Вы чертовски хороши, Лотти!

Белла, присмотревшись к свежему, тонкому лицу Лотти, к твердым линиям ее плеч и спины, к уверенной посадке ее головы, к ее взгляду, спокойному и в то же время радостному, кивнула головой в знак согласия. Она, видимо, была поражена и слегка сбита с толку.

– Я боялась, что ты вернешься калекой… А что ты скажешь о Чарли?.. Знаешь, мама очень плоха… А тут являешься ты и еще больше усложняешь положение. Как могла ты решиться на этот безумный поступок?

– Я расскажу тебе все по дороге домой.

И, сидя в такси со своим тяжелым свертком на руках, она начала:

– Так вот, значит, после Сен-Мийеля, когда немцы все отступали и отступали, а наши шли вперед, многие жители населенных мест разбежались. Младенцев бросали одних. Когда в сентябре наши дошли до Тиокура – это маленький городок с тремя сотнями жителей, – то нашли лишь груду камней. И там, среди развалин, в какой-то кухне без крыши лежал младенец. Конечно, его отослали к нам.

– Да, Лотти, но может быть…

– Нет. Отец был убит на войне. Удалось напасть на следы матери, но она в ноябре умерла. Я формально удочерила девочку…

– Да что ты? Не может быть!

– Нет, это правда.

– Клер… а как дальше?

Лотти посмотрела на сверток и нежно прижала его к себе.

– Клер Пейсон, конечно!


Все подруги Лотти пришли посмотреть на малютку. Раздавались восклицания, вздохи, охи и ахи.

– Конечно, она прелесть и все такое. Но ты взяла на себя большую ответственность, Лотти. Каким образом это случилось?

– Видите ли, после Сен-Мийеля, когда немцы отступали, а наши шли вперед…

Лотти получила предложение прочесть ряд лекций в женских клубах, но отказалась.

Бекки Шефер, немного располневшая, когда стала миссис Сэм Бэтлер, во что бы то ни стало хотела подержать на руках барахтавшуюся Клер.

– Я никак не могу сказать, нравится ли мне ребенок или нет, если не возьму его на руки. Прости меня, но так уж я устроена. Впрочем, конечно, эта девочка – прелесть! Ну иди, иди к тете Бекки, цыпочка! О, Лотти! Посмотри: она положила свою ручонку мне на щеку! Ну посмотрите на нас, что мы за чудо!

Последние слова были обращены непосредственно к объекту ее восхищения.

– Мы с Сэмом тоже хотим усыновить ребенка. Вот результат позднего брака. Хотя ты, вероятно, слышала о Силии? Подумать только! Но он, правда, вылитый Орвиль… Хорошо, что у них родился мальчик. Не понимаю, почему ты не выбрала мальчика, раз уж решила взять себе младенца. А может быть это и лучше: когда вырастишь девочку, так знаешь где она и что она. А эти мальчики! Они вылетают из дому, и конец – больше ты их не видишь. Даже не поблагодарят тебя за хлопоты. И девочек так занятно одевать, шить им наряды… Да, а что ты скажешь о женитьбе Бена Гарца на хористке? Я однажды видела ее с ним в кафе «Помпея» после театра. Она довольно вульгарна и годится ему в дочери. Заказывала самые дорогие блюда. Бедный Бен! Одно время он ведь за тобой ухаживал, Лотти! Что же у вас с ним произошло?

Вопреки запрещению доктора и невзирая на советы и увещевания сиделки, миссис Пейсон настояла на том, чтобы ей показали ребенка сейчас же после приезда Лотти. Белла подготовила Лотти:

– Теперь, собственно, все равно, увидит ли она тебя и ребенка или не увидит. Хуже ей не станет: она так возбуждена, что мы ничего с ней не можем поделать. Но не спорь с ней и ни в чем не возражай. Солги, если нужно будет, насчет того, что ты готова отослать ребенка…

– Отослать! О нет!..

– Но, Лотти, ты не понимаешь, как серьезно она больна. Каждое потрясение может…

Лотти едва успела снять шляпу и пальто, как ее тут же провели в спальню матери с ребенком на руках. Глаза миссис Пейсон, не отрываясь, смотрели на дверь; они смотрели на дверь с той минуты, как внизу послышалась суматоха, возвещавшая о прибытии Лотти, Когда Лотти появилась на пороге, глаза больной широко раскрылись. Она сделала движение, словно желая приподняться. Сиделка взяла девочку из рук Лотти, та наклонилась, чтобы поцеловать мать, и вдруг упала на колени перед кроватью.

– О, мама, как хорошо снова очутиться дома!

Она схватила вялую, бескровную кисть больной своей крепкой, полной жизни рукой.

– Гм! Твои странствия тебе пошли на пользу. Ты похорошела, Лотти. Как ты теперь причесываешь волосы?

– Да точно так же, как и раньше, мама!

– Лицо твое стало как будто полней… Ну, покажите мне малышку.

Сиделка наклонилась с ребенком над кроватью. Но этого последнего испытания усталая с дороги, растерянная и голодная Клер не выдержала. Она широко открыла рот и издала ряд пронзительных, душераздирающих воплей, направленных против мира вообще и, в частности, против странной особы в белом, что держала ее, и против той, что уставилась на нее из кровати.

– Ну вот! – воскликнула миссис Пейсон. – Уберите ее. Так я и знала! Не воображай, пожалуйста, что я собираюсь держать у себя чужих младенцев, орущих на весь дом. Ни за что! Надеюсь, этого довольно, Лотти? Завести приют для сирот в нашем доме! Ну ладно, у меня есть еще, что сказать по этому поводу.

Но, как ни странно, ей почти нечего было сказать после этого. Она обнаруживала мало интереса к новому члену семьи, и ребенка старались держать подальше от комнаты больной. Маленький мирок у кровати гораздо больше интересовал миссис Пейсон. Ей чудилось, что все в заговоре против нее. Иногда она звала к себе Лотти и под каким-нибудь предлогом отсылала сиделку из комнаты.

– Лотти, подойди сюда! Послушай, эту женщину нужно отправить на все четыре стороны. Она не позволяет мне встать, Я совершенно здорова.

– Но, может быть, мама, ты еще не окрепла? Ты знаешь, на это нужно время!

– Никогда я не наберусь сил, пока буду лежать. Разве я когда-нибудь валялась в постели?

– Нет, мама. Ты всегда поражала нас своей неутомимостью.

– И меня за это отблагодарили, нечего сказать!.. Так вот, Лотти, подумай о том, что я тебе сказала, и позаботься еще, чтобы мне прислали другого доктора. Мой теперешний врач – дурак! Он ничего не понимает в моей болезни. Болтун и молокосос – вот кто он такой!

– Не лучше ли испытать его еще немного? Ведь у него, в сущности, не было времени присмотреться…

– Не было времени! Да я уже три месяца лежу в постели! Ты такая же, как и все остальные. Умри и, вы были бы рады! Но пока я еще не собираюсь доставить вам такое удовольствие. Завтра я встану, кот увидите!

Эту угрозу они слышали из ее уст так часто, что почти не обращали на нее внимания. А если и обращали, то только для того, чтобы успокаивающе сказать:

– Ну, завтра мы посмотрим, как ты себя будешь чувствовать, хорошо?

Когда в конце концов она осуществила свою угрозу, сиделка, вошедшая рано поутру в комнату, увидела, что она полулежит в вольтеровском кресле у окна. Оказалось, что миссис Пейсон тайком встала с постели и даже шарила в комоде и гардеробе, отыскивая вещи, которых не носила в течение многих месяцев. В одной руке у нее был крепко зажат корсет. Она самым серьезным образом хотела его надеть, как делала ежедневно до болезни. Она всегда с презрением смотрела на женщин в кимоно и без корсетов. До кресла она дотащилась, вероятно, лишь благодаря почти сверхчеловеческому усилию воли. В этом кресле ее и нашли утром. Женщина, рожденная властвовать, не сломленная до самого конца…

Чарли приехала на похороны. Она должна была вновь присоединиться к труппе Красилова только по приезде ее в Чикаго на двухнедельные гастроли.

– Сомневаюсь, что она вернется на подмостки, – сказал по секрету Генри Кемп Лотти. – По-моему, не так уж она бредит балетом и жизнью богемы. Какое там! Стоило посмотреть, с каким удовольствием она уплетала за завтраком свежие яйца. Я спросил ее, чем же питались они в дороге, и получил в ответ «Всякой дрянью»

Тетя Шарлотта искренне оплакивала свою сестру. Казалось даже, что ей недостает ее язвительных замечаний и нравоучений Некому было придираться к ее одежде, привычкам, идеям и выражениям. Лотти ей возмутительно угождала. Все хозяйство катилось по рельсам, проложенным миссис Пейсон: покупали так, как покупала она, думали так, как думала она, завтракали, обедали и ужинали в часы установленные ею. Она была слишком сильной личностью, и влияние ее не могло исчезнуть так сразу.

Легче, чем кто бы то ни было, отнеслась к прибытию французского ребеночка тетя Шарлотта, как будто его присутствие в старинном сумрачном особняке на Прери-авеню было для нее делом привычным и естественным. Ее манера путать имена могла хоть кого поставить в тупик. Она часто называла Клер – Лотти или Чарли – Клер. Она хлопала над девочкой в ладоши или качала трясущейся головой, приговаривая: «Ни, ни, ни! Нельзя! Тетушка накажет!» или: «Поди сюда, поди к тетушке Шарлотте», точь-в-точь, как сорок лет тому назад говорила она Белле. Однажды она на минутку спустила ребенка на пол гостиной и Клер поползла на четвереньках по излучинам выцветшей зеленой реки ковра, запуская пальчики в тусклые, едва заметные теперь корабли и цветочные гирлянды, совсем как Лотти и Белла давным, давным-давно. О продаже старого дома говорилось очень много, но всем казалось, что дальше разговоров дело не пойдет.

В положенное время у Клер стали прорезаться зубки. И совсем как до нее Белла и Лотти, она сосала набухшими деснами твердые ручки старого «буйволова» кресла. Занималась она этим делом, понятно, только в тех случаях, когда сидела на руках у тети Шарлотты. Лотти и Чарли вывели из употребления этот обычай, как в высшей степени негигиеничный.

– Чепуха! Ты и Белла сосали старого «буйвола», пока все зубы не прорезались, и обе, слава Богу, живы и здоровы.

Чарли приходила ежедневно – иногда по два раза в день – навещать малютку. Она была ею совершенно очарована, сделалась ее рабой и постоянно хотела катать ее в шикарной английской колясочке по Прери-авеню, не обращая внимания на протесты Лотти. Та предпочитала, чтобы девочка больше спала или дышала свежим воздухом в мирной тишине садика за домом. Конечно, Чарли нашла поддержку в лице тети Шарлотты.

Чарли говорила:

– Ну ты посмотри только, какая у нее мордочка в этом капоре! Все на улице останавливаются полюбоваться ею, а я начинаю хвастать. Вчера я сказала одной даме, что это моя девочка. Я ожидала, что она скажет: «А вы так молоды!», но она промолчала.

Тетя Шарлотта говорила:

– Нет, что за дурацкая мода – не разговаривать с детьми и не носить их на руках! Они могут вырасти идиотами. Как, по-твоему, могут они чему-нибудь научиться? Лежат себе, как истуканы, или ревут до потери сознания. А все, что им нужно, – это немножко нежности и ласки… Она хочет, чтобы старая тетушка побаловалась с ней да поиграла, правда? – обращалась старушка к ребенку.

Клер была прелестной, нежной, как лепесток розы, крошкой, и восьми месяцев от роду уже обладала неуловимым качеством, известным под именем «стиль».

– Она из тех девчурок, – сказала Чарли, – которые нарядны и в ночной фланелевой кофточке.

– Ах, эти француженки! Шик – вот что у нее есть!

Французская речь Чарли была скудным, заплетающимся языком американки, окончившей колледж, но она настойчиво обращалась к Клер по-французски, к полному восторгу этой молодой особы, поглядывавшей на нее широко раскрытыми глазами.

Одна из больших комнат второго этажа была заново отделана, заново меблирована и превращена в детскую. Почти ежедневно в шесть часов вечера здесь можно было застать Лотти, Чарли и тетю Шарлотту. Шестичасовая бутылка молока была чрезвычайно важным, жизненно необходимым делом. Она непосредственно предшествовала отходу ко сну. Она должна была быть выпита из каких-то высших диетических соображений в полном покое. Все трое в сумерках разговаривали вполголоса, наблюдая за Клер, лежавшей в маленькой кроватке. Клер с восторгом тянула молоко из бутылки, поглядывая на них круглыми глазками. Она сосала с невероятной энергией и с почти сказочной быстротой поглощала содержимое бутылки, если только за ней не следили самым внимательным образом.

И в этот вечер, как всегда, разговор вертелся вокруг ребенка. Разговор тривиальный, но в то же время такой важный.

– Она так быстро растет, что опять нужно удлинить ее платьица и купить несколько пар чулок. Пятки тех, в которых она приехала, уже приходятся ей на середину ступней.

– Лотти, посмотри! Она засыпает. А, опять проснулась и засосала, как бешеная! То отвалится в полудреме и закатит глазки, то опять спохватится и примется за дело. Никогда в жизни не видала такой сони! Спит день и ночь – и все тут…

Тетя Шарлотта предалась воспоминаниям:

– В те времена, когда ты и Белла были маленькими, дети носили длинные платья – настоящие шлейфы с тысячью складок – и бесконечное количество нижних юбочек, фланелевых и полотняных. Няньке приходилось часами вас одевать. А теперь, кажется, чем меньше на них надевают, тем здоровее они становятся.

Чарли сидела на полу по-турецки, прислонившись спиной к старому пузатому креслу.

– Скажи, Лотти, как обращаются с детьми во Франции? Там, я слышала, их до сих пор страшно кутают и пеленают. Что было на нашей малютке, когда ее нашли?

Лотти подошла к кроватке и тихонько взяла бутылку. Клер опять закатила глазки.

Тетя Шарлотта, сидя в кресле у окна, наклонилась вперед. Ее дрожащий указательный палец чертил круг за кругом по черному шелковому колену.

– Да, Лотти, скажи, в чем была бедная брошенная крошка?

– Право, я… я не помню, тетя Шарлотта!

Она тщательно подоткнула одеяльце со всех сторон. Клер спала крепким сном, сжав кулачки высоко над головой, как спят здоровые младенцы. Лотти постояла над колыбелькой, вглядываясь в спящего ребенка. Старая-старая девственница в кресле у окна и молоденькая девушка, сидевшая по-турецки на ковре, пристально смотрели на нее. Тихая, мирная атмосфера детской вдруг показалась насыщенной электричеством. Малютка зачмокала губами Чарли выпрямилась, не сводя глаз с Лотти.

– Лотти, помнишь моих пятерых… мои пять… – Она осеклась и подавила рыдание, потом вскинула голову. – У меня они еще будут!

Тогда тетя Шарлотта выразила словами мысль, которая бродила у всех трех женщин.

– Ты хочешь рассказать нам о нем, Лотти? Расскажи!

Страх вспыхнул в глазах Лотти, когда она перевела взгляд с лица тети Шарлотты на Чарли. Но от того, что она там увидела, страх исчез, как дым, и она вздохнула с облегчением, с огромным, великим облегчением.

– Да!

– Ну тогда расскажи!

Но Лотти еще колебалась минуту, пристально всматриваясь в них.

– Вы обе знали… все это время?

Тетя Шарлотта кивнула. Но Чарли слегка покачала головой.

– Нет, до последней минуты… Но что-то в твоем лице, когда ты стояла, глядя на нее…

Лотти подошла к тете Шарлотте и села в низенькое кресло у ее ног. Чарли, как краб, переползла комнату и умостилась около Лотти, облокотившись о ее колено. В старом доме было тихо-тихо. Слышалось ровное дыхание ребенка Лотти заговорила приглушенным, но ясным голосом: чтобы не потревожить сон ребенка, но и чтобы тетя Шарлотта могла услышать. Можно было бы перейти вниз или в другую комнату, но они остались здесь. Три женщины сидели в полутемной детской.

– Мы встретились… я познакомилась с ним в Париже через несколько дней после приезда. Он приехал во Францию в начале войны в качестве корреспондента, затем возвратился в Америку и записался добровольцем. Война была ему противна, как каждому мыслящему человеку, но он говорил, что должен был пойти. Мы… мы сразу полюбили друг друга. Никогда раньше я не встречала такого человека. Я и не знала, что такие есть на свете. То есть, пожалуй, знала но никогда они не попадались на моем пути. Был он только младшим лейтенантом. Вообще, в нем не было ничего похожего на начальника. Он так и говорил, что не умеет командовать и терпеть не может муштровки. Ему было тридцать семь лет. Познакомила нас Винни Степлер, она знала его еще в те дни, когда он, совсем молодым человеком, начинал свою карьеру репортера в Чикаго. Потом он переехал в Нью-Йорк. Ну и вот, первую неделю, когда я ждала отправки на фронт, он, Винни и я – вы знаете, она меня встретила в Париже, – мы повсюду бродили вместе, и это было чудесно! Просто не передать!.. В Париже рвались снаряды, но запуган он не был. Улицы, парки, рестораны были полны народу. Вы не можете себе представить, каким наслаждением для меня было бродить с ним по Парижу. Он относился ко всему, как сущий ребенок. Мог одинаково восхищаться гравюрой в окне магазина, соусом в ресторане, заходом солнца в Булонском лесу. Как сумасшедшие, хохотали мы над всякой чепухой, над разными шутками, которые не показались бы смешными человеку постороннему. Я знала только одного, похожего на него: это был тот мальчик… ну, когда я училась в Армор-колледже… Тогда мне было восемнадцать, с тех пор я его не встречала. Теперь он важная персона. Но он обладал теми же качествами. Кажется, это называется чувством юмора, но это гораздо больше, шире. Это самая чудесная вещь на свете, и если она у вас есть, вам не нужно ничего другого… Четыре месяца спустя он был ранен. Ранен не тяжело. Шесть недель он провел в госпитале. В течение этого времени я с ним не видалась. Потом он вернулся на фронт. Мы с ним постоянно переписывались. Не знаю, как мне вам объяснить то состояние, в котором… в котором… Чарли подняла на нее глаза.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать. То состояние… состояние духа, которое овладевало там порядочными людьми, порядочными девушками. Да?

– Да. Ты это понимаешь?

– Ну, я могу себе представить…

– Нет, не можешь! Колебались вековечные устои, и мы, бывшие там, это чувствовали. Казалось, все то, что мы считали таким важным и существенным, не имело уже никакого значения. Жизнь ничего не стоила. Город, красовавшийся сегодня, завтра становился кучей кирпича. Дни смешались с ночами. Ужас и труд. Полное истощение и истерия. Многие из нас, находившихся там женщин, никогда не знали свободы. Самой обыкновенной свободы – думать, желать, действовать. Мужчины тоже годами тянули свою лямку. Война, знаете, это не только убийства и искусство выигрывать сражения – это нечто большее. Война что-то делает с каждым человеком, это какой-то химический процесс, перерождающий человека в корне. Но реакция не всегда бывает чистой… Как бы вам это объяснить… Вокруг меня происходило много такого… в особенности с более пожилыми и серьезными с виду девицами. Например, была у нас одна девушка – она служила раньше библиотекаршей в одном из маленьких городков Мичигана. Она рассказывала мне, что у них в библиотеке некоторые книги помещались в так называемой «Преисподней». Эти книги выдавались не всем и не стояли на полках для публики. Говоря о них, она сразу превращалась в библиотекаршу и поджимала тонкие, бескровные губы. Вы так и видели ее, восседающей за своим письменным столом с карандашом в руках и отказывающей какой-нибудь школьнице в выдаче «Дженни Герхард». И вот она была уволена и выслана на родину за то, что начальство называло «развратным поведением»… Я только хотела объяснить вам положение вещей… Он получил трехдневный отпуск. Винни Степлер была в то время в Париже. Мы условились, что я тоже постараюсь взять отпуск и мы встретимся там втроем. Винни занимала маленькую квартирку в две комнаты за Сеной – ведь она провела во Франции почти целый год. Консьержка меня знала. Когда я пришла туда, Роберт уже ждал. Винни оставила записку – редакция послала ее в Италию. Она предоставила квартиру в мое распоряжение. Мы провели там вдвоем три дня… Я не оправдываю себя. Мне не в чем оправдываться. Это были самые счастливые дни моей жизни – и навсегда ими останутся… Знаете, два сорта людей дают миру лучших солдат: во-первых, люди типа мясников без нервов и без фантазии, и, во-вторых, тонко чувствующие люди, которые страшатся боя, ненавидят войну и становятся храбрыми и даже героями из боязни прослыть трусами… Он с отвращением возвращался туда, хотя ни разу этого не сказал… Он был убит десять дней спустя… Я уехала на некоторое время в Швейцарию, когда узнала, что я… Винни была со мной… Чудесная женщина! Если бы не она, я умерла бы, пожалуй… Первое время я и хотела… Но не теперь! Нет, теперь я не хочу смерти!

Снова настала тишина. Слышалось только легкое, мерное дыхание ребенка.

Дрожащий указательный палец тети Шарлотты чертил круги по колену – круг за кругом, круг за кругом. Густые черные брови собрались в складку. Вся в черном, она казалась древней провидицей.

– Вот как!

Она медленно встала и подошла к колыбели. С минуту она молча стояла над ней.

– Это честная ложь, Лотти, ложь во спасение! Стой на этом ради нее. Она пришла в мир, перевернувшийся вверх дном. Может быть, ей предстоит доделать то, чего не сделали мы, «трифтовские девицы» Ей суждена работа. Тяжелая работа!

Лотти наклонилась в темноте.

– Я никогда не стану ей поперек дороги. Она непременно будет свободна! Я ни в чем не буду ее стеснять. Ни словом, ни взглядом, ни мыслью. Вот увидите!

– Наверное, так и будет, Лотти. Но уже без меня, я этого не увижу. И не жалею об этом. Я едва ли хоть раз за всю жизнь тронулась с места, где родилась, но я видела мир. Я видела мир. Да.

Тетя Шарлотта направилась к двери своей медленной твердой походкой. Она удалялась по коридору, и ее черные шелковые юбки мягко шуршали Лотти поднялась, открыла окно и впустила волну холодного весеннего воздуха. Затем они с Чарли на цыпочках вышли из комнаты, остановившись на минуту, рука в руке, у колыбели. Тишину детской нарушало лишь нежное дыхание ребенка.

Загрузка...